Текст книги "Искатель, 2004 № 11"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Виктор Ларин,Ирина Камушкина,Журнал «Искатель»,Алексей Фурман,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Я переступил с ноги на ногу, разом почувствовав, как сквозит от входной двери. Почему-то вспомнилось, как я свернул ни с того ни с сего в переулок и решил пройти через район этих трущоб. Зачем? – спрашивал я тогда себя. Спросил бы сейчас, да ответ уже известен.

– Узнай вы меня тогда, хотя бы прочитай я это в глазах шестилетнего ребенка – немедленно дал бы яд.

Он резко замолчал и повернулся всем телом ко мне, встав с подоконника. Я вздрогнул, в замешательстве отступая на шаг, и уперся в стену. Страх сковал меня, множась на глазах: к страху, что я внезапно испытал к Добролюбову, к тому рациональному страху узнавания добавился новый, вернее будет сказать, прежний страх, прошедший сквозь десятилетия, с той эпохи, с июня двенадцатого года. Только сейчас этот страх настиг меня.

– Отчего вы так взволнованы, я не пойму. Я обещал помочь вам в двенадцатом, помочь именно свести счеты с жизнью, вы же на нынешнем опыте своем, капитан, знаете, как это нелегко, какое мужество и самообладание требуется от решившегося на этот шаг человека. За этим я явился и сегодня. Вам не мила эта жизнь, капитан, не разубеждайте ни себя, ни меня, я и без того прекрасно знаю, что вы мне сейчас скажете, какие избитые штампы приведете в оправдание прожитых долгих лет. Ни к чему. Да и поздно уже. Вы решили покончить с собой еще в шесть лет, уже тогда ваше чувство, данное до рождения, подсказывало вам, что нынешняя жизнь не придется вам впору и вы совершите страшную ошибку, не повиновавшись ему. Результат вы знаете лучше меня – жалкое прозябание, с каждым днем уменьшающее ваши шансы на логичное завершение существования. Конечно, вы мне можете возразить, что спичками нельзя отравиться, но вы же не знали этого тогда, не знала этого и ваша мать. Потому появился я и попытался вытащить вас. Не удалось. И вот, спустя годы, это же чувство, засевшее в вас, то самое, что было погребено под спудом проживаемых вхолостую лет вашей бессмысленной жизни, вновь воззвало ко мне. Это случилось в тридцать лет, два события наложились друг на друга – ушла ваша девушка, увы и ах, и вас турнули из органов правопорядка. А ведь там вы служили по своему призванию, этим же до рождения полученным чувством руководствуясь, пошли именно в отдел, занимающийся помимо всего и спасением таких, кем были вы. И всех, кого вы спасли, вы спасли не зря, они живы и по сей день и не помышляют о прежнем, а того, кто ушел от вас, забрал я, ибо он, так же как и вы, был моим клиентом, и я в тот раз пришел за ним. Вы находились на нужном месте – шесть или семь лет я был вынужден мириться с вами, не в силах помочь ни вам, ни себе. Но случилось то, что обязано было произойти: вас бросила девушка и выгнало начальство, вы остались один, вы разбудили на краткий миг свое чувство, и оно указало вам – во второй раз – путь к спасению. Я снова был с вами, я снова жаждал, чтобы вы узнали меня, хотя надеяться мне не следовало. Но… таково слово, данное вам, я не был в силах его нарушить. Вас снова спасли, вы устроились – заметьте! – продавцом в маленьком аптечном киоске на вокзале; мне снова пришлось ждать, ибо вы снова теперь уже помогали мне завершать чьи-то судьбы. Те, кто не хотел возвращаться в этот мир снова и снова, те, кто не хотел оставить его и в воспоминаниях навсегда остаться в заоблачных высях бестелесным духом, жаждущим покоя и тишины вечной ночи, – все они шли ко мне. И я давал им этот покой. Так что счет не пять – один, капитан, но это к слову. Но вы все тянули и тянули со следующим разом, в сущности, мне не оставалось ничего другого, как решиться сделать шаг первым. Человеку не дано понять ни свое, ни тем более чужое предназначение; я осознал, что мне придется вмешаться и напомнить и о себе, и об обещании. Вы призывали меня, чтобы уйти навсегда, я не мог вам отказать, как не могу более медлить. Поэтому вы здесь, капитан, и поэтому вы выслушали от меня все, что полагалось выслушать, и узнали меня, и теперь вам осталось сделать только один шаг. Выберите его сами, капитан.

