Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Глава 29

Снег у Калитниковского кладбища не успел побелеть. Под низкими сводами полуразрушенной кирпичной водокачки, где еще с Гражданской войны стояли заброшенные чугунные баки, он был истоптан десятками тяжелых подошв и залит мерзлой копотью.

Платонов присел на корточки перед телом, придерживая полу москвички.

Мальчишка лежал на боку, поджав колени к худой груди в драном ватном пиджачке, из прорех которого клочьями торчала серная вата. Брезентовая сумка из-под «Вечерней Москвы» валялась в двух шагах, втоптанная в ледяную корку; газеты разлетелись веером, примерзнув к мокрым кирпичам. Горло Чижа было располосовано одним коротким, страшным ударом от уха до уха – кровь уже застыла плотным, темно-бордовым студнем на воротнике, а широко распахнутые остекленевшие глаза пацана смотрели в темный свод водокачки с тем безнадежным, детским удивлением, от которого у Алексея побелели костяшки сжатых кулаков.

Рядом тихо, с прерывистым вздохом опустилась на колени Вера. Девушка тронула тонкую шею мертвого связного пальцами в перчатке, отдернула руку и зажмурилась, с силой закусив губу:

– Господи… Да за что же его так? Он же ребенок совсем, Платонов… Лет четырнадцать, не больше…

– Шестнадцать ему было, – глухо, как из подвала, отозвался опер, поднимаясь на ноги. – На два года приписал, чтоб на вокзале газетами торговать позволили. Работали бритвой-опаской. Подошли сзади, пока он высматривал связного. Ни допроса, ни шума. Зарезали, как цыпленка, и бросили в сугроб.

– И забрали записку Кости? – Вера подняла глаза, полные темной тревоги.

– Если бы Костя успел передать записку, Чиж не лежал бы здесь, – Алексей обвел взглядом закопченные стены. – За мальчишкой следили. Вели от самых пригородных касс Ярославского. А Громова перехватили раньше, еще на подходе к Калитникам. Значит, явка горела с самого начала.

Из метели, оглашая окрестности кладбищенской стены надсадным скрипом тормозов, вынырнула штабная «победа».

Дверца распахнулась, и в морозный сумрак ступил Крид. Майор был в застегнутой на все пуговицы шинели, папаха нахлобучена низко, лицо застыло каменной маской. Следом из машины, тяжело отдуваясь и кутаясь в бобровый воротник казенного пальто, выбрался полковник Дронов. Замначальника МУРа брезгливо перешагнул через сугроб, скосил глаза на мертвого мальчишку и нервно дернул щекой:

– Ну вот, доигрались в конспирацию! – визгливо, срываясь на фальцет, зачастил Дронов, обращаясь к Криду. – Я же предупреждал на совещании: нельзя пускать опера без прикрытия в самое осиное гнездо! Капитан Громов пропал, связи нет третьи сутки! Где гарантия, что он жив? А если он раскололся под пытками⁈ Вы понимаете, товарищ майор, что банда Татарина теперь знает наши ориентировки и планы облав⁈

Крид медленно повернул голову. Светлые глаза начальника убойного отдела впились в лицо полковника с такой нечеловеческой, давящей силой, что Дронов запнулся на полуслове и невольно отступил на шаг, задев бампер машины:

– Громов – кавалер медали «За отвагу», полковник, – отчеканил Крид, и в голосе великана зазвенел промороженный чугун. – Он под Ржевом трое суток с перебитой ногой немецкие танки гранатами жег и рот не раскрыл. Если Костю взяли живым – он будет молчать до последнего вздоха. А вы, Дронов, вместо того чтобы хоронить боевого офицера заживо, лучше подпишите приказ о перекрытии кольцевой железной дороги.

– Никаких приказов я подписывать не стану без санкции горкома! – огрызнулся полковник, наливаясь багровой краской. – Город готовится к декабрьскому пленуму! Нам приказано не допускать паники среди населения! Никаких войсковых операций в черте столицы! Искать по линии агентуры, по вокзальным сводкам, по учетам дежурных частей! Всем оставаться на своих постах и ждать директив свыше!

