Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 36 страниц)

Глава 4

В кузове дежурного брезентового «газона», пропахшем горелым машинным маслом, стреляными гильзами и сырым ветром, было зябко до ломоты в суставах.

Машина подпрыгивала на выбоинах Бульварного кольца, и каждый толчок глухо отзывался в ребрах Алексея тягучей, дурной болью. Старлей сидел на откидной доске, привалившись затылком к деревянному борту, и безуспешно пытался оттереть подолом шинели въевшуюся в ладони кирпичную пыль. Напротив, сгорбившись и спрятав озябшие кулаки в рваные карманы плаща, покачивался Грач. Лицо капитана в сером свете осеннего полудня казалось вылепленным из золы, а в смоляном чубе застряли мелкие белые крошки от развороченного печного кирпича. Папиросу он даже не пытался зажечь – коробок промок в луже у верстака, да и руки после яростной свинцовой трескотни все еще предательски ходили ходуном.

Впереди, сквозь мутное стекло кабины, мелькали черные лакированные крылья майорского автомобиля, возглавлявшего эту странную процессию. За ними в санитарной «карете» увозили под охраной хрипящего Самоварыча с перевязанным плечом, а следом тащился автозак с помятыми бандитами и перепуганным мальчишкой.

– Пронесло ведь, Леха, скажи? – сипло, пытаясь вернуть привычную разухабистую интонацию, пробормотал Костя, сплюнув под ноги темную слюну. – Живые, при стволах, деда не дали под корень срубить. Сейчас докатимся до Петровки, оформим рапорта на горячих следах, а к вечеру нас Крид, глядишь, к наградным часам представит. Или по сто грамм наркомовских плеснет из своего заветного графина.

Платонов лишь криво усмехнулся, глядя на проплывающие мимо серые фасады Страстного бульвара. Внутри нарастало совсем другое, безошибочное профессиональное предчувствие: легкой жизни в управлении им никто не обещал, а главное испытание этого утра их поджидало вовсе не под пулями уркаганов.

Тяжелые кованые ворота Петровки, 38 распахнулись перед колонной с протяжным визгом. Во внутреннем мощеном дворе, заставленном серыми оперативными фургонами и штабными «эмками», уже вовсю кипела служебная суета. Захлопали дверцы, захрустел под сапогами конвойных гравий, послышались отрывистые матерные команды постовых, принимавших арестованных из кузова.

Майор Крид вышел из своего лимузина с несуетливой, пугающей грацией, бросил на подчиненных короткий, ничего не выражающий взгляд ледяных глаз и молча поднялся по гранитному крыльцу, бросив через плечо дежурному:

– Обоих орлов – ко мне во второй кабинет следственного крыла. И найдите Шестакову. Немедленно.

Когда оперативники, оставляя за собой на паркете грязные следы засохшей глины, ввалились в просторную комнату с высокими лепными сводами, следователь прокуратуры уже находилась там.

Вера Николаевна стояла у массивного дубового стола с идеальной, вымученной годами балетных или гимназических классов осанкой. Ее форменный шерстяной жакет был застегнут на все пуговицы до самого горла, на крахмальном белом воротничке не виднелось ни единой пылинки, а темно-русая коса лежала на плече с геометрической строгостью. Перед ней ровной стопкой высились чистые бланки допросов, тускло поблескивала чернильница из тяжелого уральского змеевика, а в раскрытой картонной папке ровными рядами лежали подшитые протоколы.

Увидев вошедших, девушка медленно подняла глаза. В ее взгляде не было ярости или бабьей истерики – в нем горел такой холодный, выверенный, академический огонь презрения, что Грач, уже набравший в грудь воздуха для дежурной шутки, внезапно поперхнулся и замер у порога.

– Закройте дверь с той стороны, Громов, – негромко, но с поразительно отчетливой артикуляцией произнесла Вера. – И встаньте оба к стене. Не смейте садиться на стулья в таком непотребном виде.

