Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

Глава 10

Мокрый сумеречный снег тяжелыми хлопьями валил на Театральный проезд, превращая мостовую в рыжеватое месиво под колесами редких троллейбусов. За тяжелыми портьерами Большого гремела вечерняя оркестровая репетиция: глухие удары литавр и тревожный вой валторн долетали даже в темный проулок за декорационными сараями, где в сугробах по колено мерз капитан Громов.

Костя дежурил у пожарной лестницы уже четвертый час. Скулы ломило от промозглого ветра, разбитый нос ныл и пульсировал, а единственным развлечением оставалось разглядывание выбитых из пачек папиросных окурков в снегу. Капитан был зол как черт: кабинетная теория Платонова про профессоров и отдельное жилье казалась разведчику слишком заумной, а время, отмеренное полковником Дроновым, утекало сквозь пальцы, словно вешняя вода.

И вдруг в узком проходе между складом бутафории и котельной мелькнула приземистая фигура.

Человек двигался торопливо, воровским шагом прижимаясь к кирпичной кладке и поминутно оглядываясь через плечо. На нем была надета засаленная стеганая куртка-москвичка, драный заячий треух, завязанный одним ухом назад, а под мышкой подозрительный субъект бережно прижимал пузатый продолговатый сверток, укутанный в кусок грубой дерюги.

Грач мгновенно подобрался, позабыв про ноющие кости. Выждав, пока незнакомец поравняется с штабелем фанерных щитов, разведчик бесшумно шагнул из темноты, перекрывая дорогу к Неглинной:

– Куда лыжи навострил, сокол? А ну замри, пока я тебе второе ухо к шапке не пришил!

Парень в москвичке от неожиданности тонко взвизгнул, выронил сверток в сугроб и попытался сигануть через чугунную ограду во двор. Но уйти от фронтового разведчика по мокрому снегу было затеей пустой: Костя в два прыжка настиг беглеца, ухватил за засаленный воротник и с размаху припечатал носом в промерзшие доски забора.

– Пусти, дяденька! За что⁈ – заверещал задержанный, бессмысленно колотя валенками по брусчатке. – Свои мы, театральные!

– Я тебе покажу «свои», упырь подвальный! – Громов ловко завернул парню руку за спину, защелкнул браслет наручников и второй рукой пошарил по глубоким карманам его куртки.

Пальцы капитана нащупали что-то твердое, узкое и холодное. Костя рванул полу куртки и выдернул на свет длинный чехол из потертой черной кожи. Щелкнула ветхая застежка, и в свете тусклого дежурного фонаря блеснули три полированных лезвия: набор немецких опасных бритв золингеновской стали с костяными ручками. Острейшие, правленые на ремне клинки тонко звякнули в ночной тишине.

Грач аж крякнул от яростного восторга, сплюнув табачную крошку на снег:

– Попался, гад… Вот они, бритвы твои заветные! Сам пришел, прямо в лапы!

Подхватив обмякшего от ужаса парня под мышку и подобрав из сугроба брошенный сверток, капитан потащил добычу к углу, где дежурила машина.

Через двадцать минут в четвертом следственном кабинете на Петровке стоял такой звон, словно в посудной лавке опрокинули стеллаж с графинами.

Громов с победным грохотом швырнул кожаный футляр прямо на зеленое сукно стола перед Платоновым и Верой. Следом на сукно с глухим металлическим стуком опустился извлеченный из дерюги продолговатый предмет – трехлитровая стеклянная оплетенная четверть, заткнутая деревянным чопом и залитая по горлышку свежим сургучом.

– Получите и распишитесь, товарищи теоретики! – выпалил Грач, сияя единственным незаплывшим глазом и срывая с головы мокрую кепку. – Взял с поличным у черного выхода Большого театра! Прятался по щелям, пытался рвануть в сторону Кузнецкого. Звать Гусевым Семеном, числится помощником старшего осветителя на главной сцене. В кармане – три золингеновские бритвы, заточены так, что муху на лету пополам режут! Волос ему резать сподручно, а? Ну что скажешь, Леха? Кто там у тебя был – профессор в бобровом воротнике? А вот он, наш профессор, в москвичке и с бритвами в зубах!

Задержанный, щуплый вихрастый парень лет двадцати двух с испуганными водянистыми глазами и перепачканными сажей щеками, сидел на табурете для допрашиваемых, вжав голову в плечи. Руки его, скованные наручниками, мелко дрожали, выбивая дробь о колени, а из расквашенной при задержании губы сочилась тонкая струйка крови.

