Текст книги "Шпион Наполеона. Сын Наполеона (Исторические повести)"

Автор книги: Шарль Лоран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

Берта более не плакала. Она смотрела по направлению к деревне, как будто хрупкий силуэт мальчика, бегущего к опасности, мог явиться перед нею. Она протянула руку своему старому другу, который пожал ее.

– Вы правы, добрый Родек, – сказала наконец ему Берта. – Богу угодно, чтобы наш дорогой малютка возвратился! Но не вы сказали ему отправиться. Видите ли, есть минуты, когда существа, которые более не принадлежат к этому миру, находят средство говорить с теми, кого они любили! Этого хотел, должно быть, его отец, который знает, чего мы не знаем, и видит, чего мы не можем видеть… Доказательство, что он говорил вашими глазами; доказательство, увы, что он радовался, видя, как его мальчик выказывает себя храбрым до безумия, рискуя разбить нам сердца. Это не мешало нам сегодня вечером назвать «Жаном» того, кого еще вчера мы называли Гансом!..

Суеверный бретонец побледнел, услышав эти великодушные слова. Тонкая мысль Берты подкрепила его; его печаль была та же, но угрызения успокоились. Прежде всего он, может быть, совсем не виноват, так как никто не смеет утверждать, что живущие в наших воспоминаниях освобожденные души, которые нас сопровождают, пока мы живем, во все время пути, не знают средства говорить иногда с нашими пленными душами!..

Берта была в отчаянии от мысли, что у нее теперь вместо одного существа из троих двое подвергали всю свою жизнь самым ужасным испытаниям. Она медленно приблизилась к Лизбете, еще лежавшей в постели.

Крошка раскрыла глаза. Она прежде всего удивилась новой обстановке, приветствовавшей ее пробуждение. Но вскоре она улыбнулась, как только снова увидела синее небо и услышала через полуоткрытую дверь обыденное пение птиц на деревьях. Она обняла рукой Берту и тотчас же спросила о брате.

– Ты не увидишь его сегодня, моя дорогая, – сказала ей бедная женщина, скрывая свое горе. – Он не возвратился!..

– Где же он?

– Я думаю, что он отправился смотреть солдат.

– О, как он должен быть доволен!..

И Лизбета принялась хлопать в ладоши, уже счастливая от предполагаемой радости брата. Затем она села на кровать и серьезно спросила:

– Не правда ли, что мальчики очень любят солдат?

– Но… да, крошка.

– Все мальчики? Все равно?

– Почему ты спрашиваешь меня об этом?

– Я скажу тебе, что Ганс любит их больше, чем все другие мальчики.

– Ты думаешь?

– Еще бы! Он всегда хочет быть с ними. Однако скажи, он слишком мал, чтобы иметь оружие?

– Конечно, он слишком мал.

Лизбета немного поразмыслила, но не долго, – она никогда долго не думала, – и сказала с восхитительной добротой:

– Не надо ему говорить, что он слишком мал! Я уверена, что это его опечалит.

– Будь спокойна, дорогая! – ответила Берта, которая была не в состоянии удержаться, чтобы не залиться слезами. – Увы! Я не скажу ему более никогда.

Лизбета, испуганная этим непонятным горем, сначала побледнела, затем через секунду порозовела.

– Но… да, мама, ты ему скажешь, сейчас же, если хочешь! Посмотри, вот он!

Берта повернула голову и увидела своего маленького мальчика. Он стоял, улыбаясь, в дверях. Она радостно крикнула. Ее крик был такой раздирающий, как крик горя.

– Жан!

И, поспешно бросившись перед ним на колени, она покрыла его поцелуями.

Тогда раздались глухие выстрелы. Все рамы звенели, дом затрясся, и в то время как Лизбета, вся в слезах, бросилась в объятия Берты, Ганс, с раздувающимися от гордости ноздрями, стоял перед дверью, подперев бока, и созерцал начавшуюся битву.

VIII

Это-то и есть сражение? Это?

