Текст книги "Искатель, 2004 № 11"

Автор книги: Сергей Борисов

Соавторы: Виктор Ларин,Ирина Камушкина,Журнал «Искатель»,Алексей Фурман,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– Очень хорошо, что вы пришли, капитан, – произнес молодой человек резким голосом, скороговоркой, отчего я вздрогнул.

– Я вижу, вы меня знаете.

– В самом деле, капитан.

– С удовольствием поинтересуюсь, откуда же.

– А вы меня не узнаете? Впрочем, – он перебил себя, – я понимаю почему. Извините, капитан, меры предосторожности. Мало ли что…

Молодой человек сделал шаг в сторону и оказался рядом с открытой створкой окна; лицо его теперь осветилось, но рука с револьвером ушла в тень, создаваемую неуютными темными шторами, кое-где провисшими из-за обрыва поддерживающих их крючьев. Мне оставалось лишь всматриваться в его обрамленное черными как смоль волосами среднеевропейское лицо. Слишком среднеевропейское; сколько я ни старался, но выделить характерные именно для молодого самоубийцы черты так и не смог. Оно было похоже на многие виденные мною раньше, в бытность мою капитаном, лица; я узнавал в нем отдельные черты своих бывших сослуживцев, и преступников, и свидетелей, и в то же время оно не походило ни на одно из той длинной череды лиц, что пришла мне на память.

Я сдался. Молодой человек пришел мне на помощь:

– Вы в затруднении, капитан? Или вам трудно сделать выбор?

Я пожал плечами:

– Вы правы. Возможно – даже очень, – что я видел вас раньше, но вот…

– О, это уже лучше. Вы делаете первые шаги в нужном направлении. Извольте, я вам помогу. Нет, стойте где стоите, вовсе не обязательно разглядывать меня вплотную.

Впрочем, рука с револьвером не дрогнула. Я оказался на тридцать сантиметров ближе к нему, молодой человек не обратил на это внимания. Что ж, пускай говорит.

Можно предположить, что он знаком с кем-то, кто был когда-то обязан мне жизнью, уж своих самоубийц я помню, а может быть, кто-то из них повторил попытку, а он был рядом и не ушел…

Хотел бы я знать.

– С такого расстояния трудно определить достаточно точно…

– Неужели вы столь близоруки, – он усмехнулся. – Я бы посоветовал вам неплохую лечебницу в административном центре. За пару часов вам подкорректируют зрение при помощи лазерной хирургии так, что ваши глаза будут как новенькие.

Я увидел ровный ряд молочно-белых зубов; непонятно, отчего он рассмеялся. А я продвинулся еще чуть-чуть к молодому человеку.

– Быть может, я так и сделаю. Однако мы несколько отвлеклись от темы.

– Да, – он резко перестал смеяться. – Вы правы. Продолжим узнавание.

– Если вы напомните мне…

– О, разумеется. Как же иначе. С этого и начнем. После того как вы вглядитесь в меня, определение места и времени нашего знакомства будет вторым этапом.

– Этапом чего? – осторожно спросил я.

– Понимания, конечно. Мы же должны прийти друг к другу, ощутить некое единство взглядов, целей и способов их достижения, иначе ваша миссия, капитан, будет просто-напросто провалена. Тогда счет будет два против пяти, а это уже плохо.

– Вы и это знаете.

– Да, я знаю о вас многое. Да и вы обо мне немало наслышаны.

– Хоть это утешает. Вот только лицо…

Фраза осталась без продолжения.

– Стойте спокойно, капитан! – Молодому человеку не понравилось мое поведение. – И отойдите к двери, иначе нам придется повторить все сначала. Мне не хотелось бы, чтобы нам мешали спецназовцы или кто-то еще, кто захочет влезть вместо вас в квартиру.

Револьвер в его руке качнулся, однако направлен он был не в меня, а в него самого. Я покорно отступил на исходную позицию.

– Теперь продолжим, – он опустил оружие. – Я не назвал вам дату, капитан, что ж, теперь я сделаю это с большей охотой. Но прежде… – Быстрый взгляд в окно. К дому подъезжала машина муниципальных стражей порядка; мне лишь был слышен вой ее сирены. Внезапно звук оборвался, послышались резкие голоса, отдающие приказы освободить площадку перед домом. – Прежде я хотел напомнить вам кое-что.

