Текст книги "МУР 1951 (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Глава 14

Заснеженная Знаменка в два часа ночи казалась вымершей. Высокие сугробы, сгребенные дворницкими лопатами к цоколям старинных особняков, гасили звуки редких машин на улице Фрунзе. Метель почти улеглась, оставив в морозном воздухе лишь тонкую летучую взвесь, искрившуюся под редкими круглыми фонарями у перекрестка.

Служебный «газик» оставили в трехстах метрах, в темной подворотне Крестовоздвиженского переулка. Дальше шли пешком, прячась в глубоких тенях глухих каменных оград.

Особняк профессора Заславского прятался в глубине запущенного сада за высокой чугунной решеткой строгого ампирного рисунка. Двухэтажный дом с мезонином, тяжелыми коринфскими полуколоннами и лепным карнизом выглядел темным, слепым монолитом. Ни единого огонька в узких арочных окнах, только заиндевелые стекла тускло отражали синеву ночного неба. Лишь из высокой кирпичной трубы на скате крыши вилась едва заметная, почти прозрачная струйка дыма – в доме работала автономная печь или голландка.

Громов, припадая на ушибленную ногу, первым скользнул к чугунной калитке и тронул железное кольцо. Заперто на глухой внутренний засов.

– Через калитку не сунемся, там звонок выведен на дежурку комендатуры, – шепнул разведчик, выпуская клубы пара в поднятый воротник плаща. – Вон там, с левого фланга, за вязом забор просел. Я там в сорок четвертом пацаном за яблоками лазил, когда с госпиталя драпал. За мной, только ногами не шаркать, снег на дворе скрипучий, как генеральский сапог.

Они обогнули кирпичный угол и через брешь в кованых прутьях просочились в сад.

Сугробы здесь доходили до колен. Старые яблони и липы стояли в белых шапках, опустив узловатые ветви почти до самой земли. Под ногами хрустел наст, но Платонов ступал мягко, след в след за напарником, держа правую ладонь в глубоком кармане пальто на ребристой рукояти нагана.

Вера Шестакова шла третьей. Она дышала часто, мелко, придерживая полы драпового пальто обеими руками, и в каждом ее движении сквозило предельное внутреннее напряжение. На ступенях черного хода особняка, засыпанных свежим нетронутым снегом, следовательница остановилась, схватив Алексея за рукав шинели:

– Платонов, постойте… Вы отдаете себе отчет, что мы сейчас делаем?

– Отдаю, Вера Николаевна, – не оборачиваясь, тихо отозвался сыщик. – Мы входим в логово зверя.

– Это проникновение в жилище члена-корреспондента Академии наук без ордера на обыск и санкции прокурора города, – зашептала она, и в ее голосе прорезалась знакомая процессуальная паника. – Если внутри ничего нет, если Заславский вернется с прогулки и застанет нас с оружием в руках… это трибунал, Платонов. Десять лет без права переписки за бандитизм и служебный подлог. Крид нас не вытащит.

Алексей повернулся, мягко высвободил рукав и накрыл ее озябшие пальцы своей теплой ладонью:

– Ордер тебе выпишет тот, кто завтра утром найдет в сугробе еще один труп с отрезанной косой. Мы зашли слишком далеко, Вера. Если мы отступим сейчас из-за бумажки – кровь балерин навсегда останется на твоих погонах. Доверься мне.

Шестакова судорожно вздохнула, посмотрела в холодные, спокойные глаза старлея и медленно опустила руку:

– Господи, помоги нам… Ломайте, Громов.

Костя дважды просить себя не заставил. Выудив из нагрудного кармана две тонкие стальные спицы от трофейного немецкого велосипеда, капитан присел на корточки перед массивной дубовой дверью черного хода. Сухо щелкнул металл, в замочной скважине что-то скрипнуло, провернулось с влажным масляным вздохом, и тяжелая створка бесшумно отошла внутрь, обдав сыщиков запахом политуры, лежалых книг и сырого подвального холода.

