Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

– Вот скажи мне, Платонов, ты же у нас умный, книжки умные читаешь, стихи знаешь… Почему так устроено? Почему Петька с его яблонями под водой лежит, Зубова с пробитой баварским кастетом головой в канаву списали, а всякая тыловая сволочь вроде Ильина шесть лет на шелковых перинах спала, золотишко силезское в подвалах плавила да рябчиков жрала? В чем справедливость-то эта наша советская? Где наше место в этом гребаном мире, если нас каждые пять лет на мясо пускают, а сливки потом крысы снимают?

Платонов глубоко вздохнул морозный воздух, глядя, как светлеет небо над Патриаршими прудами.

Вопрос Грача не был пьяным бредом. Это была та самая вечная, страшная солдатская правда, которую не печатали в передовицах газеты «Правда», но которая жгла души миллионов мужиков в шинелях от Бреста до Владивостока. И Алексей, несший в себе знание о грядущих десятилетиях, о распаде этой огромной державы, о новых войнах и новых подлостях, вдруг почувствовал простую, щемящую ясность.

– Нет в этом мире никакой отдельной справедливости, Костя, – тихо заговорил Алексей, и слова его падали в предутреннюю тишину веско, как свинцовые грузила. – Сама по себе она с неба не падает, как манна небесная. Справедливость – это не закон природы. Это то, что мы с тобой своими собственными руками делаем каждый божий день.

Громов покосился на напарника, выпуская дым сквозь зубы:

– Думаешь?

– Уверен, – Платонов вынул правую руку из кармана и посмотрел на свои пальцы, испачканные за ночь масляной краской и вином. – Петька Самойлов погиб не для того, чтобы ты сейчас на балконе сопли на кулак наматывал. Он погиб, чтобы вот эти девчонки – Люська, Клава, Тоня – могли спать спокойно, не боясь, что ночью в дверь постучат сапогом. А наше с тобой место… Наше место – в дверном проеме стоять. Между ними и теми волками, которые из подворотен лезут.

Алексей подошел к краю перил, положив ладонь на плечо Громова:

– Ильин думал, что он хозяин жизни. Думал, генеральские лампасы и золото дают ему право топтать людей. А где он сейчас? В одиночке на Лубянке ждет своего расстрельного подвала. Потому что мы с тобой не свернули. Не испугались, не продались за кусок пирога. Человек в этом мире стоит ровно столько, сколько он готов отдать, защищая слабого. Если мы сдрейфим, если Крид сдрейфит – тогда всё, труба. Тогда город сожрут. А пока мы здесь, пока у нас есть наган, патроны и злость солдатская – город будет жить. И яблони петькины кто-нибудь обязательно посадит. Пусть не он, так его племянники.

Костя долго молчал, глядя вниз, на пустынный двор.

Затем капитан с силой вдавил окурок в обледенелый кирпич парапета, шумно крякнул и вытер ладонью лицо, словно сдирая с себя остатки ночного наваждения. На губах разведчика снова появилась та самая знакомая, упрямая и наглая усмешка, с которой он ходил в разведку за «языками»:

– Сильно задвинул, старлей. Прямо как комиссар перед танковой атакой, честное пионерское. Аж мурашки по хребту побежали. Но ведь прав ты, черт языкастый. Абсолютно прав. Хрен им всем по всей морде, а не нашу Москву. Мы ее в сорок первом под Волоколамском не отдали, и сейчас уголовной швали не уступим.

Громов расправил могучие плечи, щелкнул пальцами в морозном воздухе и подмигнул напарнику:

– Ладно, философ! Рассвет занимается. Пошли в залу, пока чайник не остыл. Разбудим девчонок, пожарим яичницу с ветчиной, а часикам к десяти – на Петровку. Дронов нас, конечно, с дерьмом сожрет за самоволку, но Крид прикроет. Он сам, поди, сейчас в кабинете травяной чай с медом глушит да на карту столицы любуется.

– Пошли, капитан, – улыбнулся Алексей, распахивая тяжелую балконную дверь обратно в тепло засыпающей квартиры. – Только папиросы твои спрячь подальше. А то Вера Николаевна в понедельник носом поведет и опять лекцию о вреде курения для следственного состава закатит.

– Пусть закатит! – весело хохотнул Грач, исчезая в темном коридоре. – Мы ей за это коробочку монпансье купим и скажем, что это трофейный шведский паек!