Вера Николаевна медленно придвинула к себе футляр, осторожно приоткрыла створку и взглянула на тонкие лезвия. Ее бледное лицо оставалось напряженным, но в глазах мелькнуло сомнение:

– Гражданин Гусев, вы понимаете, по какому поводу задержаны органами внутренних дел и прокуратуры?

– Понимаю, гражданочка начальник… – всхлипнул парень, шмыгая носом и размазывая грязь по лицу. – Все понимаю. Бес попутал, Христом богом клянусь! Первый раз на дело пошел, до этого ни капли не брал, спросите у завхоза! Мамка в деревне под клещевой тиф попала, лекарства надо купить, корову кормить нечем… Не губите, товарищи начальники! По Указу от сорок седьмого не подводите, там же червонец лагерей сразу выпишут!

Платонов, до этого молча стоявший у окна и разглядывавший ночную Москву, медленно повернулся. Старлей подошел к задержанному, опустился перед ним на корточки и внимательно вгляделся в лицо парня.

Никакого признака мании. Ни ледяной отчужденности, ни нарциссического превосходства, ни садистского блеска в зрачках. Перед сыщиком сидел обыкновенный, насмерть перепуганный советский пацан из рабочей слободки, который дрожал мелкой дрожью от одного вида прокурорской формы. Алексей перевел взгляд на руки парня: ногти сбиты, под ними въелась неистребимая черная копоть от угольных электродов дуговых прожекторов, на костяшках виднелись свежие термические ожоги от накалившихся софитов. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с криво сросшейся фалангой мизинца. Такими руками невозможно было провести филигранный срез волоса в темноте, не оставив на коже ни царапины.

Сыщик поднялся, взял со стола стеклянную бутыль, выдернул деревянный чоп и поднес горлышко к носу. Из емкости шибануло чистым, ядреным, перехватившим дыхание спиртовым духом.

– Чистый ректификат, – констатировал Алексей, возвращая бутыль на сукно. – Градусов девяносто шесть, не меньше.

– Чего ректификат? – растерялся Грач, моргнув здоровым глазом.

Платонов взял со стола одну из опасных бритв, раскрыл ее и поднес лезвие к свету настольной лампы. На самом кончике тонкой стали тускло желтели засохшие крупицы свечного воска и темные чешуйки казенного сургуча.

– Ты бритвами что делал, Гусев? – негромко спросил старлей, глядя парню прямо в переносицу. – Только говори правду, Семен. Соври хоть слово – лично сдам тебя конвойной команде по двадцать восьмой статье за соучастие в убийстве двух комсомолок.

Слово «убийство» подействовало на осветителя, словно удар дубиной по голове. Глаза парня полезли на лоб, челюсть отвисла, а лицо приобрело землистый оттенок сырой глины:

– Каких комсомолок⁈ Какое убийство⁈ Дяденька опер, вы чего, с ума посходили⁈ Я ж никого пальцем не тронул! Я ж мухи в жизни не обидел! Бритвами я сургуч с пробок срезал! На бочках со спиртом пломбы свинцовые и печати сургучные стоят, если топором ковырять – сразу видно, что вскрывали! А я тоненько, лезвием подрезал, спирт трубочкой от капельницы отсасывал, а потом назад воском заплавлял и затирал сажей!

В кабинете повисла тяжелая, неловкая тишина.

Вера Николаевна медленно опустила руку с пером на край стола. Грач замер с открытым ртом, растерянно переводя взгляд с бритв на пузатую бутыль со спиртом:

– Погоди… Какой сургуч? На кой ляд тебе спирт в театре?

– Так для софитов же! – запричитал парень, чувствуя, что смертная петля вроде бы отступает, уступая место обычной уголовке. – У нас на главной сцене двадцать четыре прожектора системы «Линза Френеля» стоят! По инструкции стекла и зеркальные отражатели положено протирать исключительно чистым авиационным спиртом-ректификатом, чтоб копоти не оставалось! Нам завхоз раз в неделю выдает по две четверти под роспись в амбарной книге! Ну мужики из бригады и придумали: полбутылки на зеркала пускать, а полторы – сливать на сторону. На Трубной площади у пивного ларька извозчики и шоферы за литр спирта по сорок рублей отваливают, как с куста! Я сегодня свою долю понес сдавать… Вот те крест, граждане начальники! Никаких баб я не трогал! Я только спирт тырил!

Костя медленно, шумно выпустил воздух сквозь зубы, сорвал с носа пластырь и в сердцах со всей дури саданул кулаком по дубовому шкафу с уголовными делами. Шкаф жалобно скрипнул.