Оперы переглянулись. Алексей благоразумно прикусил язык, чувствуя, как под козырьком фуражки начинает пульсировать задетая рана, а Костя попытался расправить помятые плечи:

– Верочка Николаевна, вы бы тон сбавили. Мы, между прочим, с передовой вернулись. Взяли оружейника Горбатого, отстреливались до последнего патрона, банду рассеяли…

– Замолчите, капитан, – с леденящим спокойствием перебила его следовательница, даже не повысив голоса, но каждое ее слово упало в тишину комнаты тяжелой свинцовой пломбой. – Потрудитесь придержать ваш дешевый бульварный пафос для завсегдатаев Марьиной Рощи. С передовой они вернулись… Герои социалистического труда, покорители подворотен.

Она сделала два неторопливых шага вперед, заложив тонкие руки за спину, и остановилась прямо перед мужчинами, смерив обоих взглядом от стоптанных сапог до пыльных бровей.

– Я сейчас в течение трех минут изучала первичную телефонограмму с места происшествия, – продолжила девушка, и ее голос звенел, словно натянутая рояльная струна. – И у меня, как у представителя надзорного органа юстиции, волосы дыбом встают от дремучего, пещерного авантюризма двух кадровых сотрудников Московского уголовного розыска. Скажите мне на милость, товарищ Громов, на каком юридическом основании вы, получив непроверенную оперативную наводку от криминального элемента, не поставили в известность руководство, не завели учетную карточку разработки и вдвоем, словно пара пьяных махновцев, отправились штурмовать жилой сектор?

– Время поджимало, – буркнул Грач, отводя глаза в сторону массивного сейфа. – Дед на лыжи вставал, ушел бы в область…

– Время у него поджимало! – Вера скрестила руки на груди, и ее бледные щеки тронул едва заметный гневный румянец. – Статья сто одиннадцатая Уголовно-процессуального кодекса написана кровью советских граждан, капитан, а не для того, чтобы вы подтирали ею полы в полуподвалах! Вы заявились на объект без ордера на обыск, без санкции прокурора, без понятых. Вы вскрыли частное помещение с применением грубой физической силы. И что дальше? Вы спровоцировали встречный огневой контакт в густонаселенном жилом квартале Москвы при свете дня!

Она резко повернулась к Платонову, и Алексей почувствовал себя школяром, которого вызвали к доске за разбитое директору стекло:

– А вы, старший лейтенант? Вы же только выписались из лазарета с тяжелейшей черепно-мозговой травмой! У вас в личном деле черным по белому предписан строгий постельный режим. Вместо этого вы берете в руки незарегистрированное табельное оружие и лезете под пулеметные очереди. Но бог с ним, с вашим драгоценным здоровьем, если вам собственного черепа не жаль. Вы подумали о том, кого вы туда втянули?

Платонов нахмурился:

– Вы про мальчишку?

– Именно про мальчишку, товарищ Платонов! – чеканя каждый слог, припечатала Вера, шагнув к нему почти вплотную. – Несовершеннолетний Петр Соколов, четырнадцати лет, сын погибшего на фронте красноармейца. Вы использовали ребенка в качестве живого щита и приманки, не обеспечив элементарного оцепления территории! Пули разворотили забор в пяти сантиметрах от его виска. Если бы одна из очередей срезала этого несчастного подростка – вы бы кем были, товарищи офицеры? Защитниками правопорядка? Нет. Вы пошли бы под военный трибунал по пятьдесят девятой статье как должностные преступники и убийцы, и я лично подписала бы обвинительное заключение без малейших колебаний!

Грач попытался огрызнуться, нервно дернув ворот плаща:

– Мы пацана из-под шквала выдернули, между прочим! Леха его своим телом закрывал, пока те сволочи из автоматов поливали!

– А кто загнал его под этот шквал⁈ – с внезапной, сокрушительной силой хлестнула голосом следовательница, да так, что на столе тихо звякнул подстаканник. – Святой дух? Или ваша вопиющая, преступная профессиональная халатность? Вы должны были вызвать группу захвата, блокировать тупик силами двух патрульных расчетов, тихо эвакуировать жильцов соседнего флигеля и брать фигурантов на выходе, теплой компанией, без единого выстрела! Вместо этого вы устроили в центре столицы Сталинградскую битву районного масштаба!

Она перевела дыхание, не сводя с них безжалостных, горящих темных глаз. Мужчины молчали. Сказать было нечего, потому что за каждым ее словом стояла железобетонная, убийственная правота, против которой все оперские байки о «быстрой хватке» и «чутье» выглядели жалкими детскими оправданиями.