Какая разница была между действительностью и тем, о чем мечтало романическое воображение ребенка. Все происходившее перед ним было такое маленькое, смутное, непонятное в необъятности пейзажа, расстилавшегося перед его глазами.

Находясь только что верхом, на седле, позади одного из офицеров главного штаба Мюрата, скакавшего далеко впереди принца, рядом с драгунами, двинувшимися смелым натиском, военные доспехи казались ему такими грозными и рыцарскими. Достигнув таким образом близости разбросанных селений, центром и вершиной которых был Вертинген, так как он находился на самой вышине, – Ганс попросил, чтобы во время привала его спустили на землю расправить ноги. Тогда у него не было более удержу. Указав издали офицеру свой дом, Ганс пустился через поля. Он теперь убегал от своих друзей, как накануне спасался от палачей.

Во время своего бега мальчик заметил раз двух немецких лошадей, привязанных солдатами пикета длинными двойными поводьями. Они смотрели глупо, повесив головы, перед остатками фуража. Другие были поставлены позади стены, тогда как их хозяева, тяжелые кирасиры, сидели и ели на земле молчаливыми группами. Далее он видел на покатой стороне земляного вала, на вершине которого были устроены несколько ведетов, пехотинцев, одетых в белые мундиры и соединившихся большими массами. Они, казалось, ожидали под сенью избранной позиции, куда они взобрались в последний момент атаки, еще невидимого неприятеля.

Все это обещало прекрасную атаку, прекрасный штурм, красивое сражение, и ребенок уже представлял себе великолепие близкого зрелища, где столько людей будут играть роль.

Но теперь все, что он заметил с порога дома относительно сражения, была тонкая подвижная линия, возвышавшаяся над беловатым дымком. Она тянулась из внутренней части долины к одному из селений, подле которого Ганс уже проходил. Другой дым, похожий на султаны, быстро рассеявшиеся в воздухе, выходил из фермы, из фруктовых садов, к которым приближались атакующие.

Как мог отгадать Ганс, что каждое из этих тонких облачков, тотчас же исчезающих, скрывало в себе часть смертельного удара?

Как мог он вообразить, что каждое из них было сигналом для нового пустого места в ряду солдат, с которыми мальчик разделял путь?

Вдруг эта темная линия, до сих пор безостановочно двигающаяся вперед, заколебалась, остановилась и затем заметно отодвинулась. Потом она, казалось, раздробилась и разместилась в порядке. Каждый из пунктов, формировавших ее, значительно уменьшился, и она снова двинулась вперед, управляемая более маленькими существами, почти невидимыми от земли. Как можно было предположить, что тот короткий инцидент, едва заметный внимательным и зорким глазам, как глаза Ганса, означал, что великий акт храбрости прославил французскую армию. Начальник эскадрона, Эксельман, тот же самый адъютант Мюрата, который вез ребенка перед собою на седле, только что отдал приказ двумстам драгунам сойти с лошадей и броситься приступом на деревню вслед за ним. Драгуны тщетно перед тем открывали огонь против засевших в засаду австрийских кавалеристов.

И когда один за другим захваченные дома попали во власть французов, Ганс ничего не видел бы из совершившихся подвигов, если бы не тяжело убегающие изо всех еще свободных выходов люди, направляющиеся в его сторону. Лошади без хозяев неслись безумным галопом со всех сторон, запутываясь ногами в висящие поводья и падая. Два эскадрона кирасир герцога Альберта и два эскадрона легкой кавалерии Латура были, однако, разбиты наголову двумя эскадронами кавалерии Мюрата. Но издали этот эпизод представлялся незначительным и, благодаря некоторым деталям, даже довольно комичным.

Так вот что называется войной!.. Гансу это не нравилось. Шум выстрелов достиг ушей спустя долгое время, как он заметил дым. Это был легкий и тихий треск, менее всего на свете страшный. Отчего все эти солдаты, которых он видел мимоходом очень близко и казавшиеся ему сильными и храбрыми, пустились в бегство из-за такой ничтожности? Почему те, другие, остались лежать на земле, в то время как их товарищи шли вперед?..

Ганс не отдавал себе отчета, что эти, по его мнению, лентяи были мертвы.