– Твою же дивизию… – прохрипел разведчик, хватаясь за ушибленную руку. – Слесарь… Растратчик сопливый! Несуны проклятые, всю душу из меня вытрясли! А я-то думал – всё, взяли гада, завтра дырку под орден на кителе сверлить буду!

– Орден вам за это точно не дадут, капитан Громов, – устало вздохнула Вера Николаевна, убирая чистый бланк протокола допроса обратно в папку. – А вот по указу от четвертого июня за хищение социалистической собственности гражданин Гусев лет на семь в лагеря поедет вполне уверенно. Вызывайте дежурного по управлению, пусть оформляет кражу по линии ОБХСС.

Семена Гусева, всхлипывающего от облегчения, что его не расстреляют за душегубство, увели двое дежурных милиционеров.

На столе остались сиротливо лежать черные бритвы и бутыль со спиртом, распространявшая вокруг себя терпкий казенный запах. Настенные круглые часы над дверью щелкнули, передвигая стрелку: было уже почти девять вечера. Из семидесяти двух часов, отпущенных полковником Дроновым, бездарно сгорели почти целые сутки.

Платонов подошел к Косте, молча похлопал поникшего напарника по плечу и пододвинул к нему стакан с остывшим чаем:

– Не вешай нос, Грач. Отрицательный результат – тоже результат. По крайней мере, мы теперь точно знаем, что среди монтёров и технической обслуги театра нашего клиента нет. Мелкая шпана там ворует казенное добро, но на большее у них кишка тонка.

– Да плевать мне на монтёров, Леха! – с горечью выдохнул Громов, отхлебнув темную жижу из стакана. – Время уходит! Завтра утром Дронов на ковер вызовет, спросит: «Где убийца, старлей?». А мы ему что покажем? Бутылку ворованного ректификата и сопливого пацана из осветительского цеха? Нас же с говном сожрут, понимаешь ты это⁈

– Понимаю, – ровно ответил Алексей, доставая из кармана папиросу и разминая гильзу пальцами. – Но пороть горячку и хватать первого встречного с бритвой в кармане мы больше не будем. Мы потеряли полдня на ложный след. Значит, возвращаемся к исходной точке. Завтра с утра берем архивы Четвертого управления и военного госпиталя Бурденко. Всех хирургов с бобровыми воротниками вывернем наизнанку.

Договорить старлей не успел.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, чуть не сорвавшись с петель. На пороге стоял запыхавшийся дежурный по управлению майор Тарасов. Фуражка старого опера сбилась на затылок, китель был расстегнут, а в руке он судорожно сжимал влажный от пота листок телефонной телефонограммы.

– Платонов! Шестакова! – хрипло гаркнул майор, переводя дыхание. – Бросайте свои бумажки! Десять минут назад из Сокольников сигнал прошел! Нападение в парке, на третьем Лучевом просеке!

Вера мгновенно вскочила из-за стола, опрокинув баночку с чернилами, но даже не взглянула на расплывающееся фиолетовое пятно:

– Убита⁈

– Живая! – выкрикнул Тарасов, утирая пот со лба. – Случайный прохожий с собакой спугнул гада, тот в чащу сиганул! Девчонка без памяти, но дышит! «Скорая» из Бахрушинской уже на месте, туда же наряд из райотдела помчался! Живо в машину, орлы, она заговорить может в любую минуту!

Платонов и Грач сорвались с мест одновременно, на ходу выхватывая шинели с вешалки. Ложный след остался позади – зверь совершил первую ошибку, оставив за собой живого свидетеля, и этот шанс упустить было нельзя.

Служебная полуторка с включенной сиреной неслась сквозь ночную Москву, вздымая за собой вихри снежной крупы. Водитель остервенело жал на клаксон, распугивая редкие снегоуборочные грузовики на Стромынке, а в кузове под брезентом от каждого резкого виража гремели запасные канистры и ящики с инструментом.

Третий Лучевой просек в Сокольниках тонул в вековой, глухой темноте. Вековые сосны, отяжелевшие от налипшего сырого снега, смыкались над головой густым шатром, превращая просеку в темный коридор. В полукилометре от центрального круга дорогу перегораживала санитарная «летучка» ГАЗ-55 с тускло светящимся красным крестом на матовом стекле фонаря, а вокруг нее плясали желтые лучи аккумуляторных фонарей милицейского наряда.

Платонов спрыгнул на укатанный снег первым, едва машина затормозила. Студеный воздух, напоенный смолистым сосновым духом и металлическим запахом бензиновой гари, мгновенно выстудил шинель.