Внутри особняка стояла мертвая, неестественная тишина, нарушаемая лишь размеренным, низким боем напольных часов откуда-то из глубины анфилады комнат.

Платонов включил переносной фонарь, прикрыв линзу шерстяным шарфом, чтобы оставить лишь узкий, тусклый луч света. Они оказались в просторной людской, переходившей в лабиринт коридоров первого этажа. Особняк дышал застывшим, законсервированным дореволюционным великолепием. Высокие лепные потолки с потемневшей позолотой, наборный дубовый паркет, глухие дубовые двери с бронзовыми ручками в виде львиных морд. На стенах темнели масляные полотна в тяжелых багетах – суровые портреты медиков в мундирах с андреевскими лентами, гравюры с латинскими подписями и анатомические таблицы середины прошлого века.

Никакого признака советского быта. Ни радиоточки, ни переходящих вымпелов, ни портретов вождей. Здесь застыл петроградский тысяча девятьсот тринадцатый год, бережно укрытый толстыми стенами от революций, войн и пятилеток.

– Гляди-ка, хоромы барские, – прошептал Грач, озираясь по сторонам и сжимая карабин наперевес. – Тут полк пехоты расквартировать можно, а он один в этих потемках бродит. Чистый Кощей над своим золотом.

– Тихо, – Алексей остановился в центре узкого коридора, ведущего под парадную мраморную лестницу.

Оперское чутье, обостренное до звериного предела, уловило нечто чужеродное в общем аромате старого барского дома. Сквозь запах сухой лаванды и политуры отчетливо пробивалась едкая, химическая нота. Кисловатый дух уксусной кислоты, тяжелый привкус гипосульфита натрия и все та же проклятая, въедливая карболка.

Сквозняк тянул снизу. Из-под низкой кованой двери, замаскированной под фальшивую дубовую панель в нише под лестницей, веяло могильным холодом.

Платонов подошел вплотную, посветил на косяк. Никакого висячего замка здесь не было – лишь аккуратная латунная защелка цейсовского производства. Опер осторожно нажал на металл, толкнул створку плечом и замер.

Вниз, в черное чрево глубокого подвала, уходили крутые каменные ступени из шершавого гранита.

– В подземелье полезем? – Громов нервно сглотнул, прислушиваясь к темноте. – Не нравится мне эта дыра, Леха. Из нее как из склепа тянет.

– Именно туда, – твердо отозвался Платонов. – Приготовьте оружие. И смотрите под ноги.

Они спустились по скользким ступеням в полукруглый сводчатый подвал старинной купеческой кладки. Толстые кирпичные стены, побеленные когда-то известью, сочились ледяной влагой. Но сырости здесь не было – по углам стояли чугунные электрические радиаторы, мерно гудевшие под напряжением, а в центре помещения высился длинный секционный стол, застеленный цинковыми листами, до боли напоминавший секционный стол в судебно-медицинском морге.

Алексей нащупал на стене поворотный карболитовый выключатель и повернул его.

Под потолком вспыхнула не обычная лампочка, а тусклый темно-рубиновый фонарь для проявления фотоматериалов. Подвал мгновенно залило зловещим, кровавым багровым светом, в котором тени предметов удлинились, превратившись в уродливые изломанные силуэты.

Вера Шестакова сделала шаг вперед и вдруг глухо, прерывисто вскрикнула, зажав рот ладонью в шерстяной перчатке.

Вся дальняя стена подвала – добрых десять метров кирпичной кладки – была сплошь затянута плотным черным сукном. А на сукне, в строгом, геометрическом порядке, рядами висели сотни фотоснимков.

Платонов подошел ближе, чувствуя, как морозная ярость стягивает виски стальным обручем.

Это была хроника охоты. Хроника методичной, хладнокровной и чудовищной слежки.