Дронов круто развернулся, захлопнул за собой дверцу машины и крикнул шоферу: «На Петровку!». Автомобиль взревел мотором, взметнув фонтан серой снежной каши, и скрылся за поворотом кладбищенской ограды.

Платонов подошел к Криду вплотную. В груди опера клокотала ярость – та самая, фронтовая, когда комбат в тыловом блиндаже тянет с артподготовкой, пока разведвзвод на нейтралке захлебывается кровью под пулеметами.

– Виктор Иванович, вы же понимаете: «ждать директив» – это верная смерть для Кости. Если его взяли рецидивисты Татарина, у него нет этих суток. Лагерные волки с ментами не церемонятся. Его режут прямо сейчас, по куску вытягивая жилы.

Майор достал из кармана серебряный портсигар, щелкнул крышкой, но папиросу брать не стал. Взгляд его ушел куда-то за заснеженные кресты Калитниковского погоста:

– Официально, Платонов, я тебе приказать ничего не могу. Дронов побежал жаловаться Мальцеву, меня через полчаса вызовут на Старую площадь на ковер к секретарю по кадрам. Я связан по рукам и ногам партийной дисциплиной. Руки убойного отдела связаны.

– А мои? – негромко спросил Алексей, заглядывая майору прямо в переносицу.

Крид на секунду замер, затем медленно, с едва заметным прищуром посмотрел на старлея:

– А ты, Платонов… Ты сегодня утром подал рапорт о резком ухудшении состояния здоровья. Старое ранение плеча, постельный режим в Малом Казенном. Тебя нет на службе. Ни в сводках, ни на разводах. Если тебя с наганом в кармане прихватит комендантский патруль в воровском притоне – пеняй на себя. Я сделаю вид, что впервые слышу твою фамилию.

– Понял, товарищ майор.

– Ни черта ты не понял, старлей, – Крид сжал плечо Алексея своей тяжелой лапой так, что даже сквозь толстое сукно москвички хрустнули сухожилия. – Татарина ты по кабакам не найдешь. Он в город не сунется, пока не соберет воровскую верхушку. Но в Москве есть люди, которые знают про каждый шорох на уголовном дне. Те, кто сам боится прихода печорских волков больше, чем нашей милиции.

– Седой? – тихо спросила подошедшая Вера.

– Седой, – подтвердил Крид, отпуская руку Платонова. – Старый законник. Держит Марьину Рощу со времен нэпа. Он Татарина помнит еще сопляком с финкой. Если кто и знает, где у беглых логово – только он. Но в райотдел Седой не пойдет, за версту ментов чует. Ищи его через Соломона. И помни, Алексей: времени у тебя до первого утреннего гудка на заводах. Потом начнется резня, которую уже никакой МУР не остановит.

К полуночи Марьина Роща превратилась в глухой, враждебный лабиринт.

Здесь не было парадных сталинских высоток и асфальтированных проспектов. Вдоль кривых, заметенных сугробами переулков тянулись покосившиеся бревенчатые заборы, за которыми лаяли цепные псы, тускло чадили керосиновые коптилки в окнах деревянных бараков, а из темных прогалов между складами пахло сырым углем, перепревшим сеном и застарелым воровским страхом.

Платонов шел по Сущевскому валу, надвинув серую кепку-восьмиклинку на самый лоб. Рука в кармане грела шершавую рукоять нагана – взведенный курок давал то спокойное, волчье ощущение уверенности, без которого в здешние переулки ночью не совался даже взвод автоматчиков.

Он прочесал три шалмана: мутную чайную у Лазаревского кладбища, где собирались старые карманники-«ширмачи», полуподвальную пивную в Октябрьском тупике и бильярдную в глухом бараке артели гужевого транспорта. Везде стояла одна и та же липкая, гнетущая тишина. Урки сидели по углам, сжав челюсти, не прикасаясь к водке; глаза воров были налиты кровью и страхом. Слух о таганской бойне уже просочился на дно: город замер в ожидании лагерного реванша.