Он снова замолчал, но на сей раз не стал выглядывать. Новый, резко оборвавшийся вой – видимо, приехала карета «скорой». Буханье дверей, чей-то голос, произнесший мою фамилию и сообщивший, что «он еще там». Хлопнула входная дверь «меблирашки», с лестницы едва слышно доносилось шарканье многочисленных поднимавшихся ног. Все затихло на нашем этаже. Но на улице возня еще продолжалась; судя по выкрикам, под окном растягивали брезент.

Молодой человек присел на краешек подоконника и сообщил мне:

– Быстро добрались. Что ж, придется говорить в их присутствии. Надеюсь, своей возней они не помешают нашей беседе.

Кажется, он совсем забыл о своих первоначальных намерениях. Повернувшись ко мне, молодой человек произнес, задумчиво помахивая револьвером:

– Знаете, перед тем как я назову вам время и место, я хотел бы сделать вот еще что. Я напомню вам кое-что из вашей жизни, и после мы оба бросим наш металлический хлам вон в тот угол, – он указал дулом в сторону узкой кровати. Я было дернулся, но револьвер оказался тотчас же направленным на меня. – Так как, капитан?

Не представляю, откуда ему стало известно о револьвере. Если не предположить только, что он слышал мой с патрульным разговор на лестнице. И все же ощущение на редкость неприятное, точно он видел меня насквозь. Я помолчал, но произнес:

– Извольте.

Нет, одним из моих «знакомых» по работе он вряд ли был. Если только не пластическая операция. Но лицо узнать совершенно невозможно.

– Очень хорошо. Отправимся в прошлое. Недалеко, всего-то на тридцать шесть лет. И ходить-то далеко не надо, все случившееся произошло в этом городке, в доме номер шесть по Аптекарскому переулку, в квартире… может, номер квартиры вы скажете сами?

Я молчал.

– Не хотите – как хотите. Номер сорок три, это на последнем, пятом, этаже дома. Подле входной двери в квартиру – лестница на чердак. Обычно люк был лишен замка, и потому долгое время чердак был тайным убежищем вашего старшего брата, а затем и вашей тайной. Вам тогда было семь лет, нет, еще шесть, когда вы впервые побывали в его «апартаментах» – уж так получилось – вместе с матерью: она догадалась о месте пребывания вашего старшего брата…

Молодой человек снова замолчал, затем заговорщицки улыбнулся и, посматривая то в окно, то на меня, продолжил:

– Конечно, речь у нас пойдет не об этом случае. Я использую его лишь для того, чтобы вы мне поверили, прониклись доверием к последующим моим словам. Впрочем, по вашему лицу я вижу, что вы не собираетесь мне возражать.

Я с трудом взял себя в руки.

– Не собираюсь. Хотел бы я только знать, от кого вам все это стало известно.

– От вас, разумеется, – небрежно, как бы отмахиваясь, произнес он и, не дав мне и слова вымолвить, продолжил: – Теперь непосредственно о случае, прелюдия к которому только что прозвучала. Оставим же ее в стороне, это не слишком приятная тема для беседы. Ссора с матерью, предательство брата, вернее, наоборот, но результат один – разлад в семье… Какое сейчас имеет значение, что за чем последовало? Вот именно, слушайте дальше. – Он явно наслаждался выбранной для себя ролью, мне же невыносимо захотелось заткнуть ему хотя бы на мгновение рот и уйти, хлопнув со всей силы дверью. – Так или иначе, но вы почувствовали себя несчастным, всеми брошенным ребенком, до которого никому и никогда не будет дела. Ну и так далее… – Он уже обращался не ко мне, а к некоей воображаемой аудитории, точно адвокат в зале суда. – Ведь сколько вам было, всего-то без двух месяцев семь. Короче, вы стащили из темной комнаты коробку спичек, соскребли головки в стакан и, залив водой, выпили… Мне думается, это случилось не без влияния Гарина-Михайловского, «Детство Тёмы», если не ошибаюсь.

– Я тогда не умел читать, – холодно ответствовал я молодому человеку. Это его явно разочаровало.

– Ну что ж, можно представить, что ваш почин был совершенно самостоятельным. После этого были, конечно, ахи-охи, вызвали доктора, он прописал вам некое успокоительное, поскольку вся эта гадость так и осталась на дне стакана. На прощание сей Гиппократ заметил, что вы просто излишне возбуждены и вообще являете собой пример чрезвычайно нервного и издерганного ребенка. Ну да и понятно, с отцом вам не повезло…

– Может быть, хватит, – я скорее не произнес, выкрикнул эти слова.