Атака инфантерии показалась ему, маленькому зрителю, еще менее достойной производить впечатление. Девять австрийских батальонов, сформировавшихся в одно каре, с одной пушкой в продолжение целого часа подвергались штурму тысячной кавалерии. Они беспрестанно их отталкивали беспрерывным батальонным огнем. С виду это представлялось безопасной игрой, в которой перед одной линией сдавшихся солдат другие солдаты с поднятыми саблями скакали верхом.

Иногда французские драгуны, предводительствуемые все одним и тем же офицером, которого можно было узнать по его высоким перьям, бросались до штыков, направленных на них. Но далее они не шли. Они в беспорядке отступали, снова выстраивались в некотором расстоянии, однако малочисленное, и снова возвращались. Ганс с удивлением заметил, что их начальник каждый раз появлялся на лошади другой масти, иногда вороной, иногда гнедой, а иногда белой. Как этот ребенок мог знать, что храбрый Эксельман в последовательных атаках подъезжал так близко к неприятелю, что его лошадь каждый раз была под ним убиваема.

Затем внезапно плотное и сжатое каре, состоявшее из пяти тысяч отборных солдат, казавшихся непоколебимыми на их участке земли, тщетно обстреливаемом волной кавалеристов, рассеялось само собою. Покинув пушки, раненых и мертвых, две тысячи защитников побросали оружие и сдались… Все это случилось потому, что появился маршал Ланн. Ему стоило только пустить позади этой живой крепости колонну гренадер Удино, угрожая неприятелю пресечь всякое отступление, чтобы отбить ее.

Ганс увидел, что эта беспорядочная орда идет в его сторону. В его глазах составлявшие ее люди с минуты на минуту увеличивались. Мальчик теперь мог сказать себе наверно, что скоро они пройдут мимо него. Кто знает, может быть, эти остатки полка, приговоренного к гибели, войдут в дом, чтобы защищаться в нем? Теперь только он узнал войну, потому что почувствовал страх.

Он услышал людские голоса и различал лица, искаженные усталостью, гневом и побледневшие от испуга. Несколько беглецов, не имевших более оружия, убегали по различным дорогам, не повинуясь более их начальникам. Другие, многочисленнее, держали еще зажатыми в руках ружья, заряжая их по дороге. Если они прямо шли в деревню, то, очевидно, для того, чтобы укрепиться там и сражаться до смерти.

Ганс это не очень хорошо понимал, но около него некто наблюдал тот же спектакль и с той же страстью. Этот некто знал, судил и заботился о мальчике.

Когда кейзерлинги приблизились к Вертингену, непреодолимый кулак старого шуана толкнул его назад. Тотчас же заперлась дверь; тяжелый железный засов был помещен, чтобы ее укрепить. Все ставни уже были затворены, все выходы завалены разными предметами и даже двери, ведущие в противоположную сторону и через которые можно было выйти на площадь. Берта и Лизбета были отведены и заперты в низкую комнату, служившую им защитой от пуль…

С той минуты, как Ганс попал в полумрак, под защиту толстой двери, он услышал на дороге шумный топот неприятеля. Направо, налево, напротив, повсюду происходил дикий концерт. Удары ружейных прикладов, вышибавших окна, заступов, копавших бойницы, шумное падение черепиц с сорванных крыш, звон разбитых окон, хриплые голоса, отдающие впопыхах приказания, беспорядок и толкотня дополняли эту оргию сражения.

Затем в продолжение нескольких секунд все было тихо!..

Сражающиеся, без сомнения, выбирали свои места, организовывали защиты, заряжали оружие и поджидали французскую колонну.

Она подошла.

Гренадеры «круглые головы» с безжалостной жестокостью озлобленной стихии кинулись в одно и то же время со всех сторон на деревню, как живая пыль, брошенная бурею на дома. Они нападали разом на жилища, унизанные ружейным пламенем, осыпали их непрерывными выстрелами, скользящими по безучастным стенам, увеличивая расщелины в импровизированных валах, проникали в комнаты и убивали всех, кто не сдавался.