Лишь в третьем часу ночи, в сыром подвале бывшего доходного дома у Миусского рынка, старый еврей-старьевщик, трясясь от страха под дулом нагана, прошептал пересохшими губами адрес:

– Пятницкое кладбище… Старая часовня за чугунной оградой у третьих ворот. Седой ждет там. Только один иди, начальник… Если хвост приведешь – живым из Марьиной Рощи не выйдешь, там на каждом углу часовые с обрезами стоят.

Пятницкий погост встретил Платонова мертвой, призрачной тишиной.

Старые вековые вязы скрипели на морозном ветру обледенелыми ветвями, сбрасывая сухие снежные комья на гранитные плиты дореволюционных склепов. Метель над могилами крутила белые хороводы, заметая следы, а из-за покосившихся чугунных крестов тянуло запахом стылой земли и ладана.

У полуразрушенной кирпичной часовни с проваленным куполом чернели три фигуры в длинных черных пальто с поднятыми воротниками. Под полами пальто угадывались короткие стволы кавалерийских карабинов. Завидев одинокую фигуру Платонова, двое шагнули навстречу, выставив руки в карманах:

– Стой, легавый. Ствол на снег, руки за голову.

– Ствол у меня в кобуре останется, – спокойно, не сбавляя шага, бросил Платонов. Голос опера прозвучал ровно, без тени суеты. – Я пришел говорить с Седым, а не со щенками перелаиваться. А ну, позови хозяина, шелуха, пока я вам обоим уши не пообрывал.

Из тени часовни неторопливо выступил третий.

Это был невысокий, сухопарый старик лет шестидесяти в добротном драповом полупальто с каракулевым воротником и высокой бобровой папахе. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, казалось высеченным из желтого воска, а глаза – выцветшие, бледно-серые, с тяжелыми свинцовыми веками – смотрели на мир с той абсолютной, ледяной усталостью, какая бывает лишь у людей, проведших за решеткой сорок лет из шестидесяти. Пальцы старика, унизанные старыми синими перстнями с крестами и коронами, опирались на тяжелую трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы.

– Опустите волыны, дурни, – глухим, чуть дребезжащим, но властным шепотом распорядился старик. Подручные мгновенно отступили за могильные плиты. – Здравствуй, Платонов. Наслышан. Это ты в Серебряном Бору снабженцев за жабры взял? Дерзкий опер. Такие долго на белом свете не задерживаются.

– На тот свет, Седой, мы все успеем, – Алексей остановился в трех шагах, не вынимая руки из кармана. – Только ты туда вперед меня отправишься, если Татарин до рассвета доживет.

Старый вор в законе чуть заметно прищурился. На бледных губах старика мелькнула горькая, ядовитая усмешка:

– Пугаешь, старлей? Меня колчаковский трибунал в двадцатом к стенке ставил, меня в Соловках на лед голым выводили – не испугался. А ты лагерным бунтом стращаешь.

– Я не пугаю, дед, я констатирую, – Платонов сделал шаг вперед, заглядывая старику прямо в глаза. – На Таганке пятерых авторитетов зарезали, как баранов. Сегодня утром у Калитников пацана-газетчика нашли с перерезанным горлом. Татарин пришел не просто воровскую корону с тебя снять. Он пришел зачистить Москву под корень. Он считает вас всех предателями воровского закона, подстилками ментовскими. Если он поднимет лагерную шпану – через сорок восемь часов сюда войдет дивизия имени Дзержинского на танках. Перекроют заставы, блокируют Марьину Рощу, Сокольники, Таганку. Будут брать всех подряд – с наколками, без наколок, старых, малых. Погребут всю вашу воровскую малину под гусеницами, а выживших отправят на урановые рудники под конвоем без права переписки.

Седой молчал.