За их спинами над крышами пробуждающейся Москвы вставало огромное, чистое, золотое солнце нового дня. Город вступал в трудовую неделю, звенели первые трамваи на стрелках, дворники шуршали метлами по тротуарам, и в этом бесконечном круговороте человеческой жизни было так много надежды, что никакие тени прошлого больше не могли заслонить свет.

Глава 27

Зима пятьдесят первого года обрушилась на Москву в ночь на двадцать шестое ноября – внезапно, глухо и беспощадно, словно артподготовка перед генеральным наступлением.

Еще накануне по лужам на Трубной площади шлепали мокрыми подметками прохожие, а к утру город исчез, утонув в белом пуховом мареве. Метель крутила такие вихри, что чугунные фонари у памятника Пушкину казались размытыми желтыми пятнами, а трамваи семнадцатого маршрута встали на Чистопрудном бульваре намертво: стрелки забило ледяной крупой, и застрявшие вагоны походили на синие скалы посреди сугробов. Дворницкие лопаты скребли по мерзлой брусчатке с рассвета, женщины в стеганых ватниках и серых платках отчаянно забрасывали обочины снегом, но белая круговерть не унималась, стирая границы между тротуарами и мостовой.

В кабинете убойного отдела на Петровке пахло ядреным антрацитовым угаром от раскаленной до вишневого цвета чугунной буржуйки, мокрым солдатским сукном и крепким чаем.

Платонов стоял у высокого арочного окна, заложив здоровую правую руку за спину. Левое предплечье, стянутое плотной повязкой, больше не стреляло острой болью, но на крепкий мороз рубец отзывался тупой, глухой тяжестью, напоминавшей о подвалах Заславского. Во рту приятно холодил мятный леденец «Театральный» – коробка в кармане заметно опустела, но к папиросам рука не тянулась даже в самые промозглые минуты дежурства.

Сзади на венском стуле, вытянув длинные ноги в начищенных яловых сапогах, покачивался капитан Громов. Грач был полон утренней лени: медаль «За отвагу» на его кителе весело поблескивала в отсветах огня, а сам разведчик старательно точил перочинным ножиком спичку, собираясь выковырять застрявшую в зубах маковую росинку от бублика.

– Чует мое сердце, Леха, по такой погоде даже воры по норам сидят да спирт сургучный глушат, – лениво пробасил Костя, щуря здоровый глаз. – В этакую круговерть на дело идти – чистое самоубийство. Следы на снегу за полверсты видно, ни один фартовый карманник перчатки с рук не снимет, пальцы к кошельку примерзнут. Красота! Сиди себе у печки, пей чаек с карамелью да отчеты полковника Дронова в трубочки сворачивай.

– Не каркай под руку, капитан, – не оборачиваясь, отозвался Алексей. – Затишье перед снегопадом – штука обманчивая. В тихую погоду всякая дрянь наружу лезет.

Дверь распахнулась без стука, с коротким сквозняком, от которого пламя в буржуйке яростно загудело.

На пороге стоял дежурный по управлению – капитан с красной повязкой на рукаве шинели. Лицо офицера было серым, фуражка съехала на затылок, а в руке он судорожно сжимал влажный от растаявшего снега лист телеграфной ленты, наклеенной на красный бланк экстренного донесения.

– Платонов, Громов, к шефу! Живо! – выпалил дежурный, даже не переступая порога. – Из комендатуры Московско-Рязанского узла пакет пришел с пометкой «Молния». Эшелон распороли.

Грач мгновенно подобрался, спичка с сухим щелчком переломилась в его пальцах, а расслабленная лень слетела с лица, словно шелуха. Алексей молча шагнул от подоконника, подхватывая с вешалки тяжелую москвичку.

В кабинете Крида стояла ледяная тишина.

Майор сидел за монументальным дубовым столом в расстегнутом шерстяном кителе. Его седая львиная грива была взъерошена, светлые водянистые глаза вперились в развернутую карту Московской области, а перед ним дымился неизменный стакан с травяным отваром, к которому начальник убойного отдела даже не притронулся.

Рядом, привалившись к сейфу, стоял бледный лейтенант войск конвойной охраны МГБ в заляпанном мерзлой грязью полушубке. На виске лейтенанта темнел свежий кровоподтек, пальцы мелко подрагивали, а офицерская планшетка на боку была распорота широким ножевым ударом.

– Заходите, орлы, – глухо уронил Крид, не поднимая головы от карты. – Слушай диспозицию, Платонов. Сорок минут назад на перегоне Люберцы – Панки сошел с рельсов хвостовой вагон спецэшелона номер шестьсот двенадцать.