Их ловкие руки устраняли препятствия, а сильные плечи вышибали заборы, они взбирались, ударяли, стреляли, кололи пиками, немилосердно убивали и останавливались только тогда, когда неприятель, сложив оружие, признавал за ними победу.

Было разом двадцать штурмов. В соседнем доме с тем, в котором царствовало молчание, двенадцать оффенбургских гренадеров таким образом сдались маленькому поручику, который один достиг входа в комнату, защищаемую ими до последней возможности. Из четырех человек, сопровождавших офицера, трое упали, пораженные, как громом, последними залпами неприятеля тут же на лестнице. Четвертый и последний, взяв в руку штык, хотел броситься вперед. Поручик остановил его жестом, положил шпагу под мышку, дотронулся до плеча одного из немцев и сделал ему знак сойти. Все двенадцать человек сошли, расстегнув свои портупеи и поставив к стене ружья. Оставшийся в живых гренадер взял в руки оружие, когда они дефилировали перед ним. Поручик приказал им поднять по дороге трех раненых солдат, лежавших на ступенях.

Теперь сопротивляться перестали. Победа была полная. Если генерал Мак рассчитывал на прекрасную дивизию своей армии, побитую французским авангардом, чтобы оправдать на опыте достоверность справок, которыми снабдил его Шульмейстер, то его расчет был неверный. Те из австрийцев, которые не были убиты или ранены, попали в плен. Что же касается селений, находящихся по эту сторону Дуная, то они были захвачены одно за другим и все их защитники были смяты, а дома обысканы.

Один только дом в Вертингене оставался нетронутым и нейтральным. В то время как повсюду из окон виднелись огненные фонтаны, его окна были наполовину закрыты. Когда пули сыпались на улицу со всех окружающих фасадов, ни одна пуля не вышла из этих немых стен. Тщетно австрийцы, укрывавшиеся в этой деревне, пробовали вышибить его дверь ружейными прикладами, французам не представлялась надобность проникать в него во время борьбы. Другие дома были принуждаемы к молчанию, а этот добровольно молчал.

– Разве там никого не было?

Пока на дороге формировалась колонна пленных, которую направили к Донауверту, а оттуда к границе Франции, офицеры отрядов, насмехаясь над пленными, с удивлением обратили внимание на это безучастное жилище.

Кто-то сказал:

– Надо бы посмотреть, что там такое. Ничего не доказывает невозможности найти там еще какую-нибудь добычу.

– Это правда, – ответил чей-то голос.

– Для чего? – возразил другой. – Мы не найдем там, наверно, ничего другого, как нескольких добрых женщин, которые обмерли от страха в глубине погреба.

В это время случайно подошел генерал Эксельман. Ему рассказали, в чем дело.

– Нет никакого сомнения! – заметил он тотчас. – Мы не должны оставлять ни одной лачужки, не обыскав ее. Отправимтесь.

Он сошел с лошади и постучал рукояткой шпаги в щеколду двери.

Тотчас же послышался сильный шум старого железа внутри дома, как будто живущие в нем только и ожидали этого сигнала. Затем отняли от двери железный затвор, открыли засов и повернули ключ. Дверь медленно открылась в то время, как перед нею взвод солдат приготовлял оружие, чтобы отвечать на возможное нападение.

Но в дверях появился человек с седыми волосами и предоставил солдатам проход. Около него на пороге стоял мальчик.

– A-а! Мальчуган! – сказал Эксельман. – Это ты?.. Наконец-то я нашел тебя! Вежливо же ты с нами поступил! Почему ты убежал?

– Меня здесь ждали, – ответил Ганс, растерявшись от стольких устремленных на него взглядов.

– Кто тебя ожидал? Этот человек?

– Без сомнения! – возразил мальчик, желавший, чтобы вежливо отзывались о его старом друге. – Без сомнения, прежде всего он, потому что он послал меня предупредить маршала.

– Как, мой любезный, так вам пришла эта идея?

– Я не мог идти туда сам, командир, – степенно ответил Родек, – я был привязан!..