Ветер шевелил седые волоски, выбивавшиеся из-под его папахи. Старик опустил взгляд на серебряный набалдашник трости, сжимая его до побелевших костяшек. В глазах старого вора боролись два смертельных чувства: вековая ненависть к милицейской форме и ледяное понимание того, что офицер перед ним говорит чистую, беспощадную правду. Воровской мир старой России стоял на краю могилы, и толкнуть его туда мог один взбесившийся рецидивист из Печорлага.

– Где Громов, Седой? – тихо, с нажимом спросил Алексей. – Он у Татарина?

Старик тяжело вздохнул, выпустив в морозный воздух струю сизого пара:

– У него твой напарник, старлей. Вчера ввечеру на Каланчевке перехватили. Кто-то из бывших штрафников признал в нем петровского опера. Сабир его живьем держит. Пока держит. Хочет перед сходом на кон поставить, заставить кровью лагерную присягу подписать или кишки выпустить на глазах у братвы, чтоб другим неповадно было с легавыми знаться.

– Где они засели? Говори!

Седой поднял тяжелый, немигающий взгляд:

– А что взамен дашь, Платонов? Жизнь капитана твоего дорого стоит. Если я Сабира сдам – по воровскому закону сам сукой стану. На старости лет в предатели записаться прикажешь?

– Взамен я дам тебе тишину, – чеканно, рубя каждое слово, ответил Алексей. – Я беру Татарина и его десятку на себя. МУР не станет устраивать тотальную зачистку Марьиной Рощи. Мы не тронем твоих людей до конца зимы, закроем глаза на мелких карманников на вокзалах и дадим вам перезимовать без комендантских облав. Ты сохранишь свою масть, Седой. А город сохранит покой. Или так – или через два часа я поднимаю внутренние войска, и завтра к вечеру на твоей малине останутся одни угли. Выбирай.

Старик долго смотрел на темные силуэты кладбищенских вязов. Затем медленно, с трудом вытащил из кармана пальто клочок коричневой оберточной бумаги, на котором огрызком химического карандаша были нацарапаны две строки.

– Кунцево, – выдохнул Седой, протягивая бумагу Платонову. – За железнодорожной веткой, у поймы реки Сетунь. Старый кирпичный завод купца Шапошникова. До революции глину там месили, в войну склады артснарядов держали, а сейчас руины одни стоят. Цеха обвалились, но сушильные печи под землей целы. Там они сидят. Семь человек с карабинами и Сабир. Твой капитан в котельной привязан к чугунной трубе.

Алексей выхватил записку, пряча ее во внутренний карман москвички:

– Сколько у меня времени?

– До шести утра, – старик сжал трость и повернулся спиной к сыщику, шагая к темным воротам погоста. – В шесть часов у них сходка назначена. Сабир собирает беглых с подмосковных лагерей. Если до гудка не успеешь – найдешь своего Громова по частям на рельсах соединительной ветки. И помни наш уговор, Платонов… Воры свое слово держат. Держи и ты свое милицейское.

Старик и его тени растворились в белой метели кладбища.

Платонов остался один среди заснеженных могил. Времени оставалось меньше трех часов. До Кунцево по ночной пурге было добрых двадцать верст, а впереди лежали руины мертвого завода, где семеро лагерных волков уже точили ножи для показательной казни.

Сыщик поправил ремень нагана, надвинул кепку и быстрым, пружинистым шагом бросился сквозь сугробы к выходу на тракт. Наступал час, когда рассчитывать приходилось только на собственный свинец и верность офицерскому долгу.

До Кунцева Платонов добрался на попутном паровозе-снегоочистителе, втиснувшись в жаркую, пропахшую сырым углем и машинной гарью будку машиниста. Старый железнодорожник за две пачки «Севера» и молчаливое предъявление муровской красной книжки согласился притормозить на насыпи у разъезда Сетунь, где железнодорожная ветка делала крутую петлю над замерзшей речной поймой.

Спрыгнув с обледенелого поручня в сугроб по пояс, Алексей проводил взглядом уходящий во тьму состав, от которого в свистящую метель летели снопы багровых искр.