Я плохо его слушал. Пока Добролюбов говорил, в моей голове стремительно проносились сотни мыслей, что-то откровенно нашептывающих мне: одно, другое, третье; они спорили и перебивали друг друга, не давая мне и секунды покоя. Как не давал покоя и страх, душивший всякое желание к действиям. Слова молодого человека текли мимо меня, лишь изредка залетая в душу, и кололи ее точно серебряной иголкой. Едва он закончил и, снова оглянувшись, повернулся ко мне, я бросил быстрый взгляд, разумеется, не ускользнувший от Добролюбова, в угол, туда, где лежали брошенные нами револьверы. Прежняя маска внимательности и сосредоточенности в мгновение спала с его лица, Добролюбов расхохотался уверенно, побеждающе и, смеясь, покачал головой:

– Ну что вы, капитан, вы плохо обо мне думаете. Все будет иначе. Вы узнали меня. – Он перестал смеяться и уже спокойно продолжил: – Это главное. Я попросту разбудил то ваше чувство, вы последуете ему – сейчас или потом, – и все ваши треволнения кончатся раз и, поверьте, навсегда. Сюда, в этот мир, вы уже никогда не вернетесь.

– Что вы намереваетесь сделать?

– Ничего особенного. Не волнуйтесь так, капитан, иначе вас хватит удар, а еще одной вашей жизни я просто не переживу. Мы поступим с вами иначе. Проще и умнее будет, если я, – снова быстрый поворот головы, – попросту полечу вниз.

Пауза. Наконец мне удалось разлепить запекшиеся губы.

– Что вы сделаете, Добролюбов? – спросил я каким-то свистящим шепотом.

– Смотрите, капитан, – он снова улыбнулся своей бесшабашной улыбкой и резко подался назад, в окно. Мгновение спустя кроссовки его стукнулись о край подоконника.

Я вскрикнул и бросился, бестолково размахивая руками, к окну. В тот миг мне казалось, что прошла вечность, прежде чем я пересек те три метра, что разделяли меня и молодого человека. Он продолжал по-прежнему улыбаться, каким-то чудом ему удалось удерживаться на подоконнике, но тело его все больше и больше кренилось назад, медленно выпадая из окна шестого этажа. Когда я достиг окна, тело его уже находилось на улице, лишь ноги все еще оставались в проеме рамы, так же неторопливо и не без некоторого оттенка величия продолжая неумолимое движение прочь из комнаты и вниз. На лице его все так же играла знакомая довольная улыбка, казалось, сам процесс доставляет Добролюбову неизъяснимое наслаждение.

Я выбросил руки вперед, одной стараясь вцепиться, пока еще не поздно, в куртку Добролюбова, другой – захватить для подстраховки раму. Но пальцы мои, готовые сжаться на рукаве, схватили пустоту – к несказанному удивлению, – я еще успел удивиться. Нога предательски заскользила, ладонь прошла мимо рамы, лишь подушечки пальцев обожгло касанием о дерево, меня понесло в проем окна. По инерции я последовал, не поддерживаемый уже ничем, следом за молодым человеком.

Толпа ахнула. Улыбающееся лицо Добролюбова исчезло передо мной, точно его и не было, я услыхал смех молодого человека позади себя, когда уже оказался на улице полностью, ноги мои шаркнули по подоконнику, ничем не в силах помочь. В этот миг до моего слуха донесся голос какой-то женщины: «Какой ужас, он все-таки выбросился». Тотчас мозг мой перестал занимать себя проблемами спасения, я вспомнил одеяние Добролюбова. А затем все мысли разом испарились, тело, вспомнив навыки, принялось группироваться, готовясь к удару, в поле зрения попал жалкий клочок брезента, растягиваемый полудюжиной крохотных людишек. Они на глазах увеличивались многократно, спасение росло, я извернулся, брезент послушно исчез, его место заняло здание доходного дома, стремительно уносящееся ввысь, и растущая глубина белесого выцветшего неба; в тот же миг до сознания донесся глухой удар, я всей спиной почувствовал невыносимо яркую вспышку боли от соприкосновения с брезентом, и толпа ахнула вновь.