Лейтенант-конвоир дернулся, словно его хлестнули шомполом по спине, и заговорил сдавленным, хриплым голосом:

– Эшелон шел из Печорлага… Особый контингент для пересылки на Вятлаг, пятьдесят четыре человека в спецвагоне типа вагон-зак. Все – законченные рецидивисты, бандюги с двадцатипятилетними сроками по указу от сорок седьмого года. На разъезде стрелочник перевел путь по ложному сигналу фонаря… Вагон завалился на бок в выемку. Метель была такая, что часовые на тормозных площадках выстрелов не услышали.

– Какие выстрелы, лейтенант? – жестко перебил его Платонов, подходя к столу. – Стреляли изнутри или снаружи?

– Изнутри… – конвоир сглотнул горький ком, глядя в пол. – Они пол под печкой пропилили заранее, еще на костромских стоянках. Ножовочные полотна им кто-то из вольных смазчиков загнал в батонах мерзлого хлеба. Когда состав лег на откос, караул в тамбуре с ног сбило. Зеки сорвали задвижки самодельными пиками из рессорного железа. Сержанта и троих рядовых конвоя… порезали прямо в тамбуре. Горло вскрыли от уха до уха. Оружие забрали: четыре карабина Мосина, два пистолета ТТ и четыре подсумка с патронами.

– Сколько ушло? – свинцовым голосом спросил Крид, медленно поднимая тяжелый взгляд на офицера охраны.

– Десять человек, товарищ майор. Все – верхушка. За ними по снегу автоматчики с собаками пошли, но пес через полкилометра скололся: они стрелочный сарай подожгли, скипидаром следы залили и ушли в сторону поселка Косино. А там дачи, лес, товарные ветки на окружную дорогу… Растворились, как дым.

Громов негромко, витиевато выругался сквозь зубы, выразительно посмотрев на Платонова:

– Десять матерых волков с винтовками посреди метели в двадцати верстах от Таганской площади. Это не шпана с вокзалов, Леха. Если они в город просочатся – здесь такая резня начнется, что сорок первый год тихим раем покажется.

Крид поднялся из-за стола во весь свой циклопический рост. Огромная ладонь майора тяжело опустилась на спинку стула, дерево жалобно скрипнуло под страшным давлением:

– Дело не просто в побеге, капитан. Этим эшелоном из Заполярья этапировали Сабира Татарина. Слыхали про такого?

Платонов быстро перебрал в памяти картотеку МУРа, но память реципиента отозвалась лишь смутным холодком. Зато Грач при этом имени заметно побледнел, пальцы его сами собой сжались в кулаки:

– Татарин?.. Тот самый, что в сорок восьмом на Колыме восстание «правильных воров» поднял? Который сучьи бараки живьем сжигал вместе со стукачами и бригадирами?

– Он самый, – Крид подошел к окну, глядя на круговерть снега за стеклом. – Сабир Валеев, он же Татарин. Три судимости за вооруженный разбой, двенадцать побегов из лагерей, на руках крови больше, чем воды в Яузе. До войны держал под собой всю воровскую Москву от Марьиной Рощи до Хамовников. В лагерях его пытались «раскороновать», переломать через колено – не вышло. Он шел сюда не просто так. Он бежал, чтобы навести свой порядок. До него дошли слухи, что столичные урки легли под «ссученных» фронтовиков и делят барыши с торговой мафией. Татарин идет резать. Резать всех, кто предал старый воровской закон.

В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина, прерываемая лишь завыванием вьюги в вентиляционной отдушине.

Картина прояснилась с пугающей отчетливостью. Лагерная «сучья война» – страшная, безжалостная бойня между ворами старой формации, отрицавшими любое сотрудничество с государством, и «ссученными» уголовниками, взявшими в войну оружие или пошедшими на службу лагерной администрации, – выплеснулась за колючую проволоку Севера. И теперь этот кровавый каток катился прямо в заснеженную Москву. Десять вооруженных головорезов, знающих каждую подворотню и каждый коллектор столицы, шли сводить старые счеты.

– Машина во дворе, – оборвал молчание Крид, застегивая китель на все пуговицы. – Лейтенант, марш в дежурку, писать объяснительную для трибунала. Платонов, Громов – со мной на разъезд. Посмотрим на этот пропиленный пол своими глазами, пока следы окончательно не занесло. Оружие проверить, патронов взять двойной боекомплект. Если наткнемся на группу Татарина в пригороде – живыми брать не требую. Стрелять на поражение. По коням!