Ветер здесь, на западной окраине Подмосковья, гулял без преград. Свинцовые тучи висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки корабельных сосен. В полукилометре впереди, за оврагом, чернели циклопические руины кирпичного завода купца Шапошникова.

Это было гиблое место: три огромные восьмигранные трубы из темного пережженного кирпича торчали в небо обломанными перстами, перекрытия сушильных цехов рухнули еще в первые бомбежки сорок первого, а на месте кольцевых печей Гофмана зияли заваленные снегом провалы. Завод давно списали с баланса Мосгорисполкома, окрестные жители обходили руины стороной из-за глубоких карстовых шурфов, в которых по весне стояла мутная грунтовая жижа. Лучшего схрона для беглой лагерной десятки придумать было нельзя.

Платонов привалился к сосновому стволу, выждал минуту, восстанавливая дыхание.

Левое плечо под москвичкой ныло монотонно, но холод действовал лучше любого новокаина, намертво замораживая нервные окончания. Опер достал наган, проверил барабан, сдвинул кепку глубже на глаза и скользнул вниз по косогору, двигаясь по-пластунски от сугроба к сугробу, прячась в мертвых складках рельефа.

Возле рухнувшей заводской проходной метель чуть стихала, разбиваясь о глухие трехметровые стены. В воздухе, помимо запаха мерзлой глины и сырого снега, Платонов уловил едва заметную струйку жилого тепла: тянуло паленым тряпьем, смолистыми дровами и тем кислым, въедливым духом лежалого лагерного ватина, который не выветривался годами.

Опер обогнул штабель растрескавшихся шлакоблоков и замер за выступом разбитого брандмауэра.

В клубах белесого пара, вырывавшегося из треснувшей отдушины полуподвала, маячил часовой.

Уголовник топтался у пролома в стене котельной, укутанный в женский пуховый платок поверх драного армейского полушубка, с трофейным кавалерийским карабином Мосина наперевес. Рукавицы часового были засунуты под мышки, он переступал с ноги на ногу, поминутно сплевывая сквозь зубы и вглядываясь в серую круговерть метели.

Ждать рассвета было нельзя: стрелки на ручных часах Платонова показывали без двадцати пять.

Алексей выждал, пока порыв ветра с протяжным воем швырнет в лицо часовому пригоршню колючей ледяной крупы, и бесшумно, перекатом через обледенелую рельсовую колею вагонетки, сократил дистанцию.

Два шага из слепой зоны за спиной.

Здоровая правая рука Платонова метнулась вперед, захлестнув горло караульного жестким предплечьем, а левая ладонь намертво запечатала ему рот через толстую шерсть платка. Уголовник захрипел, попытался вскинуть карабин, но опер уже закрутил корпус, бросив бандита лопатками на мерзлый кирпич и одновременно вдавив колено ему в диафрагму. Короткий, безжалостный удар рукоятью нагана в висок под край шапки – и тело часового обмякло в сугробе, распластавшись тряпичной куклой.

Платонов перехватил выпавший карабин, загнал патрон в патронник тяжелым движением стебля затвора и заглянул в черный зев полуподвала.

Снизу, из глубины бывшей заводской котельной, доносились глухие голоса, перемежаемые пьяным гоготом и звоном железной посуды.

Алексей осторожно, прижимаясь плечом к осклизлой кирпичной кладке, начал спускаться по полуразрушенным ступеням.

Воздух в подземелье был густым, удушливым. Посреди огромного сводчатого зала, где когда-то стояли паровые котлы Шухова, горел костер, разложенный прямо на чугунной плите вскрытого зольника. В пламени трещали просмоленные шпалы, освещая закопченные кирпичные своды багровыми пляшущими тенями. На полу валялись пустые консервные банки из-под американской тушенки, обглоданные кости, ошметки бинтов и распотрошенные вещевые мешки конвойных.

У дальней стены, прикованный толстой амбарной цепью к чугунной трубе паропровода, сидел Костя Громов.

У Платонова внутри все заледенело.