Виктор ЛАРИН

ЭСТАФЕТА

Не знаю, как другие, но я в приметы верю. Во всяком случае, в «тринадцатое число»…

13-го меня отчислили из космошколы.

13-го погибли в автомобильной катастрофе мои родители и единственная сестра.

13-го я сел на два года в тюрьму.

Все это случилось в разные годы, разные месяцы (полагаю, в разные дни недели), но, однако ж, отмечено одним роковым числом. Тут есть над чем задуматься!

Тринадцатого августа в дверь моей квартиры громко забарабанили. Дурные предчувствия не обманули: задевая плечами дверные косяки, в комнату шагнула гориллоподобная фигура в живописно-ярком костюме. У меня даже зарябило в глазах.

– Я от Папочки Би, – заявил гориллоподобный, жуя резинку.

Это было и так понятно. Папочка Би – щедрый старикан, но педант. Знающие люди предупреждали меня об этом. Но меня прельстило то, что Папочка Би ссуживал деньги игрокам под мизерные проценты. Правда, и возврата требовал неукоснительно в срок.

У меня срок истекал в полдень.

– А нельзя?.. – начал было я, но умолк, поняв, что «нельзя».

Гориллоподобный осведомился:

– А как насчет ванны? – И вздохнул: – Если хочешь знать, у босса аллергия на пороховой дым.

Я ответил, что не вижу большого резона кредитору топить клиентов в ванне, словно слепых котят.

Гориллоподобный ухмыльнулся:

– Клиентов, но не должников!

– На моих часах только десять…

– Прекрасно. Видно, ты сумеешь за два часа обчистить Национальный банк. Желаю успеха, компьютерный гений!

И, шутливо ткнув меня в живот указательным пальцем, словно дулом пистолета, гориллоподобный заржал.

– Я не прощаюсь, малыш, – сказал он уже у порога. – Да… Воду в ванне можешь подогреть по своему вкусу!

И он исчез, оставив у меня радужные воспоминания. В запасе у меня было слишком мало времени. В записной книжке я нашел адрес, который дал мне бывший однокашник. Я вызвал по телефону воздушное такси.

Засовывая во внутренний карман плаща бумажник с подписанным чеком, я подумал, что моим кредиторам, возможно, придется бросать монетку – кто выиграет и кому достанется.

– Как, вы сказали, зовут пилота, господин Найт?

– Банни Ферст. – Господин Найт, мой работодатель, протянул через стол пухлую руку. – Вот моя визитная карточка. Покажете Ферсту. Он отвезет вас куда надо.

Лифт вынес меня на плоскую крышу здания, где располагалась стоянка аэротакси.

До Европы я долетел на лайнере «Российских Космических Линий» (Найт, вероятно, прикинул, что у русских билет дешевле). Ах, незабываемые две недели!: Все-таки жаль, что я не смог стать космонавтом. Ну да что теперь вздыхать…

Евробург – юпитерианская столица – правда, мне совсем не понравился: жуткий лабиринт Минотавра, только во льду. От космопорта до центра меня домчал по сверкающим туннелям санный электропоезд, составленный из дюжины открытых платформ с голыми алюминиевыми сиденьями. Ветер пронизывал до костей, зад примерзал к металлу. Пассажиры кутались в меховые шубы, на мне же был летний плащик. В центре ледяного городка вовсю пылал неон, я увидел наконец заманчивые вывески. В первом же баре, куда я заскочил, дрожа от холода, автомат любезно предложил мне освежающий напиток со льдом. Это было не очень остроумно, но автомат мне объяснил, что в Евробурге «сухой закон». Я обратил внимание, что стойка бара-автомата носит следы вандализма. Кроме меня в наполненном громкой музыкой помещении не было ни души.

Длинный, нескончаемо длинный барак из гофрированного алюминия… Ага, кажется, это его дверь. «711/8В». Я спрятал записную книжку в карман и нажал на звонок. Широкое лицо бородача, открывшего мне, показалось удивительно знакомым.

– Винни-Пух?

– Ба-ба-ба… – начал было тот, но затем покачал головой: – Нет. Не могу вспомнить.

– Эдди Круг. Венская космошкола. Ну?

– Эдди, говоришь?.. Круг?.. Нет, не помню.

– Наверное, потому что… Впрочем, неважно. Меня прислал к тебе Найт. Вот его визитка.