Молодой человек несколько смутился, замолчал, однако через секунду-другую его замешательство прошло и он снова улыбнулся, демонстрируя мне молочно-белые зубы и разглядывая не без некоторого удовольствия мое потемневшее от плохо сдерживаемого гнева лицо.

– Вы совсем не в форме, капитан, – ровным голосом произнес он. – Раньше вы были куда как сдержаннее и уравновешеннее. Право же, тогда столь же легко подцепить вас было просто невозможно. Я как чувствовал, что настала пора освободиться от начиненных взрывчатыми веществами железок, особенно от той, что у вас за спиною.

Я столь явственно вздрогнул, что молодой человек пришел в истинное веселье и хлопнул себя по колену свободной рукой.

– Да, годы уже не те. Неприятности подкосили вас, капитан. Жаль, что все так получилось, право же, мне искренне жаль. Нет, я не о вашем далеком прошлом говорю, а о совсем недавнем. Ну, хорошо-хорошо, не буду.

Он поднял левую руку, пустой ладонью повернутую ко мне, как бы подтверждая отсутствие у него дурных намерений. Я продолжал молча наблюдать за его действиями. Молодой человек отвел глаза и, бросив мимолетный взгляд в окно, уселся поудобнее на подоконнике и положил ногу на ногу. Шум внизу постепенно начал стихать, должно быть, собравшиеся зеваки узрели спину самоубийцы и посчитали это дурным знаком, знаменующим неизбежный провал моих переговоров. Чей-то голос, точно в подтверждение этой мысли, заполнив тишину, произнес:

– Тяни брезент, дубина. Не видишь, что ли… – и тут же замолк.

– Итак, капитан, – молодой человек вновь смотрел на меня. – Возьмите, пожалуйста, свою «пушку» двумя пальцами за ствол, спусковым крючком к себе. Вот так… – он показал мне. Я послушно последовал его примеру, понимая, что разоружение будет только мне на пользу. – Вытяните руку… – Убедившись, что я выполнил все, как он сказал, молодой человек проделал то же самое. Ясно, он не блефует. Из такого положения весьма непросто сразу же воспользоваться оружием. – Вторую руку за спину. Так. Теперь по счету «три» бросайте оружие вон в тот угол. Разумеется, я сделаю это одновременно с вами.

Я кивнул, выражая согласие. Молодой человек начал считать, и, едва он произнес «три», оба револьвера, сверкнув на солнце, полетели вправо и, с грохотом ударившись вначале в стену – никто из нас не рассчитал силы броска, – упали на пол. На улице же наступило кратковременное замешательство, ропот пролетел по рядам зрителей и, видимо, органов правопорядка и служителей Асклепия. За стеной также послышался приглушенный шум, непонятно было, отчего он происходит, но, чтобы избежать возможной свалки с группой захвата, молодой человек подал голос, и одновременно с ним я спросил:

– Что дальше?

– Все в порядке, капитан… Дальше? Как, вы забыли? Я обещал назвать дату.

– Да, – я кивнул. – Дату. Я слушаю.

– Учтите, капитан, она будет двоякой.

– Не понимаю…

Молодой человек тянул время намеренно, это уже больше раздражало, чем заинтриговывало.

– Сейчас объясню, разумеется, на примере. Просто вы узнали об этой дате восемь лет назад, почти день в день с сегодняшним – как вам еще одно совпадение? – нет, не узнали, я неверно выразился. Или вспомнили, или ощутили потребность заглянуть в туманную даль прошлого именно тогда, но на самом деле… на самом деле… Все началось куда как раньше, если быть точным… – Он снова выдержал долгую паузу, пристально оглядывая меня, точно анализируя мое нынешнее состояние, а когда закончил анализ, произнес: – В начале лета тысяча девятьсот двенадцатого года от Рождества Христова.

Я ожидал услышать нечто более разумное и в ответ попросту расхохотался. Напряжение внезапно спало, мне стало легко и спокойно, все волнения, связанные с таинственной способностью молодого человека угадывать факты моей биографии, мигом улетучились; я даже допустил пару вариантов, где и при каких обстоятельствах он мог почерпнуть такие сведения. Что ж, вполне возможно, что я прав, процентов девяносто могу дать; осталось лишь сообщить ему об этом, сбить с толку, ошеломить и тогда уже – взять голыми руками. Не уверен, что он попытается после этого сопротивляться.