И он взглядом пробежал по толпе белых мундиров, наполнявших улицу.

– Эти люди привязали мне руки и нош к железной перекладине лестницы.

– Ну, так простите им теперь, мой друг: вы отомщены!..

– Да, – сказал Родек.

– И затем, – прибавил Ганс, – здесь была также моя мать и маленькая сестра, которые не знали, где я нахожусь.

– Прекрасно! В добрый час! – воскликнул весело офицер. – Я вижу, что в этом доме находился прекрасный французский гарнизон в то время, как мы брали штурмом неприятеля. Позвольте мне, друзья мои, войти к вам. Я хотел бы вас поблагодарить от имени всех, которым ваша храбрость оказала услугу.

Родек и ребенок раздвинулись, чтобы принять Эксельмана. В этот момент раздался при въезде в селение галоп и послышались веселые возгласы «ура», которые произвели целую сумятицу… Пленные, толпящиеся по обе стороны дороги, устроили таким образом против своего желания двойную изгородь на пути прибывших. Появился Мюрат во главе своего штаба. Он был великолепен от радости и гордости и, весь сияя золотым шитьем, гарцевал на коне. За ним следовал озабоченный и серьезный маршал Лани.

Гренадеры при его проезде кричали: «Да здравствует император!» Он отвечал на их возгласы радушными поклонами, в которых можно так же было очень хорошо понять: «Император вас благодарит!» и «Император будет доволен!».

Он заметил стоящего перед раскрытыми дверями Эксельмана. Храбрый офицер приветствовал его по-военному. Мюрат направил к нему лошадь.

– Командир, вас видели целый день атакующим, – сказал он громко, обращаясь к Эксельману. – Я приехал только для того, чтобы присутствовать при атаке каре. Маршал Ланн мне сказал, что с сегодняшнего утра вы рисковали двадцать раз вашей жизнью. Зато вы будете теперь иметь честь уведомить о нашей победе императора, доставив ему завоеванные знамена.

Эксельман побледнел от гордости. В свою очередь, Лани вместо приветственной речи послал ему взгляд, полный расположения, и дружески пожал ему руку.

– Что вы там делаете? – спросил Мюрат. – Каково! Ведь это мой маленький друг сегодняшнего утра… и мой оффенбургский хозяин с ним. Добрый день, господин Родек! Вы очень скоро уехали из дома две недели тому назад. Я не знал, что мне придется иметь удовольствие найти вас с императорской армией в день победы!..

– Не всегда делаешь, что хочешь! – проворчал старый шуан.

Но он был прерван появлением Берты, вышедшей неожиданно из своего убежища. Она услышала мирный разговор, последовавший за сумятицей сражения.

– Как?! Вы тоже, сударыня?! – воскликнул, заметив ее, Мюрат.

И, забыв на минуту величие своей роли, он сошел с лошади, не дождавшись, чтобы взяли поводья. Все были поражены, увидав, с какой благосклонной поспешностью направился он к грациозной незнакомке с золотистыми волосами. Она стояла в дверной раме, как святое изображение материнства, так как несколько испуганная Лизбета прижалась к ней.

Все незаметно отодвинулись.

Мюрат был увлечен действительной радостью или инстинктивной симпатией, соединившейся с гордостью от мысли, что является победителем перед этой женщиной, выбранной им между всеми за ее красоту, и он вступил на порог, протянув руку.

Но перед ним выпрямился Родек с серьезным лицом и суровыми глазами. Казалось, им овладела упорная решимость. Он сказал очень тихо, смотря на принца:

– Господин маршал, прошу извинения; но здесь место убежища; прошу вас не входить.

Удивленный Ганс поднял голову на своего старого друга. Берта, побледнев, отодвинулась в глубину коридора. Мюрат скрыл под взрывом смеха нарождающийся гнев и спросил:

– Что вы такое говорите, любезный?

– Я говорю, господин маршал, что однажды я честно принял некоторых гостей, но имел повод жаловаться на них и поклялся перед Богом не оказывать более гостеприимства никому в моем доме, пока мне поручено блюсти души.