Снимки были сделаны профессиональной цейсовской оптикой с длинным фокусным расстоянием, позволявшим снимать человека с расстояния в сотню шагов так четко, что видны были даже ресницы. На десятках отпечатков мелькали темные силуэты Большого театра, заснеженные скверы, трамвайные остановки на Пушкинской площади и переулки Арбата.

Первый сектор на стене был посвящен Нине Розановой. Вот девушка выходит из служебного подъезда, кутаясь в пальто. Вот покупает пирожок у лоточницы на Неглинной. Вот смеется, глядя на витрину Мосторга. А дальше… дальше шли снимки, сделанные той же ночью в Нескучном саду. Тело на деревянной скамейке, подсвеченное магниевой вспышкой с трех разных ракурсов. Сложенные на груди руки. И крупный план – аккуратно оголенный висок со срезанной прядью волос.

Второй сектор – студентка Тамара Селезнева. Те же кадры: выход из училища, дорожка к Новодевичьему монастырю, и финальный, леденящий кровь снимок застывшей на парапете покойницы с раскрытыми остекленевшими глазами.

– Матерь божья… – сипло, сдавленно выдохнул Грач, и ствол его карабина задрожал. – Он же… он же их фотографировал перед тем, как уйти! Он любовался ими, гад!

– Не просто любовался, – Платонов посветил фонарем на массивную стеклянную витрину-шкаф, стоявший у цинкового стола.

За полированным стеклом, на бархатных подставках для анатомических препаратов, стояли три герметичные стеклянные колбы с притертыми пробками. Внутри каждой, залитая чистейшим глицерином, покоилась аккуратно расправленная прядь девичьих волос, перевязанная тонкой черной шелковой лентой. На каждой колбе белела наклейка с каллиграфической надписью фиолетовыми чернилами: дата, инициалы и группа крови жертвы.

Три колбы. Две были полными. А третья – заготовленная для Кати Лавровой из Сокольников – оставалась пустой, сиротливо зияя прозрачным стеклом.

Рядом, на эмалированном медицинском лотке, лежали те самые предметы, о которых говорила балерина: три отточенных до бритвенной остроты скальпеля с костяными ручками, моток тончайшей струны и большая банка из темного стекла с надписью «Хлорэтил для общего наркоза».

Вера Николаевна стояла неподвижно, лицо ее в рубиновом свете казалось мертвенно-серым, а пальцы судорожно впились в край цинкового стола:

– Все сходится… Боже мой, Платонов, вы были правы во всем. От первого до последнего слова. Это Заславский. Неопровержимые вещественные доказательства. Здесь хватит на три расстрельные статьи без всякого суда.

– Глядите сюда, сыщики! – внезапно позвал Громов, свесившись над столом в дальнем углу фотолаборатории. – Тут еще одна секция!

Алексей и Вера шагнули вглубь подвала.

В самом центре черного сукна, под отдельным латунным бра, находился центральный алтарь безумного профессора.

Там висели десятки фотографий Майи.

Майя на сцене в роли Авроры. Майя у балетного станка, запрокинувшая голову в изнеможении. Майя на Театральной площади у колонн Большого театра… И последний снимок, от которого у Алексея бешено заколотилось сердце.

Фотография была сделана позавчера вечером, через морозное стекло кондитерской на улице Горького. В кадре была Майя, доверчиво державшая за руку офицера в шинели с погонами старшего лейтенанта МУРа. Заславский вел их обоих. Он знал лицо Платонова, знал каждый его шаг и выжидал момента для последнего удара.

Но самое страшное лежало прямо под снимками на конторском бюро.

Там лежала раскрытая записная книжка в сафьяновом переплете с тиснением «Санупр Кремля». На плотной кремовой странице рукой профессора, тем самым каноническим петербургским почерком с наклоном в семьдесят градусов, было выведено расписание на сегодняшнюю ночь:

«Октябрь, 24. Партия завершается. Финал требует тишины и уединения, недоступных в столице. Сестра милосердия Варвара предупреждена. Подготовить операционную в Снегирях. Доставка объекта – служебным транспортом после вечернего прогона под предлогом срочной иммобилизации поврежденного сустава. Последний аккорд чистого совершенства».