Молодой человек был смущен и несколько ошарашен моей реакцией, но всего лишь несколько мгновений. Лицо его скривилось, рот дернулся. Но более никаких иных эмоций я прочитать не смог, оно вновь стало бесстрастно-флегматичным, и такая же отстраненная улыбка вновь сморщила щеки молодого человека. Он сидел на подоконнике, привалившись к раме распахнутой половинки окна, отчего лицо его освещалось ослепительными солнечными лучами лишь наполовину, погружая вторую в непроницаемый мрак. Кажется, он чувствовал эту удивительную черно-белую симметрию своего лица. Посидев в таком положении около минуты без движения – мой смех умер сам собой, – он обернулся ко мне – тени разом стали мягче.

– Вы совершенно напрасно смеетесь, капитан.

– Вот как? Может, вы потрудитесь объяснить, отчего же?

Я снова не мог видеть его лицо. Молодой человек хмыкнул, но ничего не сказал.

– Решили прекратить дискуссию?

Молодой человек медленно произнес с легкой ноткой печали в голосе:

– Это не дискуссия, капитан. – Солнечный луч снова вырвал часть его лица из темноты.

– А что же?

– Узнавание. Долгий, мучительный, но необходимый процесс. Вы ищете себя во мне, меня в себе, мы медленно сближаемся, сходимся, начинаем понимать друг друга, осознаем сопричастность, согласие, сходство, идентичность. Мы проделываем путь друг в друга, становимся тем, кем надлежит нам быть, кем мы были когда-то и… на этом процесс заканчивается.

– А что начинается?

– Уже ничего, капитан. Ничего более не потребуется, никаких усилий, больших, чем были приложены, просто мы станем — и все.

Я покачал головой, но комментировать его слова не решился. Былой запал неожиданно испарился; еще минуту назад я собирался сообщить ему, что не верю его чепухе, что знаю, откуда он почерпнул свои сведения обо мне, что все представление, что он устроил передо мной, – не более чем грошовая комедия дельарте. Однако так ничего не сказал: не решился или побоялся прервать – не знаю, но почему-то мне захотелось дослушать молодого человека до конца. Он второй раз говорил об одном и том же, но дополняя и уточняя свои слова. Впрочем, разглагольствования молодого самоубийцы понятнее от этого не стали, скорее, напротив. Последняя его фраза мне понравилась меньше всего, но прервать я его не смог, хотя и побаивался, что молодой человек выкинет какую-нибудь штуку, все же, в некотором смысле, я у него в заложниках.

– Собственно, – продолжил он, – мы уже почти стали, разоружившись. Я сделал шаг навстречу вам, вам же остается сделать нечто подобное со своей стороны; тогда и только тогда вы сможете понять меня и оценить мои намерения. И поступите так, как велит вам рассудок.

– О чем вы?

– Давайте лучше вспоминать. Я говорил вам о двенадцатом годе, число помню плохо, уж извините, не то двадцатое, не то двадцать второе июня. Теплый летний денек, ясный, спокойный, ни ветерка, это я помню превосходно. Вы снимали тогда меблированную комнату, ну, комнату не комнату, но угол уж точно на последнем, шестом, этаже доходного дома госпожи Галицкой. Мерзкий, захолустный тупик на окраине города, в двух шагах от Невы. Зимой эти доходные дома наводнялись крестьянами, отправляющимися в столицу на заработки со всех окрестностей, летом же тупик пустел, поскольку все местные клошары – прошу прощения за французское слово, в те времена это было модным, – так вот, вся босота отправлялась, напротив, в пригород. Вы оставались едва ли не в гордом одиночестве, вечный студент, играющий на бегах и подрабатывающий в артелях на строительстве дорог; так, помнится, в восьмом году вы вкалывали на постройке моста, соединившего вашу глушь с центром города. Вы тогда читали репортажи со скачек в бульварных листках, скандалы, связанные с употреблением допинга, так это называлось в те времена, разного рода рекламы, сообщения о приеме на работу, бродили по городу и стучались в двери всевозможных забегаловок и лавок. А вырученные деньги пропивали в компании сундука, стола и, если повезет, девки, которую обыкновенно не пускают на Невский тамошние господа сутенеры, дабы не пугала клиентов непотребным видом. Так что ей и оставалось: полтинник с носа, в лучшем случае, да штофчик на пару, чтобы не было мучительно стыдно. Или противно, уж как повезет.