– Хорошо ли вы соображаете, что говорите? Знаете ли вы, что я могу вас немедленно задержать, посадить в тюрьму и занять ваше место здесь?

– Я знаю, что вы, маршал, властны меня погубить… Но я думаю, что сражение окончено!

– Наконец, отказываете ли вы мне, мне проникнуть в этот дом?

– Отказываю.

Эксельман сделал шаг вперед и тихо сказал одно слово своему начальнику, который тотчас произнес, обращаясь к Родеку:

– Вот этот офицер говорит, что в тот самый момент, как я подъезжал к деревне, вы приглашали его войти к себе. Так, значит, вы исключаете специально меня?

Родек, не говоря ни слова, склонил голову.

– Гром и молния! – сказал Мюрат.

В своем негодовании он повернулся, как бы приглашая офицеров быть свидетелями нанесенного ему оскорбления и, очевидно, дозволяя им отомстить. Но он с удивлением заметил, что все удалились. Ланн дал открыто приказания Удино, начальнику гренадер, сформировать и отправить колонны пленных. Адъютанты и ординарцы того и другого маршала не охраняли более двери, где начальник, узнанный отрядом, разговаривал со знакомым… Даже Эксельман удалился на несколько шагов от него.

С этих пор его тщеславие было спасено, но не его гордость. Он перевел глаза на Родека и сказал ему тоном царствующей особы:

– Не правда ли, это шутка, и вы сейчас же перестанете шутить?..

В ответ вандеец распростер обе руки в ширину двери.

Но его обращение вдруг изменилось, и Мюрат видел странную вещь. Ганс, до сих пор молча созерцавший обоих противников, внезапно сказал:

– Не с ума ли ты сошел, Франц? Что ты делаешь?..

Его глаза устремились на глаза старика с такой выразительностью и печальным порицанием, что его взгляд стоил длинной речи. Впечатление было поразительно. Как будто приказ с того света достиг его ушей, обе руки упали, и Родек отошел к стене.

Без сомнения, ребенок думал выразить только свое удивление при виде того, как обращаются с человеком, к которому еще накануне он бегал искать помощи. Но старый слуга его отца совершенно иначе думал. По его мнению, это было верховное решение повелителя, заявленное одним словом, одним жестом. Это было отречение от всех злопамятств, забвение всех обид; это был приказ предложить гостеприимство, хотя бы даже этому человеку! Родек сказал себе: такова воля того, которому он дал обет всегда повиноваться и который мертвый имел еще глаза, чтобы смотреть на него, и голос, чтобы говорить с ним.

Родек неподвижно стоял у стены, смотря с беспокойным и нежным повиновением на маленькое существо, в котором с этих пор жила душа его предков. Мюрат живо успокоился и, насмехаясь, приписал недавним волнениям осажденных умственное замешательство, свидетелем которого он был. Мюрат переступил порог. Он прошел мимо хозяина, который даже не видел его.

Наконец принц очутился в присутствии Берты.

Молодая женщина стояла перед ним с опущенными глазами, держа в своих руках руку Лизбеты.

– Так вы не хотели, сударыня, снова видеть меня? – спросил Мюрат тихо.

– Да, – ответила она с твердостью. – Да, господин маршал, я не хотела вас снова видеть. Честный друг, который находится у двери, не посоветовался со мной, прежде чем отказал впустить вас в этот дом; он не прав, но если бы я знала, что вы должны придти, я не осталась бы здесь.

Она подняла глаза и, не волнуясь, выдержала его взгляд, которым он обнимал ее, как бы лаская.

– Очевидно, говоря со мною таким образом, вы имеете важные упреки? – сказал ей великий победитель с ненарушимой уверенностью в себе самом.

– Простите меня, принц, – ответила Берта; – но я озабочена единственно судьбой тех, кого люблю: моего мужа и моих детей. Остальное на свете не существует для меня.

– Я знаю… Я знаю… Вы уже говорили мне об этом, и я никогда не позволял себе сомневаться в этом. Поэтому я был печально удивлен, когда, возвратившись вечером в жилище, где я оставил вас накануне, я не нашел вас более. Ваше неожиданное отсутствие дало мне мысль, что ваше сердце немного изменилось.