– Снегири… – прочитала Вера сдавленным, прерывающимся шепотом. – Волоколамское направление. У него там загородная дача, переданная совмином в сорок шестом году.

Алексей замер, и страшная, леденящая догадка пробила его сознание, словно разрывной патрон.

«Доставка объекта… после вечернего прогона…»

Он же оставил Майю в своей комнате в Малом Казенном переулке! Он оставил ее одну, уверенный, что за глухой железной дверью ей ничто не угрожает. Но профессор знал ее адрес, знал театр, а главное – имел в руках фальшивый повод, против которого неопытная, запуганная девочка с больной ногой не смогла бы устоять! Если Заславский или его доверенные люди явились туда под видом консилиума от Липкина…

– Быстро в машину! – рявкнул Платонов так, что зазвенели стеклянные колбы на столе.

Сыщик схватил сафьяновый блокнот, сгреб в карман банку с волосами и кинулся к каменной лестнице, перепрыгивая через три ступени.

– На Покровку⁈ – задыхаясь на бегу, крикнул Грач, спотыкаясь о порог.

– На Петровку! – на ходу бросил опер, вылетая в морозную тьму барского сада. – Поднять оперативную группу, запросить волоколамский пикет и проверить дежурную сводку по моему переулку! Если он добрался до нее раньше нас – я этого упыря на куски разорву голыми руками!

Снег летел в лицо колючими иглами. Время, отмеренное трибуналом и судьбой, сгорело без остатка. Охота на ночного закройщика перешла в свой последний, смертельный эндшпиль.

У чугунных ворот на Петровке «газик» занесло юзом на обледенелой колее, и машина едва не впечаталась в кирпичную стену кордегардии. Водитель судорожно вывернул баранку, заглушил чихающий мотор, и троица буквально вывалилась из брезентового кузова на утоптанный снег.

В дежурной части стоял такой переполох, будто в здание вот-вот должны были войти передовые части вермахта. Телеграфный аппарат в углу стрекотал как оглашенный, выбрасывая на пол метры бумажной ленты. За барьером метались двое помощников дежурного с расстегнутыми воротниками, а сам майор Тарасов стоял посреди комнаты, прижимая к уху массивную черную трубку полевого коммутатора, и орал в мембрану со срывом на сиплый бас:

– Третий взвод, я тебя не слышу! Какая переправа забита⁈ Снегоочиститель туда гоните, мать вашу за ногу, из главка приказ поступил особой важности!

Увидев в дверях Платонова, за которым ввалились взмыленный Грач и Шестакова с побелевшим от стужи лицом, старый майор бросил трубку на рычаги. Лицо Тарасова сделалось серым, мешки под глазами налились свинцом:

– Алексей… беда. Полчаса назад с Малого Казенного звонил сержант Семенюк. Тот самый, которого ты на воротах выставил.

Платонова будто обухом по темени огрели. Воздух в легких мгновенно заледенел, а сердце пропустило тяжелый, гулкий удар:

– Что там?

– Увезли девчонку, – глухо, глядя в сторону, выдавил дежурный и с силой потер ладонью затылок. – Около часа ночи подкатил правительственный «ЗИС-110» с номерами спецгаража Санупра Кремля. В машине шофер, пожилая баба в белом халате и поверх каракулевого манто – сам профессор Заславский. Вышли, поднялись прямо к твоей двери. Семенюк, дурья башка, дернулся было остановить, а профессор ему в морду пропуск с золотым тиснением и депутатскую книжку сунул. Да еще прикрикнул: мол, смирно стоять, сержант, когда с тобой член-корреспондент Академии наук разговаривает.

– А Майя? – перебила Вера, шагнув к барьеру и впившись пальцами в полированное дерево. – Дверь была заперта на цепочку! Она не могла открыть чужим!