– Теперь о главном, – Вера вернулась к столу, положив ладонь на пухлую картонную папку. – Главный свидетель по делу об ограблении тишинских кассиров, гражданин Морозов по кличке Самоварыч, сейчас лежит на операционном столе в институте Склифосовского с простреленным легким и внутренним кровотечением. Шансы на то, что он доживет до вечера и сможет дать показания, хирург оценивает как один к трем. Весь ваш хваленый вещественный фонд – переплавленные заготовки и глушители – изъят с грубейшими нарушениями процессуальных норм. На протоколе выемки нет подписей понятых, само помещение мастерской наполовину выгорело от разрыва гранаты, а баллистические следы от нарезного ствола втоптаны сапогами в лужу мазута.

Она подняла на сыщиков тяжелый, исполненный горького презрения взгляд:

– Если этот старик скончается до окончания следственных действий, банда Горбатого останется на свободе. Потому что в суде любая бумага, составленная вами в этом чаду, будет признана юридически ничтожной. И убийцы кассиров уйдут от высшей меры наказания просто потому, что двум взрослым мужикам на четвертом десятке лет захотелось поиграть в лихих ковбоев.

В комнате повисла тягостная, удушливая тишина. Грач стоял, опустив голову, и угрюмо разглядывал носки своих сапог, чувствуя себя до того оплеванным и раздавленным, словно его только что публично выпороли на полковом плацу перед строем новобранцев. Алексей молчал, сжав челюсти так, что скрипели зубы: профессиональная гордость корчилась в судорогах, но возразить было нечего. Девушка разложила их на атомы сухим языком закона, не оставив от утреннего триумфа даже мокрого места.

В дверях бесшумно скрипнула створка. На пороге стоял майор Крид. Великан держал в руке свежезаваренный стакан чая в тяжелом серебряном подстаканнике, и на его холодном, точеном лице играла едва заметная, глубоко запрятанная усмешка стороннего наблюдателя, присутствующего при вполне заслуженной публичной казни.

– Вы закончили воспитательную беседу, Вера Николаевна? – негромко поинтересовался начальник отдела.

Следовательница мгновенно подобралась, аккуратно закрыла папку и коротко кивнула, сверкнув глазами:

– Закончила, товарищ майор. Требую отстранения обоих сотрудников от оперативной работы до окончания служебной проверки.

Крид медленно подошел к столу, сделал глоток обжигающего напитка и перевел свой леденящий взор на помятых сыщиков.

– Отстранения не будет, младший юрист Шестакова, – спокойно, без нажима произнес майор. – В городе стреляют слишком часто, чтобы я разбрасывался оперативниками, пусть даже такими бестолковыми и самонадеянными. Но в одном вы абсолютно правы: грязи они развели на три тома уголовного дела.

Виктор Иванович поставил стакан на зеленый суконный прибор и ткнул пальцем в сторону пустых канцелярских столов в углу:

– Значит так, орлы. До утра вы оба поступаете в полное распоряжение Веры Николаевны. Сдаете оружие дежурному. Отмываете свои бандитские физиономии. Садитесь за машинки и пишете: рапорта, объяснительные, схемы сектора обстрела и поминутный хронометраж каждого своего чиха. Если Шестакова забракует хотя бы одну запятую – будете переписывать до тех пор, пока пальцы не сотрутся до костей. А ты, Платонов, лично идешь в Склиф и дежуришь у палаты старика. Если Самоварыч очнется хотя бы на две минуты – ты зубами вырвешь у него показания по установленной форме, с понятыми из числа медперсонала. Уяснили?

– Так точно, – глухо выдавил Платонов.

– Свободны, – отрезал майор.

Когда оперы вывалились в пустой коридор и тяжело привалились к крашеной казенной стене, Грач с силой потер лицо ладонями, шумно выдохнул сквозь зубы и с тоской посмотрел на напарника:

– Ну и язва… Чистый кобальт, а не девка. Меня комбат на Одере перед всем батальоном так не полоскал, как эта пигалица с косичкой. И ведь главное, сволочь, слова поперек не скажешь – по полочкам разложила, как на анатомическом столе.

– Привыкай, капитан, – с кривой, злой усмешкой отозвался Алексей, поправляя сбившуюся набок фуражку. – Это тебе не из окопа гранаты швырять. Пошли чернила искать, защитник социалистической законности. Будем учиться писать без помарок.