Я дослушал его до конца. Молодой человек воздал должное моим рукам неплохого каменщика, заметив, правда, что подобный образ жизни никого еще не доводил до добра, и переключился на описание моей хозяйки: «душевная женщина, всегда верила вам в кредит», – после чего вновь вернулся к чудесной погоде того приснопамятного дня не то двадцатого, не то двадцать второго июня двенадцатого года.

– День был рабочий, это я хорошо помню. Надо было бы взглянуть в календарь, прежде чем с вами встретиться, – сокрушенно вздохнул он.

– Это верно. И особое внимание уделить моей биографии. Я отродясь не был в Санкт-Петербурге, не говоря уже о том, что и мои предки в нем не жили, в этом я уверен совершенно. Более того, я…

– Вы, тот, тем, что говорит со мной сейчас, и не были, – прервал меня молодой человек. – А я говорю о вас том, что из Санкт-Петербурга шагу не сделал. О том, кто прожил двадцать восемь лет и не оставил после себя ни следа, ни памяти. О вечном студенте, всю жизнь проведшем в «меблирашках», подобных той, что вы снимали у госпожи Галицкой большую часть своей неприхотливой жизни, и оставшемся после смерти ей должным за три месяца, равно как и булочнику напротив, у которого вы, еще задолго до нашего знакомства, подрабатывали мальчиком на побегушках. Впрочем, это самое начало вашей бездарной карьеры.

– Вы сказали «до нашего знакомства», я не ослышался?

– Вы вспомнили, нет?

Я покачал головой.

– Жаль, чрезвычайно жаль, капитан. Видимо, эта ваша жизнь каким-то образом напрочь отгородилась от предыдущей. Давайте тогда зайдем с другой стороны. Вы не против?

Я был не против, хотя эта комедия начинала мне надоедать, несмотря даже на странный огонек интереса, все более и более разраставшийся где-то в глубине. Молодой человек продолжил:

– Многим вашим знакомым могло показаться странным ваше увлечение русской литературой конца XIX – начала XX века. Эдак от Тургенева с Достоевским до Шмелева и Осоргина. Кстати, вышеназванный Федор Михайлович как писатель очень вам был симпатичен, особенно его повести и романы, относящие читателя в Санкт-Петербург прошлого века, зловонный, полный нечистот и миазмов, чудовищ и святых в их обличье, гениев и безумцев, копошащихся на самом дне человеческого общества, в отбросах, доставшихся им от сановных господ. Вам странно нравились их нелепые мысли, абсурдные поступки, сама невыносимая жизнь изо дня в день в подвалах и под самой крышей. Вас притягивали пьяные и нанюхавшиеся кокаина подонки, в среде коих обитали герои романов писателя, вы подчас ловили себя на мысли, что все это – странно, дразняще знакомо вам. А если вас и притягивали описания высшего света, то примерно тем же, что и предыдущий мир, – разгулом на всю катушку, низменностью душевных побуждений, ежели таковые вообще имели место, бессмысленностью и бездарностью проживаемых дней, час за часом на протяжении всего повествования. Не правда ли, сколь схоже то, о чем я повествовал вам немного раньше, с этим описанием сценок из «Преступления и наказания» и «Идиота»?

– Весьма схоже, – согласился я.

– Да и, как все, вы тоже были социалистом. Вы курили дешевый опий в компании себе подобных, ругали статьи в газете «Речь», правительство, Думу, губернатора и мечтали все отнять и поделить. В итоге вас изгнали из кружка этих недоучек социал-революционеров, в общем, понятно, за что, учитывая все вышесказанное, и последние три года вы провели в тщетных попытках разобраться в причинах нынешнего падения, мечтали отомстить всем и вся, а затем задумались об отмщении и себе тоже. И если первое у вас не вышло в любом случае, то на втором пути вас ждал некоторый успех.

– Любопытно, – заметил я, глядя, как молодой человек чинно наклоняет голову, отвешивая мне долгий поклон. При этом глаза его неотрывно следили за мной, и воспользоваться ситуацией оказалось невозможным. Да и не думаю, что я стал бы этим пользоваться. – Приятно, что меня хоть что-то ждало.