– Напротив, – воскликнула живо Берта, – оттого я и удалилась, что оно не изменилось!..

Как только она так заговорила, краска покрыла ее щеки; она отвела глаза, но тотчас же снова произнесла с печальной улыбкой:

– И я имела успех, господин маршал! Несколько дней, проведенных с этими детьми, было достаточно, чтобы рассеять навсегда смятение, от которого мне пришлось бы краснеть, если бы оно продолжалось более. Но оно не оставило во мне даже угрызения, так как произвело впечатление только неожиданности.

– По крайней мере, вы откровенны, – сказал Мюрат с нарождающейся досадой.

– А вы, принц, разве вы тоже не были откровенны?..

Он увидел в этом вопросе, невинно заданном, причину, может быть, надежды. Но в присутствии маленькой девочки, которую Берта держала за руку, было невозможно сказать какие-нибудь любезности или заговорить о любви… Как красноречиво защищая свое дело в двух шагах от этого мальчика и подозрительного старика, который, не слыша его слов, мог наблюдать за его жестами? Его затруднение было так заметно, что невольная веселость проснулась в уме молодой женщины. Она отразилась на ее лице, и в звуке ее голоса был сдержанный смех, когда она добавила:

– Полноте, не мечтайте более, принц! Не мечтайте более никогда! Уверяю вас, в моих глазах испортилось бы высокое мнение, какое надо иметь о человеке вашего положения, если бы он сказал мне, что серьезно думает, хотя бы одну минуту, убедить меня в своем уважении, дав доказательство своего презрения. Посмотрите мне прямо в глаза… Не правда ли, вы видите, что очарование нарушено? Клянусь вам, что оно не возродится. Ваша роль – предводительствовать солдатами: берегите ее! Моя – любить мужа и воспитывать этих двоих детей: я ее сохраню!

Она глубоким поклоном приветствовала наместника Наполеона и сделала вид, что удаляется.

– Знаете ли, император поручил мне спасти жизнь вашего мужа?.. – сказал Мюрат в ту минуту, когда она хотела исчезнуть.

– Вам?.. Ему?.. Где же он?

– Разве вы не знаете?.. Я думал, что ваш маленький мальчик вам сказал!

Все обернулись к ребенку, лицо которого было искажено ужасным волнением. Ганс молча подошел к своей приемной матери, делая усилия удержать готовые брызнуть слезы.

– Прости меня, мама Берта! – сказал он наконец. – Я не рассказал тебе, что видел папу Карла сегодня ночью, когда бежал. Я боялся огорчить тебя, рассказав о том. Кроме того, не правда ли, это ни к чему не ведет, так как император послал солдат, чтобы его освободить! Он был арестован, когда я видел его там, у реки… Я прикинулся, будто не знаю его, в ту минуту, когда меня привели к нему, так как он дал мне понять, что с ним жестоко поступят, если я узнаю его…

– Так он с тобой говорил? – спросила Берта сдавленным от слез голосом.

– В конце он говорил со мною! Но сначала он на меня смотрел… И если бы ты знала, мама Берта, какие у него были добрые глаза!.. Он был совершенно успокоен. У него было очень веселое лицо. О! Он совсем не боялся… Только, когда я видел императора Наполеона после того, – потому что господин принц Мюрат проводил меня в дом, где он был, – тогда я попросил, чтобы все-таки помешали австрийцам удерживать отца. Не правда ли, досадно, что он с ними, а не с нами? И император мне обещал, потрепав меня по плечу.

Берта сдавливала рыдания, чтобы до конца дослушать рассказ Ганса. Когда он окончил, она страстно прижала его к себе и, посмотрев на Мюрата, сказала:

– Так как же? От вас зависит, маршал, вернуть его мне, что же вы сделали для исполнения приказа императора?

– Я исполнил свой долг, сударыня, весь свой долг. Клянусь честью солдата и…

– Так вы знаете, где мой отец? – прервал его голос Ганса.