Банни Ферст взглянул на карточку и сделал приглашающий жест.

– Ммм, фантастика!.. – восхищенно простонал мой однокашник, когда я стал вынимать из дорожной сумки пинтовые бутылки.

– Я думал, «сухой закон» сделал вас, европейцев, трезвенниками.

– Плохо же ты о нас думал, приятель!

– Ну, извини! – рассмеялся я и спросил: – Как ты здесь вообще оказался, Винни-Пух? Ты же был лучший на факультете.

– Меня списали с космофлота. За попытку контрабанды. Но зато я теперь сам себе хозяин. Катаю туристов любоваться Красным Пятном. Эка невидаль!

– Ну, для меня, положим, и невидаль, – заметил я.

– Это Сергей придумал, – сказал Банни. – Мой компаньон.

– У тебя есть компаньон?

– Был.

– Улетел на Землю?

– Выше. – Банни отпил из бутылки. – Серега выпил какого-то суррогата. Опасная это вещь, «сухой закон».

– Н-да… – протянул я, не зная, что ответить. – Послушай… – начал я и сразу же вспомнил гориллоподобного «сынка» Папочки Би: моя жизнь на Земле теперь и дырявого никеля не стоит. – Как давно ты имеешь дело с Найтом?

Банни Ферст посмотрел на меня с прищуром.

– Страшновато?

– Нет. Просто я подумал, зачем он нанимает чужих людей. Толстяк мог бы использовать и одного тебя. Верно?

– Мне лишнего не надо, Эдди.

– Хорошо. Ты мог бы и сам для себя… Ну, хотя бы один разок. Неужели тебе не хочется уйти на покой богатым человеком? Очень богатым, дружище.

– Мне как-то не хочется провести остаток жизни в тюрьме. Камешки с Ганимеда – это не контрабанда водки, понимаешь?

– Пожалуй, да. Найт, похоже, отчаянная голова.

Банни выпил еще изрядно виски, громко рыгнул, вытер губы волосатой рукой и произнес:

– У господина Найта наверняка такие связи, что пристроить камни для него не составляет труда. А вот ты, Эдди, сломаешь шею на этом. Так что и не пытайся. Толстяк тебе хорошо платит, дает нужные бумаги, и будь доволен.

– Пока он заплатил мне только аванс.

– Вот и хорошо. Давай сюда деньги.

– Это как?

– Просто. Можешь положить на стол. Здесь не воруют.

– А то, что ты делаешь, как называется?

– Вот чудак. Зачем тебе на Ганимеде деньги? Если у тебя там все обернется благополучно – я имею в виду, останешься жив, – то получишь деньги обратно… ну, за вычетом некоторой суммы. Ведь тебя еще нужно экипировать.

– Интересно получается, Винни-Пух. А вдруг ты не прилетишь? Что-нибудь с кораблем?

– Сплюнь! Забыл, где учился? – Банни так плотно присосался к бутылке, что я думал, ее донышко провалится внутрь. – Что ты такое несешь, Красавчик? – просипел он, ставя бутылку на стол.

– Ага, виски, кажется, освежил тебе память, жертва европейской натурализации! – рассмеялся я.

– Все мы жертвы жизненных обстоятельств, – философски заметил Банни Ферст.

Перелет с Европы на Ганимед не показался мне удовольствием, стоящим тех денег, которые платили космоизвозчику Банни сумасшедшие старухи-миллионерши. Правда, я не могу утверждать с полной уверенностью, что его престарелые клиентки перед дорогой могут пьянствовать всю ночь. По-видимому, я уже не в той форме, в какой был когда-то, и двенадцать часов, проведенные в ремнях, под нарастающей перегрузкой (Банни гнал как припадочный), подействовали на меня угнетающе. Безжизненным взглядом я следил за проплывающей под днищем челнока бескрайней арктической пустыней, иссверленной тут и там дырами кратеров, потухших, забитых льдом и снегом, залитых багровым светом Юпитера.

Внезапный толчок – и челнок закачался на амортизаторах.

– Вот ты и прибыл, – заявил Банни весело. Гермошлем скрывал его лицо, но мне показалось, что мой пилот слегка пьян. Вполне могло случиться, что вместо какао Банни влил в термос скафандра остаток вчерашнего виски.