Капитан МУРа был раздет до нательного белья – нижняя серая бязевая рубаха висела на нем кровавыми лохмотьями. Лицо Грача превратилось в сплошную багровую маску: правый глаз заплыл тяжелой синей гематомой, перебитый нос снова кровоточил, а на широкой груди разведчика темнели свежие, вздувшиеся волдырями полосы – следы от раскаленного железа. Но голова капитана не была опущена. Привалившись затылком к холодному чугуну, Костя тяжело, со свистом хрипел разбитыми губами, глядя на своих мучителей с такой дикой, бессмертной ненавистью, что даже пьяные урки опасались подходить к нему без ломика.

Вокруг костра сидели шестеро.

Седьмой – рослый детина в черном флотском бушлате с оторванными пуговицами и лагерным шрамом через всю щеку – стоял над Громовым, держа в руке длинную железную кочергу, конец которой тускло светился темно-красным жаром.

– Ну что, ментовская морда, – сипло, с издевкой тянул детина, тыча кочергой в двух вершках от лица капитана. – Будешь дальше молчать или спляшешь перед честными ворами? Сабир к шести вернется с ребятами со Сретенки, велел тебя чистеньким приготовить. Хочет посмотреть, как петровские соколы сопли на кулак мотают. Подпишешь бумагу, сука, что вас Крид к нам подослал?

Громов сплюнул кровью прямо на кованый носок сапога бандита, осклабившись кривым, страшным оскалом:

– Пошел ты… на хрен… масть лагерная… Тебя… тебя на Колыме недодушили… здесь в землю закопают… Хрен вам, а не показания…

– Ах ты падаль! – рявкнул детина, занося раскаленный прут для удара в горло.

В этот миг грохнул выстрел.

Платонов стрелял из карабина Мосина с верхней площадки лестницы, навскидку, без секунды на раздумья.

Тяжелая винтовочная пуля калибра 7,62 ударила здоровяка в бушлате точно под левую лопатку. Удар был такой страшной силы, что детину швырнуло вперед, прямо в костер; раскаленные угли брызнули снопом ослепительных искр, а кочерга с металлическим звоном отлетела к ногам Громова.

– Менты! – истошно взвизгнул кто-то у костра.

Подземелье мгновенно превратилось в ревущий ад.

Платонов не стал задерживаться на ступенях – классическое правило смершевского штурма: «Выстрел – смена позиции, задержка на секунду равна пуле в лоб». Алексей перекатом ушел за массивную опору кирпичной арки за мгновение до того, как лестницу хлестнула длинная неприцельная очередь из пистолета-пулемета.

Свинцовый веер выбил фонтаны кирпичного крошева ровно на уровне его груди, обдав лицо едкой известковой пылью.

– Окружай его! К выходу не пускать! – орал хриплый голос из темноты за котлами.

Урок оставалось пятеро. Все – матерые волки, не раз ходившие на вооруженные прорывы из оцеплений. Они мгновенно рассыпались по полумраку цеха, используя чугунные станины, обвалившиеся своды и кучи мерзлого шлака. Двое начали обходить Платонова справа, через пролом в стене, двое прижали огнем по центру, а пятый лихорадочно передергивал затвор винтовки за дальним котлом.

Алексей бросил пустой карабин – перезаряжать длинную мосинку в тесноте подвала было самоубийством.

В правой руке привычно и тяжело лег штатный наган.

Опер присел на одно колено, закрыв глаза на полсекунды, чтобы восстановить зрение после вспышек, и прислушался. В гулком эхе сводов человеческий голос всегда двоится, но звук передернутого железа не обманешь: в четырех метрах справа, за наклонной двутавровой балкой, кто-то тяжело и сипло дышал, переступая по битому стеклу.

Платонов не стал высовываться под выстрел.

Он помнил геометрию заводских цехов: балка перекрытия шла под углом сорок пять градусов прямо к чугунной станине дробилки.

Сыщик вскинул наган и дважды ударил самовзводом прямо в толстую сталь двутавра.