В полутемном цокольном этаже управления пахло мокрой штукатуркой, серым стиральным мылом и застоявшимся паром из котельной. Из широкого латунного крана, жалобно гудевшего в недрах стены, хлестала ледяная струя, с шипением разбиваясь о щербатый чугунный рукомойник.

Костя с остервенением намыливал физиономию темно-коричневым бруском «Хозяйственного», отфыркиваясь по-лошадиному и вздымая тучи белесой пены. Кирпичная сажа сдавалась неохотно, размазываясь по небритым впалым щекам темными траурными разводами, отчего капитан становился похож на шахтера, только что вылезшего из забоя после тяжелой ночной смены.

– Ну и мыло, черти его варили из еловых шишек и смолы, глаза выедает до самого затылка, – ворчал Грач, вслепую шаря ладонью по кафельной полке в поисках вафельного полотенца. – Слушай, Леха, а ведь если рассудить здраво, прокурорская-то наша права до последней точки. Мы ведь с тобой реально наворотили дел, как два пьяных пастуха на ярмарке. Нас на курсах комсостава за такое построение сектора обстрела комбат перед строем неделю строевым шагом гонял бы по мерзлой пахоте.

Алексей стоял рядом, аккуратно промокая мокрым платком засохшую корку над бровью. Рана от ледяной воды заныла сильнее, но зато из головы окончательно выветрился липкий пороховой дурман. Ребра с левой стороны уже наливались густой свинцовой синевой, напоминая о себе при каждом глубоком вздохе, однако суставы работали исправно, а пальцы держали предметы уверенно и крепко.

– Права-то она права, – отозвался старлей, стряхивая с плеч форменного кителя въедливую известковую пыль жесткой одежной щеткой. – Только если бы мы ждали ее бумажек с гербовыми печатями, Самоварыч сейчас не в Склифе под наркозом лежал, а кормил бы карасей в Яузе с парой лишних граммов свинца в затылке. Так что сопли утри, капитан. Нас не расстреляли, а значит, жизнь продолжается.

Когда опера, кое-как отскоблив грязь, пригладив вихры трофейной костяной расческой и застегнув кители на все пуговицы, поднялись на второй этаж своего крыла, в дежурке убойного отдела их встретили как родных.

Там стоял плотный, густой и невыразимо уютный табачный дым, сквозь который проступали широкие спины коллег-сыщиков. За круглым столом восседал седоусый майор Тарасов из третьей группы – грузный, неторопливый мужик с тремя рядами фронтовых колодок на просторной гимнастерке. Увидев входящих, старый опер крякнул, отодвинул амбарную книгу учета происшествий и выразительно покачал головой.

– Явились, дуэлянты соколинские, – прогудел Тарасов, пряча улыбку в прокуренных усах. – Весь главк на ушах стоит, телефоны из горкома оборвали, а они идут, гоголями вышагивают, будто знамя над Рейхстагом водрузили. Слыхали мы, как вас Шестакова в кабинете разделывала. Стены дрожали, штукатурка с карниза сыпалась!

– Дядь Миш, ну хорош травить, и так тошно, – поморщился Костя, обессиленно падая на свободный деревянный табурет. – Жрать охота так, что кишки марш «Прощание славянки» играют. С вчерашнего обеда ни крошки во рту не держали.

– Ладно, вояки, не скулите, – смягчился Тарасов и махнул рукой молодому стажеру в углу: – Васятка, организуй-ка нашим сидельцам подкрепление из каптерки. Быстро, одна нога здесь, другая там.

Спустя пять минут на край заваленного ориентировками стола опустилась тяжелая разделочная доска, на которой лежали аккуратно нарезанные, толщиной в два пальца, ломти духовитого черного хлеба с толстыми пластами соленого свиного шпика, густо пересыпанного крупной солью и алым перцем. Рядом грохнули две граненые полулитровые кружки с крутым, темно-янтарным чаем, от которого исходил ядреный дух сушеной малины и зверобоя – личный запас дежурного.

– Налегайте, соколы, – подмигнул Тарасов, придвигая газетный сверток с ядреным зеленым луком. – Подкрепитесь перед казнью. Верочка Николаевна уже два новых тома чистой бумаги со склада выписала и чернильницу до краев налила. Она вам этот штурм до седьмого пота припоминать будет.