– Где пострадавшая? – на ходу бросил Алексей подбежавшему сержанту в овчинном постовом тулупе.

– В санитарке, товарищ старший лейтенант! Фельдшер кислородную подушку к ней приладил, дыхание восстанавливают. Спас ее гражданин вот этот, – сержант махнул рукавицей в сторону обочины.

Под высокой сосной переминался с ноги на ногу сухощавый пожилой мужчина в брезентовой охотничьей куртке и подшитых валенках. На поводке из сыромятной кожи рядом с ним глухо порыкивала рослая восточноевропейская овчарка с густой седеющей холкой, нервно стригущая ушами в сторону темного соснового бора.

– Вы обнаружили? – к мужчине подошла Вера Николаевна, раскрывая планшетку.

– Я, дочка, – негромко, размеренно ответил охотник, потрепав пса по загривку. – Прохоров Матвей Савельич, с калибровочного завода, на пенсии. Мы с Верным перед сном завсегда здесь круг даем, воздух больно хорош. Вон у той березы почуял он неладное. Рванул с поводка, залаял дурным голосом. Гляжу в темноту – у скамейки шевеление. Человек в темном над девчонкой нагнувшись стоял, одной рукой за шею держал, а во второй железяка блеснула. Я заорал: «Стой, стрелять буду!», хотя ружье-то дома в сейфе. Верный кинулся с рыком. Душегуб этот оглянулся, испугался пса, бросил ее прямо в сугроб и чесанул через кусты в сторону Путяевских прудов.

– Разглядеть его успели, Матвей Савельич? – быстро спросил подоспевший Грач, светя карманным фонариком в темноту чащи.

– Какое там разглядеть, сынок, темень – хоть глаз коли. Высокий, плотный, пальто на нем добротное, длинное, вроде как с меховым воротником, и шапка темная, меховая. Бежал не по-молодецки, тяжело, но споро, снег под ним трещал. Верный за ним сунулся было, да запутался в малиннике, там бурелом старый.

– Костя, бери сержанта и фонари, дуйте по следам к прудам, – скомандовал Платонов. – В чащу без оглядки не лезьте, но шаг, размер подошвы и куда ведут отпечатки – зафиксируйте. Если вышел на трамвайную линию – ищите окурок или след машины.

– Понял, Леха, сейчас прощупаем, – Громов передернул затвор своего «ТТ» и вместе с милиционерами нырнул под низкие заснеженные ветви.

Алексей и Вера поднялись по железным ступенькам в чрево санитарного фургона.

Внутри было тесно, пахло эфиром, валерьянкой и влажным теплом от керосинового обогревателя. На брезентовых носилках, укутанная двумя солдатскими одеялами, полулежала девушка. Лицо ее – совсем еще юное, с тонкими, правильными чертами – было белым как мел, а вокруг губ и под глазами проступала пугающая синева. На тонкой девичьей шее, освобожденной от воротника вязаной кофты, наливался багровой яростью узкий, четкий след удавки. Тонкая алая ссадина чуть наискось пересекала кадык – петля соскользнула в последний момент, когда собачий лай заставил убийцу дернуться.

Возле носилок хлопотал пожилой фельдшер в застиранном белом халате, прикладывая к лицу девушки резиновую маску с кислородом:

– Тише, милая, не шевелись. Дыши ровнее, деточка, глубоко не вдыхай…

Вера опустилась на колени прямо на рифленый пол машины, бережно взяв холодную, безжизненную ладонь пострадавшей в свои руки:

– Как ее зовут, доктор?

– Лаврова Катя, девятнадцать лет, – тихо отозвался фельдшер. – В сумочке студенческий билет училища Большого театра нашли. Повезло девочке, чудо господнее. Минутой позже – и гортань бы переломил. Говорить ей сейчас трудно, голосовые связки сдавлены, но в сознании.

Катя медленно открыла глаза. Зрачки ее, расширенные от пережитого смертного ужаса, метались по брезентовым стенкам фургона, пока не остановились на сосредоточенном, спокойном лице Платонова, склонившегося над ней.

– Катя, – Алексей заговорил негромко, низким, ровным голосом, в котором не было ни капли милицейской суеты – только уверенная тяжесть взрослого, сильного защитника. – Все кончилось. Вы в безопасности. Вокруг вас свои, советская милиция. Вас никто больше не тронет. Вы меня слышите?

Девушка слабо, едва заметно качнула головой. Сухие запекшиеся губы приоткрылись, дыхание вырвалось с хриплым, свистящим клекотом:

– Он… сзади… подошел…

– Не торопитесь, – Платонов осторожно накрыл ее пальцы своей теплой шершавой ладонью. – Вспоминайте не страх, Катя. Вспоминайте детали. Как он оказался рядом?