Тяжелые свинцовые пули с визгом рикошетировали от гладкого металла, изменили траекторию и с глухим хрустом вошли в кирпичную нишу за балкой. Из темноты донесся короткий захлебывающийся вопль – один из обходивших рухнул на колени, выронив обрез охотничьего ружья и судорожно зажимая распоротое рикошетом бедро.

Вторым номером Платонов выскользнул из-за арки, поймал на мушку второго беглеца, метнувшегося к лестнице с финкой в руке, и мягко нажал спуск.

Пуля вошла бандиту в середину груди, опрокинув его навзничь на ступени.

– Сука! Он один! Дави его числом! – взревел оставшийся главарь за котлом, вскидывая трофейный пистолет ТТ.

Двое оставшихся урок рванули на Платонова одновременно с двух сторон, пытаясь взять в клещи.

Это был решающий момент: в барабане нагана оставалось три патрона. Алексей не стал пятиться. Он резко шагнул навстречу левому нападавшему, левым локтем – невзирая на дикую боль в раненом предплечье – сбил ствол направленного на него пистолета вверх, а правой рукой в упор, почти вдавив дуло нагана в ватник бандита, спустил курок.

Глухой выстрел в упор разорвал ткань, осыпав обоих искрами. Бандит обмяк, потянув опера за собой, но Платонов уже разворачивался на пятке, встречая последнего врага.

Последний – коренастый, кривоногий уголовник с перекошенной от ужаса рожей – не стал стрелять. Он попытался метнуть в лицо сыщику тяжелую сапожную швайку, но Алексей ушел корпусом влево, как учил Веру в тире, и двумя оставшимися выстрелами впечатал свинец уголовнику под подбородок.

Тело с глухим стуком шлепнулось в золу костра.

В подземелье воцарилась внезапная, оглушительная тишина.

Лишь трещали догорающие угли, шипел выбитый пулей пар из старого фланца да с потолка мерно капала вода, оттаявшая от порохового жара.

Платонов стоял посреди зала, тяжело дыша, чувствуя, как по виску стекает струйка горячего пота пополам с сажей. Левая рука повисла плетью – швы на предплечье снова лопнули, шерсть москвички промокла от липкой крови, но пальцы правой руки еще крепко сжимали пустой, дымящийся наган.

– Леха… – донесся от чугунной трубы слабый, сиплый стон. – Ты, что ли… чертяга…

Алексей бросился к Громову, опустился на колени в золу.

Достав трофейный складной нож, он перерезал пеньковую веревку, которой цепь крепилась к трубе, и бережно подхватил обмякшее тело напарника. Костя был тяжелым, как мокрый куль с песком, кожа его горела сухим лихорадочным жаром, но здоровый глаз капитана смотрел на Платонова со знакомой, шальной и упрямой усмешкой:

– Ну ты… и копуша, старлей… Я уж думал… к Ленину в мавзолей на свидание опоздаю… Чего так долго?..

– Трамваи плохо ходили, капитан, – хрипло выговорил Алексей, стягивая с мертвого часового сухой полушубок и укутывая дрожащие плечи напарника. – Сабир где?

– Ушел… – Громов с трудом сглотнул кровь, голова его бессильно мотнулась на плечо Алексея. – В четыре утра… снялся с тремя стрелками. Сказал… на Сретенку пойдет… ментовку жечь… чтоб город на уши поставить… Надо уходить, Леха… Сюда через полчаса… их подмога нагрянет…

– Уйдем, Костя. Держись за меня.

Платонов с трудом поднялся, стиснув зубы до скрежета, закинул правую руку Громова себе на шею и рывком взвалил полуживого капитана на спину.

В глазах на мгновение потемнело от боли в раненом плече, ноги подкосились под весом двух мужиков, но Алексей устоял. Шаг за шагом, цепляясь свободной рукой за обледенелые кирпичи, он потащил напарника вверх по разрушенным ступеням – прочь из этой могилы, наружу, в спасительную и беспощадную русскую метель.