Через пять минут тяжелая штабная «победа» убойного отдела, взметая колесами сугробы на Петровке, вылетела за ворота и растворилась в белой снежной круговерти, неся сыщиков навстречу первой лагерной буре.

К вечеру метель над Таганской площадью разгулялась с такой силой, что кованые фонари на углах едва пробивали круговерть мутными желтыми пятнами. Снег наметало выше колена, полуторки буксовали у перекрестков, а редкие пешеходы жались к стенам старых купеческих двухэтажек, натягивая воротники до самых шапок.

Штабная «победа» с визгом тормозов вломилась в сугроб у чайной треста столовых Ждановского района – приземистого кирпичного строения в тупике за товарными путями Рязанского направления.

Возле крыльца, переминаясь в огромных постовых валенках, стояли двое сержантов милиции с карабинами наперевес. Завидев выбравшегося из машины Крида в расстегнутом полушубке и идущих следом оперов, старший сержант торопливо приложил рукавицу к ушанке:

– Здравия желаем, товарищ майор! Мы оцепление держим, никого из зевак не пускали, только фельдшера из райбольницы да понятых из железнодорожной конторы.

– Внутри кто? – Крид даже не притормозил, стряхивая снег с папахи.

– Начальник Ждановского райотдела капитан Сорокин. И… покойники, гражданин майор. Все там. Жуткое дело, товарищи командиры. Чистый забой.

Платонов шагнул в сени вслед за майором, придерживая левое предплечье. Запах ударил в лицо сразу, стоило отворить обитую драным войлоком дверь: густая, липкая смесь остывающего крепкого чая, пережженного подсолнечного масла, сырого табачного чада и тяжелого, удушливого духа свежей, еще не запекшейся крови.

В просторном зале с низкими сводчатыми потолками стояла мертвая, неестественная тишина. Огромный пузатый тульский самовар на раздаточной стойке уже не кипел, а лишь глухо пощелкивал остывающими медными боками. На полу между опрокинутыми дубовыми табуретами валялись разбитые граненые стаканы, растоптанные баранки и серые холщовые салфетки, пропитанные бурой жижей.

У широкого круглого стола в центре залы стоял капитан милиции Сорокин. Офицер был бледен, пальцы его нервно теребили кожаный хлястик планшетки, а на расстегнутом воротнике кителя блестели капли пота. Рядом с ним, присев на корточки с блокнотом на коленях, уже работала Вера Шестакова. Ее темный шерстяной берет лежал на краю стойки, карандаш быстро и сухо чиркал по протокольному бланку, а на тонком, напряженном лице читалась привычная для нее профессиональная, злая сосредоточенность.

– Здравствуй, Сорокин, – Крид остановился посреди залы, окинув взглядом стол. – Докладывай по существу.

Капитан тяжело сглотнул, указав рукой на тела:

– Время происшествия – между шестнадцатью и семнадцатью часами, аккурат когда метель в полную силу ударила. Чайная эта глухая, перед закрытием сюда случайные редко заглядывают, в основном шофера с перевалки да артельщики с кожзавода. Раздатчицу – бабу Клаву – нашли в посудомоечной, без памяти лежала: ее обухом по затылку приголубили, жива осталась, но показаний дать пока не может, в бреду всё. А этих… этих сняли за пару минут. Ни единого выстрела. Ни шума, ни крика. Соседний стрелочник только заметил, как из чайной трое в черных полушубках вышли и в сторону товарных тупиков припустили.

Платонов подошел ближе, опустившись рядом с Шестаковой.

Девушка подняла на него глаза – темные, бездонные, полные скрытого напряжения:

– Пятеро, Алексей. Все – наглухо. Работали узкими длинными лезвиями, скорее всего – сапожными швайками или лагерными «пиками» из кованой проволоки. Удары профессиональные, без замаха, прямо под основание черепа и в яремную вену. Они даже за оружие схватиться не успели.

Сыщик медленно перевел взгляд на убитых.

Картина была жуткой и показательной. За столом сидели пятеро крепких мужчин в добротной, совсем не лагерной одежде: синие диагоналевые галифе, хромовые сапоги на наборных каблуках, тонкие шерстяные джемперы под расстегнутыми бекешами. На столе между ними стояли две недопитые бутылки «Столичной», глубокая тарелка с солеными огурцами и веером рассыпанная колода самодельных карт-«стирок», нарезанных из журнальных обложек.