– Так баба эта, фельдшерица, в щель и заговорила, – Тарасов тяжело вздохнул, доставая измятую пачку махорки. – Сказала: «Майечка, деточка, открывай скорей, это Варвара Степановна из театральной части. С нами Арнольд Моисеевич. Старший лейтенант Платонов на задании тяжело ранен, в госпитале лежит, просил тебя немедленно привезти. И связку твою надо срочно блокировать, пока воспаление надкостницы не пошло, иначе на карьере крест». Ну девчонка в слезы, задвижку сорвала, пальто на плечи накинула – и в машину. Семенюку профессор под нос сунул направление на бланке Наркомздрава с синей печатью, написал: «Убыла для экстренной госпитализации в загородное хирургическое отделение», сел в салон и укатил.

– Твою же дивизию… – выдохнул Грач, и его здоровый кулак с глухим треском впечатался в конторку так, что подпрыгнула чернильница. – Ну Семенюк! Ну карась лапотный! Да я из него лично чучело набью и на плацу поставлю ворон пугать! Перед меховым воротником на цирлах вытянулся, вояка сопливый! Человека на убой отдал!

– Прекратить лай, капитан! – раздался от дверей кабинета низкий, ровный голос, заставивший дежурных мгновенно замереть по стойке смирно.

Из полутьмы коридора вышел майор Крид. Начальник убойного был уже в полевой офицерской бекеше на овчине, подпоясанной широким командирским ремнем, на котором висела тяжелая деревянная кобура с маузером. Никаких следов сна или усталости на его гранитном лице не было – лишь глаза отливали холодной, бритвенной сталью.

– Орать на подчиненных будешь в бане, Громов, – Крид подошел к Платонову, положив тяжелую ладонь ему на плечо. Рука майора была твердой, как дубовый брус, и эта спокойная сила немного осадила горячечную, слепую ярость, рвавшуюся из груди Алексея. – Семенюка судить не за что. Против совминовской ксивы и депутатского значка у постового милиционера рефлекс один: козырять до хруста в суставах. Заславский сыграл наверняка. Он выманил ее на твое имя, Алексей.

– Снегири, – выдавил Платонов, глядя майору прямо в зрачки. – В его тайнике на Знаменке мы нашли сафьяновый блокнот с расписанием. Там сказано: загородная дача в Снегирях. Сестра милосердия Варвара должна была приготовить операционную к двум часам ночи. У него там логово, Виктор Иванович. Если он положит ее на стол…

– Знаю про Снегири, – оборвал Крид, разворачивая на барьере дежурки крупномасштабную военную карту Московской области. – Десять минут назад я связывался с Истринским райотделом. Связи почти нет, провода оборвало налипшим снегом. На Волоколамском шоссе от Тушина до Нахабина сплошные заносы, метет так, что в пяти шагах капота не видно. Заславский выехал около сорока минут назад. На тяжелом правительственном лимузине он пройдет целину легче, чем наши легковушки, но скорость все равно не больше сорока километров в час. У нас есть шанс перехватить его до того, как он достанет инструмент.

– Товарищ майор, дача Заславского стоит не в самом поселке, – быстро вмешалась Вера, склоняясь над картой и расправляя пальцами помятый угол бумаги. – У моего отца по соседству, за оврагом, профессорский участок Академии медицинских наук. Я бывала в тех краях в сорок шестом году. Усадьба Заславского – это бывшая малая мыза управляющего имением фон Мекка. Двухэтажный кирпичный флигель с глубоким подвалом и автономной котельной, кругом глухой сосновый бор, забор в три метра с колючей проволокой. От шоссе туда ведет одна-единственная лесная просека через лощину. Если дорогу перемело сугробами, обычная машина там сядет на брюхо замертво.

– На обычной машине мы и не поедем, – жестко усмехнулся Крид, поворачиваясь к Тарасову. – Майор, выкатывай со двора командирский «ГАЗ-67» из резерва комендатуры. Тот, что с лебедкой и цепями на задних скатах. Залить полный бак и две канистры чистого бензина в кузов. Оружие – два пистолета-пулемета Судаева, цинки с патронами и осветительные ракеты. Живо!