Хлеб со шпиком показался Алексею вкуснее любого ресторанного деликатеса из его далекого прошлого. Жир приятно обжигал нёбо перцем, горячий сладкий чай разливался по жилам сытым, животворным теплом, а ноющая боль в ушибленном боку постепенно отступала на задний план. Грач молотил бутерброды со скоростью артиллерийского затвора, закусывая каждую порцию сочным хрустящим пером лука и довольно щурясь.

Однако передышка оказалась до обидного короткой.

Дверь дежурки распахнулась с сухим деревянным стуком, и на пороге возникла Вера. Без шинели, в строгом шерстяном жакете, с волосами, заплетенными в безупречную косу, она выглядела воплощением неумолимого правосудия. Под мышкой следовательница держала внушительную пачку пустых типографских бланков, а в тонких пальцах сжимала две новенькие канцелярские ручки со стальными перьями номер восемьдесят шесть.

– Закончили чревоугодие, товарищи офицеры? – осведомилась девушка ледяным, хрустальным голосом, окинув жующих оперативников взглядом полкового ревизора. – Рада видеть, что аппетит у вас не пострадал в отличие от служебного долга. Освободите дежурную часть, ваше рабочее место готово в следственном кабинете номер четыре.

Грач тоскливо подавился последней коркой, с мольбой посмотрел на Тарасова, но старый майор лишь сочувственно развел руками и уткнулся носом в регистрационный журнал, делая вид, что полностью поглощен чтением сводки по карманным кражам на Рижском вокзале.

Четвертый кабинет встретил бедолаг прохладой, запахом сырой бумаги и двумя приземистыми столами, поставленными друг против друга. На одном из них возвышалась механическая пишущая машинка «Москва» с потертыми круглыми клавишами, а на втором сиротливо стояла граненая стеклянная чернильница и стопка листов с грифом «Объяснение по существу дознания».

– Значит так, – Вера опустилась во вращающееся дубовое кресло, с легким стуком положила перед собой увесистую деревянную линейку и раскрыла конторскую тетрадь. – Капитан Громов садится за машинку. От вас требуется поминутная хронология ваших негласных контактов с агентурой за последние трое суток. С указанием оперативных псевдонимов, времени передачи информации и обоснованием, почему эти сведения не были внесены в формуляр литерного дела.

Костя с тоской посмотрел на железного монстра с клавишами, пошевелил узловатыми, привыкшими к спусковому крючку пальцами и сдавленно застонал:

– Вера Николаевна, побойтесь бога. Я ж на этой адской телеге печатаю одним пальцем, как дятел по мерзлой сосне. Да я до вечера первой страницы не одолею! Давайте я вам под диктовку наговорю, а машинистка из машбюро за десять минут нащелкает?

– Машинистки из бюро заняты материалами для прокурора города, Громов, – отрезала Шестакова, даже не подняв на него взгляда от бумаг. – А ваши художества я посторонним глазам показывать не намерена, чтобы не позорить честь муровского мундира. Будете печатать сами. В трех экземплярах, через копирку. Ошибетесь строчкой – вынимаете закладку и начинаете заново. Вопросы есть?

– Вопросов нет, есть только непреодолимое желание вернуться под автоматные очереди банды Горбатого, – пробурчал капитан, плюхаясь на стул и яростно вкручивая в валик машинки синеватый лист копировальной бумаги.

– А с вами, старший лейтенант Платонов, разговор отдельный, – Вера повернулась к Алексею, и ее строгие брови слегка сдвинулись к переносице. – Вы составляете схему боестолкновения. С привязкой к стационарным ориентирам, указанием дистанций в метрах, точек ведения огня и траекторий рикошетов. Вот вам масштабная линейка, карандаш и бланки рапортов. Начните с объяснения, на каком основании вы покинули территорию ведомственного лазарета до официального закрытия больничного листа.

Алексей сел за соседний стол, пододвинул бумагу и слегка наклонился вперед, глядя на девушку сквозь прищур ясных светлых глаз. Напряжение боя схлынуло, на смену пришла привычная мужская наглость, помноженная на природное обаяние, которое не раз выручало его в прошлой жизни.