Я выбросил через распахнутый люк связку кислородных баллонов, тюк с гермопалаткой и спрыгнул следом, держа в руках коробку с провиантом. Дождавшись, пока я оттащу вещи за каменную глыбу, Банни помахал мне прощально рукой.

Вспыхнуло пламя, кораблик подпрыгнул.

Так, сначала осмотреться…

Я находился на голом обломке скалы, возвышавшемся, как остров, среди сплошных снегов. Вокруг простиралась безмолвная пустыня.

«Найт говорил про какой-то старый вулкан…»

На западе, казалось, недалеко отсюда возвышалась над волнистой чертой горизонта одинокая плоская сопка; прямо над ней вонзался в темное небо огромный, пересеченный полосами серп Юпитера с прилепившимся к выпуклому краю пятном. Контуры сопки были залиты кровавой краской и угрюмы. «Толстяк не соврал, – подумал я, – тут действительно не нужно никакой карты».

На этом полушарии Ганимеда сейчас царила ночь. На черном, с лиловым отливом небе пронзительно ярко блистали звезды, роняя на волнообразные сугробы длинные, колючие лучи. Планетоид обладал атмосферой из незамерзших газов. Багрово-серая дымка на снегу, камнях, в пронизанном лучами звезд пространстве была неподвижна и морозна. Мне вдруг стало казаться, что холод проникает сквозь оболочку скафандра. Наверное, нервы.

Внезапно я прислушался, и меня охватил невообразимый ужас. Нет, это невозможно, наверное, мне мерещится: я находился на скале один.

Секунды стали вечностью. Я не мог двинуться с места. По спине пробегали холодные щекочущие мурашки. Клак… клак… Клак… Кто-то шагал с включенной рацией: шаги я услышал в наушниках шлемофона. От каменного столба в центре острова отделилась вдруг рослая фигура, и я почувствовал, как на голове у меня зашевелились волосы: этот шагал без скафандра!

«Робоандроид! Ну конечно, это робоандроид. Ах, Найт, свинья, подсунул-таки своего шпика!»

Нас отделяла друг от друга неширокая каменная осыпь. Рослый легко перепрыгивал с одних заиндевелых обломков на другие Я отметил, что его движения не отличались особой точностью, столь характерной для роботов. Он, вероятно, был привезен на Ганимед недавно и не успел еще привыкнуть к пониженному притяжению юпитерианской луны.

Прыжок – и он очутился рядом со мной.

– Привет! – прозвучал в наушниках низкий приятный голос. При этом бесцветные тонкие губы андроида не дрогнули: слова произносило спрятанное где-то внутри него радиоустройство. – Как дела на Земле?

– Она вертится, – заверил я его.

– О! Это интересная новость. – Верзила демонстрировал в улыбке все свои зубы.

«Он умеет шутить», – мелькнуло в голове у меня. Мне казалось, что это сон. Мы стояли неподвижно, разглядывая друг друга. Мой рост – сто восемьдесят шесть сантиметров, но рядом с андроидом я казался себе коротышкой. Моя голова едва достигала середины его широкой неподвижной груди. Это был действительно совершенный экземпляр, выращенный в инкубаторе с параметрами на уровне мировых стандартов.

Златокудрый красавец наклонился ко мне и похлопал меня по руке.

– Мне кажется, что мы поладим.

– Совсем не уверен в этом. – На моем лбу выступил пот. Но утереть его я не мог.

Выражение лица разговорчивого андроида не изменилось.

– И все равно я очень, очень рад вас видеть на Ганимеде, – продолжал он сиять улыбкой. – Вы не представляете, как я рад этому.

Я, наоборот, радости не испытывал. Из космошколы меня отчислили за профнепригодность: психологи вдруг обнаружили у меня робофобию. Черт ее знает, откуда она появилась!

Чувствуя безнадежность положения, я проронил не без яда:

– Плохо о тебе заботится хозяин.

– Что вы имеете в виду?

– Одет ты, парень, больно легко. – Я скептически оглядел его фермерский комбинезон, надетый поверх голого мускулистого торса; сильно потертые штанины заправлены были в высокие горные ботинки.

Верзила невозмутимо произнес:

– Я могу так ходить и при абсолютном нуле.

– Понятно, – сказал я удрученно. – Мне бы твои способности, здоровяк. И заступ побольше.