Другой на месте Мюрата был бы в затруднении от такого точного вопроса. Он же нисколько не смутился.

– Подождите! – сказал он.

Повернув к двери, он позвал:

– Командир Эксельман! Войдите, пожалуйста, и скажите, ничего от нас не скрывая, что вы узнали сегодня относительно узника, относительно тайного агента императора по имени Шульмейстер, которого я поручил вам разыскать… Вы знаете? Увы, я опасаюсь, что немного вы скажете нам о нем.

– Простите меня, маршал, – ответил Эксельман. – Я узнал, что этот агент был отправлен в Гогенрейхен и заперт в этом селении под хорошим надзором. Между нашими пленными есть люди, которые смотрят на него, как на дьявола во плоти, так как он нашел возможность убежать от них сегодня утром, чуть свет, сняв с одного из них мундир. С этих пор невозможно знать, что стало с ним.

– Вы уверены в том, о чем докладываете?

– Без всякого сомнения, маршал: я спрашивал сам его караульных, и я поднял – именно, это самое подходящее слово – часового, мертвецки пьяного, у которого Шульмейстер, уходя, унес мундир и оружие.

Ганс захлопал в ладоши и с восторгом подпрыгнул от радости.

– Я знал прекрасно, что он убежит! – воскликнул он.

– Но не было ли ему необходимым, выходя из Гогенрейхена, пройти через страну, где находились большие неприятельские силы и дороги были заняты ими? – спросил Мюрат, обращаясь к офицеру.

– Конечно, господин маршал. Но ничего не должно быть невозможного на свободе для такого молодца, способного убежать из темницы, которую я видел.

– Такие вот, сударыня, мои известия, – сказал Мюрат, оборачиваясь к Берте. – Находите ли вы теперь, что хорошо исполнили желание императора?

– Да!.. Да!.. – ответила она. – Без сомнения, мой муж свободен…

И она добавила едва слышно:

– Но жив ли он?

– Прекрасно, командир, благодарю вас, – сказал Мюрат Эксельману, не имея возможности сдержать нетерпеливое движение.

Он сказал себе: «Вот требовательная женщина, плохо оценившая наши заслуги».

Но как бы Мюрат ни был фатоват, он очевидно угадал, что двойной престиж его могущества и его особы перестал действовать на эту неутешную супругу, в которой он тщетно старался пробудить немой восторг.

Кроме того, это более не было, как в Оффенбурге. Теперь она являлась, окруженная ребятами. Здесь не стоило более искать победы, так как к ней присоединилась целая семья. Он искал теперь благоприятный и достойный случай, когда обстоятельства, или, скорее, логические последствия событий, предоставят ему возможность прилично удалиться.

На пороге появился Ланн. Прекрасное, энергичное и прямодушное лицо Роланда армии произвело тотчас же привычное впечатление, т. е. внушительный рост Мюрата казался вульгарным и роскошь его перьев становилась смешною. Около высокомерного богатыря стоял простой, безукоризненный начальник. Этот истинный герой носил одежду для сражения, а тот, фатоватый покоритель сердец, – парадный костюм. С одной стороны была война, с другой – представление.

– Я думаю, что мы теряем время, принц, – сказал Ланн, учтиво дотрагиваясь рукой до своей большой треуголки. – Во всяком случае, если вы намерены остановиться здесь, то, кажется, мне необходимо продолжать путь. Мой первый дивизион должен быть уже далеко отсюда, и я не хотел бы допустить его идти далее без готовой поддержки.

– Без сомнения!.. Без сомнения!.. – ответил Мюрат. – Отправляйтесь, дорогой маршал, я считал вас уже уехавшим.

– Отправиться? Не предупредив вас?..

– Это только разговор! Но разве не было решено, что вы будете действовать, не обращая внимания на меня?.. Впрочем, будьте спокойны, я также отправляюсь.

– Сударыня, приветствую вас! – сказал только Ланн в ответ.

Он потрепал ребенка по щеке, слегка хлопнул его ладонью и вышел, не прибавив ни слова.