– Я… шла от остановки через аллею… – шепотом, преодолевая мучительную боль в горле, выдавливала девушка. – Он догнал… шагов почти не слышно было, мягко ступал. Спросил… который час. Голос такой… вежливый, тихий, культурный… как у профессора на лекции. Я полезла за часиками в сумочку… а он накинул шнур…

Слезы покатились из ее глаз, оставляя чистые дорожки на перепачканных копотью щеках. Вера быстро, почти не дыша, записывала каждое слово химическим карандашом в блокнот.

– Вы видели его лицо? – мягко спросила следовательница.

– Нет… воротник меховой, поднятый… шарф кашне серый до самых глаз. Только руки… – Катя судорожно вздохнула, и тело ее мелко задрожало под одеялами. – Когда он шнур затягивал, руки были прямо перед моими глазами…

– Что с руками, Катя? – Алексей наклонился к самым губам девушки. – Были перчатки?

– Да… – прохрипела она, цепляясь слабыми пальцами за рукав шинели Платонова. – Но не кожаные… и не шерстяные. Тонкие… коричневатые такие, резиновые… обтягивали пальцы до ногтей, как вторая кожа. Хирургические перчатки… ими в больницах раны зашивают…

Алексей и Вера мгновенно переглянулись. В тесной санитарке стало так тихо, что слышалось лишь шипение кислородного баллона.

– А запах, милая? – тихо, сдерживая волнение, спросила Шестакова. – Был какой-то запах? От одежды, от дыхания? Табаком пахло? Спиртом?

– Нет… табака не было, – девушка закрыла глаза, словно заново погружаясь в тот кошмарный миг у березы. – От него пахло… холодом. И еще… мылом. Очень резким, горьким мылом… больничным. Как в операционной, когда руки моют перед чисткой… Карболка…

– Карболовое мыло, – вслух произнес Платонов, чувствуя, как холодная ярость внутри него сменяется железным, охотничьим азартом. – Специфический антисептик. Им моют руки хирурги перед надеванием стерильных перчаток.

– И… еще… – Катя снова попыталась приподняться, но фельдшер мягко удержал ее за плечи. – Когда собака залаяла… он дернул рукой… из кармана пальто что-то выскользнуло и упало в снег… железяка какая-то… звякнула о корень…

– Леха! Вера Николаевна! – раздался с улицы зычный, торжествующий голос Грача.

Капитан влетел в санитарку, обдав всех морозной свежестью. Лицо разведчика пылало азартом, шапка сбилась набекрень, а в правой руке, обернутой чистым носовым платком, он бережно держал блестящий предмет.

– Глядите, чего у корней березы в сугробе откопали! – выпалил Костя, протягивая находку Платонову.

В свете лампы тускло блеснула полированная хромированная сталь. Это были медицинские хирургические ножницы с изогнутыми браншами – так называемые ножницы Купера, с закругленными лезвиями и клеймом ленинградского завода «Красногвардеец» на шарнире. На внутренней стороне кольца для пальца виднелась выбитая инвентарная метка: буква «Х» и три цифры.

– Хирургическое отделение, – медленно, чеканя каждый слог, прочитала Вера. – Инструмент из государственной операционной.

– Вот тебе и заезжие шпионы, – Алексей бережно принял платок с ножницами, чувствуя тяжесть неопровержимой материальной улики. – Он пришел сюда прямо после смены или перед дежурством. Вымыл руки карболовым мылом, натянул резиновые перчатки, сунул в карман анатомические ножницы и пошел на охоту.

Старлей повернулся к фельдшеру:

– Везите Катю в Бахрушинскую. Выставите у палаты двоих вооруженных милиционеров из райотдела, никого, кроме главврача, не подпускать. За ее жизнь вы отвечаете головой.

Они вышли из санитарки на мороз. Небо над Сокольниками уже начало выцветать, окрашиваясь в холодный пепельный цвет раннего утра. До истечения трех суток оставалось чуть больше тридцати часов, но теперь у сыщиков в руках была настоящая стальная улика, ведущая прямо за закрытые белые двери больничных коридоров.

– Вера Николаевна, – Алексей посмотрел на следовательницу, чьи щеки лихорадочно горели на морозе. – Берите Грача и поднимайте картотеку Мосздрава по учету хирургического инструмента завода «Красногвардеец». Нам нужны все клиники Москвы, куда поступала эта серия. Круг сузился до предела. Мы идем в больницы.