Он как-то странно поглядел на меня, видимо, хотел что-то сказать, но только улыбнулся.

Мне было плохо. Я чувствовал, как с меня течет в семь ручьев пот. «Хоть бы не вырвало прямо в шлем. О господи, и как это меня угораздило так набраться… Проклятый Винни-Пух!..»

Я посмотрел на андроида.

– Так как же тебя зовут?

– Филипп.

– Сделай одолжение, Филипп. Исчезни куда-нибудь.

– В каком смысле? – спросил тот.

– А в прямом… Хотя погоди, поставь сначала палатку. Мне тут надо пройтись.

– Да, сэр, кабальеро. Я полагаю, вы не полезете в снег?

– Какого черта!

– Я должен предупредить, что ступать в здешний снег опасно.

Тут Филипп носком ботинка подбросил вверх, словно футболист мяч, пустую пивную банку. Удар – и легкая жестянка описала плавную дугу над сугробами. Пушистый фонтанчик взлетел и опал. Банка бесследно исчезла.

Я стоял, изумленно открыв рот.

– Это же западня…

– Что? – спросил Филипп.

– Я сказал, что набью морду другу Ферсту. Пусть только прилетит сюда, пьяница!

– Бог свидетель, пилот не виноват!

– Ну да?

– Ну да. На сопке невозможно посадить челнок: на склонах – круто, а в кратере снежный пух. Я-то уж знаю.

– Черт побери! Был бы ракетный пояс… Хотя нет, здесь эта игрушка не потянет.

– Верно, – кивнул Филипп, понимающий, видимо, толк в походной технике. – Пояс хорош для астероидов, но не для больших лун.

– Хватит болтовни. Как мне попасть на вулкан? Наверняка ты знаешь дорогу.

Филипп ответил, что знает несколько дорог. Он пристально посмотрел на меня.

– Попасть на вулкан… – Он помолчал, прежде чем продолжить. – Надеюсь, у вас нет боязни темноты?

– Чего-чего?

Филипп пояснил:

– Видите ли, дороги проходят глубоко под снегом.

– Так! Кто-то здесь сумасшедший. Я склоняюсь к мысли, что все-таки ты, Филипп.

– Я сам вас понесу. На плечах. Мне это нетрудно.

– Ты шутишь?!

– Нисколько. Это моя обязанность: носить старателей на плечах. Ведь в голове у вас нет радара, как у меня.

Несколько секунд я размышлял.

– Послушай… А по-другому туда попасть никак нельзя?

– Это единственный способ.

«Вот это влип я в историю! – подумал я ошалело. – Найт… будь он неладен! Мог ведь предупредить, намекнуть хотя бы…»

Я оставил Филиппа возиться с гермопалаткой, а сам по каменной осыпи поднялся на высотку в центре скалы и принялся рассматривать в бинокль окружающую местность. На западе, придавленная чудовищным серпом Юпитера, тонула в багровых снегах одинокая сопка. В сравнении с земными вулканами этот казался ничтожным прыщом, и это особенно злило. Когда я пристально вглядывался в него, мерещились сверкающие точки на покрытом лавовыми потеками склоне, но я понимал: это всего лишь игра моего воображения. («Там не надо быть профессионалом, господин Круг… Просто смотрите внимательно. Камешки под ногами…») О том, что на Гору Гномов нужно ехать верхом на роботе, Найт не сказал – хитрый подлец!

С четверть часа я плющил нос о холодное стекло шлема, но в конце концов заметил интересную деталь. Волнистая поверхность снега, которая была видна отсюда под острым углом, казалась покрытой пунктиром темных пятен, от которых протягивались неровные тени. Под снежным пухом скрывалась каменная гряда, она вела к вулкану, и скала, на которой я сейчас находился, была одной из ее вершин. Это неожиданное открытие, можно сказать, придало мне духу.

– Эй, спускайтесь! – услышал я в наушниках голос Филиппа и обернулся.

Филипп стоял на прежнем месте около брошенных кислородных баллонов. Рядом, распухая на глазах, рос и округлялся ярко-оранжевый купол надувной гермопалатки.

Проснувшись относительно бодрым, я наспех перекусил консервами, затем принялся облачаться в скафандр. Делал я это долго – навыки давно утратил, а Банни Ферста рядом не было. Наконец выбрался через воздушную камеру гермопалатки наружу.