– Вера Николаевна, – негромко произнес он бархатным, чуть хрипловатым голосом, аккуратно вращая в пальцах граненый карандаш. – А вам никто никогда не говорил, что в моменты праведного гнева вы выглядите совершенно неотразимо? Прямо как валькирия социалистической законности. Глаза горят, щеки пылают, коса эта потрясающая… Если бы преступники видели вас такой на допросах, они бы сами чистосердечные признания в трех экземплярах писали, лишь бы заслужить ваше снисхождение.

В кабинете на секунду повисла звенящая тишина. Даже стрекотание клавиш под пальцами застывшего Грача мгновенно оборвалось. Костя замер с открытым ртом, глядя на напарника с ужасом и восторгом одновременно.

Вера медленно подняла глаза от протокола. Ни тени смущения, ни девичьего румянца на ее породистом бледном лице не появилось. Напротив, темные зрачки следовательницы сузились, превратившись в два острых наконечника стилета. Она аккуратно положила авторучку на эбонитовую подставку, сложила пальцы в замок и посмотрела на Платонова с убийственной, кристальной ясностью:

– Товарищ старший лейтенант. Ваши неуклюжие кавалерийские ухаживания, почерпнутые, судя по всему, из дореволюционных бульварных романов, производят на меня ровно такое же впечатление, как вой мартовского кота на крыше прокуратуры. Вы находитесь не на танцах в парке Горького и не в привокзальном буфете. Вы находитесь при исполнении служебных обязанностей в присутствии следователя юстиции. Если вы попытаетесь еще раз заменить юридическую аргументацию дешевой ресторанной лирикой, я внесу запись о служебном несоответствии и попытке оказания морального давления на следствие прямо в ваше аттестационное дело. Вам все понятно, гражданин Казанова с пробитым виском?

Платонов замер, чувствуя, как уши начинают предательски гореть под тугой фуражкой. Отрезала так филигранно и жестко, что возразить было решительно нечего – профессионал высшей пробы, абсолютно глухой к любым сантиментам.

С противоположной стороны стола раздался подозрительный хрюкающий звук.

Грач сидел, вцепившись обеими руками в край пишущей машинки, и беззвучно трясся от душащего его хохота. Лицо капитана побагровело, из глаз брызнули слезы, а плечи ходили ходуном так, что деревянный стол ходил ходуном.

– Валькирия… – просипел Костя, тщетно пытаясь зажать рот рукавом плаща. – Слышь, Леха… Валькирия социалистической законности! Ой, держите меня четверо, сейчас лопну! Он к ней с козырей зашел, а она его, как первогодку-карманника, лицом в навозную кучу приложила!

– Громов, прекратите балаган и пишите! – строго стукнула линейкой по столу Вера, хотя в глубине ее темных глаз на долю секунды мелькнула еле заметная искорка торжества.

– Пишу, Верочка Николаевна, уже строчу вовсю! – выдавил Грач, утирая слезы и с глумливым наслаждением косясь на пунцового напарника. – Платонов, ты линейку-то держи крепче, герой-любовник. Черти траекторию своего позорного отступления. Тебе же русским языком сказали: мартовский кот ты, а не кавалер. Надо же было так жидко срезаться на ровном месте! Я этот твой подкат теперь до самой пенсии в каждой муровской курилке рассказывать буду, слово офицера даю!

Алексей тяжело вздохнул, стараясь сохранить остатки невозмутимости, поправил воротник кителя и опустил грифель карандаша на шероховатый казенный лист:

– Работай, Громов. Буквы на клавиатуре ищи, пока тебе пальцы в тисках не зажали.

– А я и ищу, – не унимался Грач, азартно клацая по тяжелым металлическим кругляшам. – Вот прямо сейчас печатаю: «В ходе негласного наблюдения старший лейтенант Платонов проявил чудеса словесной эквилибристики, но был наглухо нейтрализован бдительным следователем Шестаковой без применения табельного оружия».

Вера Николаевна лишь сухо покачала головой, вновь взяла перо и принялась с безукоризненной аккуратностью выводить ровные чернильные строчки, оставив обоих пристыженных сыщиков наедине с их скрипучими перьями, лязгающей машинкой и неизбежным, беспощадным бумажным возмездием.