Тот, что сидел во главе стола – коренастый мужик лет сорока с рябым лицом и золотой фиксой, тускло поблескивавшей из-под оскаленных губ, – лежал щекой прямо в тарелке с огурцами. Из разорванного горла на белую скатерть натекла тяжелая багровая лужа, в которой плавала червонная дама. Рука покойника судорожно сжимала вилку с наколотым грибом.

Грач обошел стол, осторожно приподнял полу суконного полушубка рябого и присвистнул сквозь зубы:

– Ба, да это ж Петька Крюк! Знаменитая личность на Марьиной Роще! До войны щипачей на Сухаревке держал, а в сорок втором добровольцем в штрафную роту ушел, кровью смыл, до сержанта дослужился. А после Победы на Каланчевке объявился – рулил привокзальными артелями, вагоны с дефицитом пристраивал. Леха, глянь на грудь ему.

Платонов кончиком перочинного ножа отвернул воротник шелковой сорочки убитого.

На волосатой груди Крюка синела лагерная татуировка: пятиконечная звезда, пробитая штыком, и надпись полууставным шрифтом: «Служу трудовому народу!». А поперек этой звезды темнел глубокий, кривой разрез – свежий, нанесенный уже мертвому телу. Кожу вспороли крест-накрест, словно зачеркивая солдатскую отметину.

– Сучья метка, – глухо уронил Крид, заглядывая через плечо старлея. – Чистая лагерная расправа. Крюк для старых воров был первым врагом. Он автомат в руки взял, присягу принял, с лагерной администрацией корешился. По воровскому закону тридцатых годов – предал масть, «ссучился».

– А остальные кто? – спросил Алексей, осматривая карманы второго убитого – сухопарого парня с перебитыми пальцами карманника.

– Его подручные, – ответила Вера, сверяясь с набросками в протоколе. – Двое бывших фронтовиков из комендантской роты, двое с судимостями за кражи на железной дороге. Они держали под собой весь сбыт с рязанских складов. Ни один груз без их ведома не разгружался. Деньги у них не тронули – посмотрите, во внутренних карманах пачки гознаковских сотенных, золотые часы на запястьях целы. Шли не грабить.

– Шли убивать, – закончил за нее Платонов, поднимаясь с корточек.

Сыщик подошел к подоконнику, где на слое замерзшей пыли что-то темнело.

Это был кусок фанеры от ящика из-под ястычной икры. На чистой белой стороне жирным черным углем из печи была начерчена короткая, ломаная надпись:

«Здесь похоронен закон сучий. Кто к ворам спиной повернулся – тому земля пухом не будет. Сабир».

А под надписью лежал маленький, вырезанный из алюминиевой ложки лагерный кулончик в виде волчьего клыка на крученой суровой нитке.

– Сабир Татарин… – прошептал Громов, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Быстро он обернулся. Утром эшелон под Панками распороли, а к вечеру уже на Таганке людей режут, как баранов. Значит, у него в городе есть верная берлога. Есть оружие, есть наводчики.

– Не просто наводчики, Костя, – Платонов обернулся к напарнику, чувствуя, как внутри закипает холодная, аналитическая злость. – Чтобы взять пятерых тертых мужиков без единого выстрела в центре Москвы, нужно знать их привычки до минуты. Знать, в какой чайной они собираются перед сменой, кто сидит спиной к двери, кто держит прислугу. Татарину слили Крюка свои же. Те, кто испугался резни и решил переметнуться на сторону старых законников.

Крид медленно подошел к выходу, распахнул дверь, впуская в душное нутро чайной ледяной вихрь таганской метели. Снег мгновенно запорошил порог, оседая на сапогах милиционеров белыми искрами.

– Сорокин, – майор повернулся к начальнику райотдела, и голос великана зазвучал тяжело, словно набат на пожарной каланче. – Трупы упаковать, свезти в морг на Пироговку под усиленный конвой. Свидетелей прочесать до десятого колена. Если хоть одно слово про эту записку утечет в город – сниму погоны прямо перед строем.

– Слушаюсь, товарищ майор! – вытянулся Сорокин.

Крид повернулся к своим:

– Шагом марш в машину. Москва встает на дыбы, товарищи офицеры. Если Татарин начал сводить счеты на Таганке, к утру заполыхают Марьина Роща и Сокольники. Пора вводить особый режим, пока столица не захлебнулась в собственной лагерной крови.