Около кучи мусора, оставленного старателями, слонялся без дела Филипп. Я остановился, задумчиво покусывая губу.

– Филипп, – пожалуй, это была удачная мысль, – а почему бы тебе не убрать это?

– Что именно? – не понял тот.

– Это, – я указал на гору пивных банок и жестянок из-под консервов. – Здесь все-таки приличное место, а не поп-артовский вернисаж!

– Да, но…

– Разговорчики, рядовой! Либо ты берешь кирку и немедленно отправляешься на вулкан…

– Это невозможно.

– Знаю, – сказал я грустно. – У вас, безызвилистых, сплошные «табу»: деньги, драгоценности… ну, и прочие заманчивые вещи. И слава богу, что вы такие. Представить страшно, во что обошлись бы налогоплательщикам тюрьмы из стали! Ты вот можешь представить?

– Нет.

– Дубина, – заключил я. – Ладно… Займись ямой. Странный робот даже не пошевелился.

– В чем дело, Филипп?

– Что это вы задумали?

– Я? Ничего. Почему ты не работаешь? Ты можешь стать виновником смерти своего босса, Филипп.

– Простите? Не понял.

Я глубоко вздохнул.

– Толстый жлоб умрет от сердечного удара, когда его лишат права на аренду участка за то свинство, которое он здесь развел.

– Да, босса будет жаль. Многие парни лишатся выгодной работенки. – По-прежнему улыбаясь, Филипп нагнулся за киркой.

Больше всего раздражал треск.

Я лежал на спине с закрытыми глазами, не зная, где нахожусь. Словно кошмарный сон, вспоминал падение во тьму, потом стал ощущать боль. Боль была в груди, а еще в правом колене. Наконец я открыл глаза и увидел, что лежу в гермопалатке, под простеганным утепленным мехом сводом. Сквозь круглое окошко струился тревожный багровый свет.

Стрекотание и треск издавали наушники, они лежали слева от моей головы. Рядом, поблескивая уцелевшим стеклом, стоял на надувном полу помятый гермошлем; зеркальное забрало с него исчезло. «Ферст не будет в восторге, – подумал я огорченно, – космический скафандр стоит как хороший автомобиль». Опираясь на локоть, я приподнялся – и охнул от пронзившей меня боли. Казалось, что в правый бок мне воткнули нож. Вероятно, сломаны ребра. (Распространенное заблуждение, что на планетных лунах падение с высоты не представляет опасности для человека. Смотря с какой высоты!)

Я увидел, что лежу в распахнутом на груди скафандре: кислородный ранец снят, аккуратно уложен поверх связки запасных баллонов. Еще я успел заметить, что сильно поврежден правый наколенник скафандра, и подумал, что оставить такую вмятину в металлопластике смогла бы разве что крупнокалиберная пуля, если только стрелять в упор. Непереносимая боль в ноге заставила меня снова лечь. «Теперь точно придется бросать монетку Найту и Папочке Би: к кому я должен идти на заклание…»

Скосив глаза на медицинскую аптечку, я окаменел: к нейлоновому настенному карману, напечатанная крупными неровными буквами, была приколота записка: «Яд не ищи, будь мужчиной!» Свет из окошка как раз падал на листок, вырванный, очевидно, из записной книжки. Я долго бессмысленно глазел на эту картину, чувствуя, как медленно поддаюсь панике. Стало быть, это действительно конец! Окончательный и неотвратимый…

Дужка микрофона оказалась рядом с наушниками.

– Филипп…

Пулеметный треск. Голос Филиппа:

– Эдди Круг? Ну ты как?

– Сам хотел бы знать… А ты, паршивец, шарил у меня в карманах?

Голос Филиппа что-то произнес.

– Что?

– Но я же должен был как-то узнать твое имя. Извини.

Длинная пулеметная очередь.

– Филипп?

– Я тут, – откликнулся бодрый голос. – Не обращай, Эдди, внимания на треск. Это всего лишь ионизация.

– Черт, откуда? Я думал, мое радио повреждено.

– Нет, это фонит активная руда. Я тут нагреб целую кучу, теперь сижу на ней.

– Это такой способ самоубийства у роботов?

– Сам ты самоубийца! Я заряжаюсь, понимаешь?

Наступило молчание.

– Филипп? – позвал я.