Тарасов метнулся к селектору гаража, выкрикивая команды хриплым, простуженным голосом.

Грач уже сдергивал с пирамиды в оружейке вороненый короткий автомат ППС с откидным металлическим прикладом, деловито проверяя пружину секторного магазина:

– Вот это по-нашему, вот это по-фронтовому. Сейчас мы профессору такую резекцию устроим, вовек не забудет. Леха, ты чего молчишь? Бери второй автомат!

Платонов медленно подошел к столу, снял свой штатный наган, тщательно протер каморы барабана промасленной ветошью и вогнал семь тяжелых тупоконечных патронов, слушая сухие щелчки взводимого курка. Внутри у него все сжалось в одну звенящую, не знающую пощады струну. Он вспомнил хрупкую фигурку Майи, танцующей в луче дежурного софита под плач скрипки, вспомнил ее озябшие пальцы и испуганный детский шепот: «Алексей, скажите правду…».

Старлей перехватил автомат, загнал рожок до звонкого щелчка фиксатора и закинул ремень за спину.

– Вера Николаевна остается здесь, – глухо бросил он, не глядя на девушку. – На Петровке безопаснее. Дело мы раскрыли, доказательства собраны, дальше начнется обычная войсковая операция. Женщинам там делать нечего.

Шестакова вскинула голову, и в ее темных глазах вспыхнул такой яростный, обжигающий бунт, что даже Грач на секунду перестал возиться с затвором.

– Вы в своем уме, Платонов⁈ – сдавленным, прерывающимся шепотом выговорила она, шагнув к нему вплотную. – Кто покажет вам проезд через лощину? Вы в трех соснах застрянете в этом буране! Там три одинаковых поворота на дачи ВЦИК, свернете не туда – потеряете сорок минут, и ваша балерина останется без дыхания на столе у сумасшедшего! Я знаю каждую тропинку в этом лесу! И потом, я – процессуальный руководитель группы! Брать академика без постановления прокуратуры – значит подставить всю операцию под удар Бородина!

– Вера права, – спокойно осадил оперативника Крид, застегивая тяжелые брезентовые рукавицы. – Без нее вы до утра будете колесить по оврагам. Поедут все. Но слушай мою команду: в Снегирях закон кончается. Заславский загнан в угол, он понимает, что живым ему из этой истории не выйти. Если начнется стрельба – бить на поражение. Нам нужна живая девушка, а не протокол судебного заседания. По машинам!

Во внутреннем дворе управления уже утробно ревел форсированный мотор тяжелого полноприводного «газика». Сквозь темноту и вихри секущего снега машина казалась приземистым стальным зверем, готовым к смертельному прыжку. На колесах заднего моста глухо позвякивали стальные звенья противобуксовочных цепей, от выхлопной трубы в морозное небо валил густой сизый чад, а радиатор был заботливо укутан стеганым ватным чехлом.

Платонов помог Вере забраться на заднее сиденье, накинул на ее колени тяжелый солдатский тулуп и вскочил следом, захлопнув брезентовую дверцу на железный крюк. Рядом ввалился Громов, сжимая между коленями автомат, а за руль опустился сам Крид. Майор не доверил баранку молодому сержанту: выжимать максимум из полуторных лошадиных сил на обледенелой трассе мог только человек с железными нервами и мертвой хваткой.

– Держитесь за поручни, орлы, – бросил Крид через плечо, включая передачу с коротким металлическим лязгом. – До Снегирей сорок пять верст чистого ада. Посмотрим, чей бог сильнее в эту ночь.

Тяжелая машина рванула с места, взметая фонтаны мерзлого гравия из-под колес, и вылетела в распахнутые чугунные ворота на пустынную улицу, устремляясь на северо-запад, туда, где за глухой стеной подмосковной метели занес свой скальпель самый страшный ночной хищник столицы.