– Да.

– Ты ведь не в обиде на меня?

– За что?

– Ну, за кирку и яму… Я ведь только хотел…

– …обвести меня вокруг пальца. Верно? Боюсь, тебе, Эдди, сейчас вредно волноваться, а то я мог бы рассказать потрясающую историю о том, как извлекал из ледяной трещины одного свихнувшегося бобика.

Мне показалось, что наушники издали короткий смешок.

– Фил. – Я едва ворочал языком. – А ты парень что надо…

– Оставь, не то я попрошу носовой платок.

– Нет, серьезно. Ты не такой, как все роботы.

– О да. Я стою целого состояния. – И снова смешок. – Ладно, не хнычь, Эдди! Я уже иду, дружище.

Освободив меня от скафандра, Филипп разрезал ножом мокрую от крови штанину. Он долго неподвижно сидел на корточках, изучая рану. Маленький иллюминатор над воздушной камерой гермопалатки служил единственным источником света, и я пытался рассмотреть его лицо в красноватых бликах.

– Может, возьмешь фонарик? – спросил я наконец.

– Фонарик? Зачем он мне? – словно удивился он. Я заметил, что губы Филиппа двигались точно в соответствии с произносимыми словами – здесь, в палатке, он мог говорить, не используя «чревовещатель». В эту минуту, впрочем, мне было уже безразлично, кто сидит передо мной: человек или машина.

– Паршиво? – спросил я.

– Не стану лгать.

Я поднял голову, чтобы посмотреть на него.

– Совсем паршиво?

– Коленная чашечка, – ответил он лаконично. – Мне очень жаль, Эдди, но из игры ты выбыл.

В течение нескольких секунд я чувствовал себя умирающим, у которого от всей жизни осталась одна лишь боль.

– Проклятье!

– Ты сам виноват, – пожал плечами Филипп. – Если бы ты не выключил рацию, я бы тебя остановил. Но ты не отвечал на мои крики.

– Я все равно не смог бы на тебя сесть. Что толку теперь об этом говорить.

– Мне однажды пришлось иметь дело с робофобиком, так я предложил ему наркоз…

– Запишешь в свои мемуары, – оборвал я его. – А сейчас сделай что-нибудь…

Филипп достал из настенного кармана аптечку и, обломив конец ампулы, начал наполнять шприц.

– Это, собственно, только обезболивающее, – посмотрел на меня Филипп. – Я полагаю, ты и сам уже понял, что наш поход на сопку откладывается. Сейчас мы уколемся и подумаем, что можно сделать в сложившейся ситуации.

Когда мне стало немного лучше, я заговорил:

– У меня уже все продумано, Филипп. Я лечу в Евробург с Банни Ферстом. У него остались деньги Найта. К черту Землю! На Европе я подниму знамя борьбы с «сухим законом»: открою бар «У хромого Эдди» и сам встану за стойку! Согласись, это лучше, чем на Земле бесславно утонуть, купаясь в ванне?

Филипп, прищурившись совсем как человек, внимательно посмотрел мне в лицо и продолжил бинтовать мою ногу. Наверное, он вколол мне какой-то наркотик, иначе с чего бы я нес эту чушь.

– Твоему Найту я все верну, будь спокоен. В тюрьме меня научили делать самогон из самых неожиданных вещей – ценная наука! Я и тебя смогу выкупить, робот… из рабства.

Филипп спросил:

– А что это за история с ванной? Тебя что, обещали утопить?

– Уж такой я невезучий человек, Филипп. Ведь я родился тринадцатого числа, а это не лучший день.

– Понятно, – кивнул он, выдавливая из тубы прямо на бинты быстро затвердевающую массу. – А говорят, только роботы запрограммированы.

Филипп на мгновение отвернулся; в красном свете Юпитера его резко очерченный профиль, увенчанный волнистыми блестящими светлыми волосами, напоминал античную камею.

– Ну, допустим, – заговорил он снова, – ты дополз по Гребню Канатоходцев до сопки. Допустим, ты такой везучий, что смог это сделать. – Филипп укладывал в аптечку перевязочные материалы. – И вот ты на Горе Гномов. – Он засунул аптечку в настенный карман. – Один. Без палатки. Без запасных баллонов.

– Я только хотел разведать дорогу. Тебе-то что за дело, – огрызнулся я.