– Очень приятно, капитан. Я же говорил вам, что вы любили читать разного рода рекламы, это давало вам определенный настрой на день. Вы отмечали несколько разнообразных объявлений в газете, потом завтракали в «зале», если так можно назвать комнатенку на первом этаже, где обыкновенно собирались два раза в день жильцы доходного дома, позавтракав же – немедленно уходили. Знаете, капитан, я думаю, все ваши проблемы заключались в том, что вы скверно и совершенно неправильно питались. Вы то морили себя голодом, доказывая, что есть еще порох в пороховницах и для подпольной работы еще сгодитесь, вот только не приглашал никто, считали волю и холодный разум превыше велений жаждущего яств желудка, потом же спускали все накопленное в загуле. Ежели бы вы ели побольше мяса, капитан, и поменьше отвратительных подовых пирожков с требухой, мы бы с вами никогда не встретились.

– А вы знаете, сколько стоила тогда хорошая вырезка, нет? – неожиданно для самого себя выпалил я. – Это вам не копеечные обеды у госпожи Галицкой, один фунт говядины мне обошелся бы по меньшей мере…

– Браво, капитан! – он расхохотался, заглушая мои слова. – Наконец-то вас прорвало. Я уж не думал, что до этого у нас дело дойдет, серьезно, практически надеяться перестал. И тут такой неожиданный скачок. Ну просто ушам своим не верю, что вы начали вспоминать истинную картину.

Я отчего-то смутился и уже молча слушал восторженные разглагольствования молодого человека.

– Теперь у нас с вами пойдет как по маслу, капитан. Кстати, вы знаете, меня снимают в прямом эфире уже три телекомпании. Это очень приятно и неожиданно. Быстро у нас нынче суетятся журналисты.

– Уж не думаете ли вы, что они нас прослушивают?

– Ни в коем разе, капитан, я вам верю. Я же знаю, что с пишущей и снимающей братией вы принципиально не связываетесь, и эта принципиальность меня просто умиляет. Ладно, давайте вернемся к нашим, с позволения сказать, баранам. Теперь вы для себя прояснили и любовь к русской литературе столетней давности, и вашу странную привязанность к Санкт-Петербургу, городу, в котором вы так никогда и не были. Оттолкнувшись от этого, капитан, попробуйте сделать еще один шаг вперед. Давайте поговорим о нашей взаимной привязанности. Ведь когда вы прочитали мою рекламу, вы все поняли, хотя она и была написана в определенном смысле эзоповым языком, во избежание неприятностей с полицией, которой до всего есть дело. Более того, вы почувствовали, как признавались позднее, внезапную и необъяснимую приязнь ко мне, взаимную, кстати, мы с вами великолепно провели время первой встречи и условились встретиться еще и еще раз. Право же, капитан, после этого вы не можете сказать, что мы не были близки друг другу, что между нами не установились весьма теплые отношения. Я бы осмелился назвать их дружбой, если позволите, ведь именно из большой любви к вам, капитан, я и сделал все от меня зависящее.

– Что именно? – Кажется, я начал узнавать молодого человека. Вот только лицо… собственно, и вопрос-то я задал потому, что стал припоминать… Усы, бородка клинышком, аккуратный костюм-тройка, дорогая галстучная заколка.

– Моя фамилия Добролюбов, капитан. Неужели не вспоминаете?

Я вздрогнул.

– Да, но я не…

– Бросьте, капитан, вы всегда звали меня по фамилии, равно как и я вас. Да и потом, мой рассказ, вкупе с вашими собственными воспоминаниями уже этой жизни, должны натолкнуть вас на более подробную информацию обо мне. Ну же, капитан, припоминайте, постарайтесь, прошу вас.

Он и вправду очень хотел этого, я почувствовал, как заметно задрожал его голос, и медленно произнес два слова, ключевых слова наших встреч – той и нынешней:

– Общество самоубийц.

Молодой человек обрадованно вздохнул.

– Ну, наконец-то. Видите, как у нас с вами пошло. Просто замечательно. Теперь мое лицо вам уже не кажется сборной солянкой из множества других лиц.

– Теперь нет, – согласился я. – Тем более что ваш портрет был приведен на страницах книги «Санкт-Петербург перед сменой эпох».

– Да-да, я припоминаю эту интересную книженцию, – тут же закивал молодой человек. И бросил взгляд в окно. – Там о моем обществе самоубийц была помещена довольно интересная статья, жаль только, что факты, приведенные в ней, не совсем соответствуют действительности. А вот портрет мой и в самом деле хорош.

Я пожал плечами:

– Что вы хотите, в итоге вас так и не нашли.

– Что верно, то верно. А мне пришлось побегать за вами, капитан, тогда, после несчастного случая.

Молодой человек виновато замолчал, так что мне пришлось допытываться от него продолжения.

– Какого несчастного случая?

– От которого вы погибли. Ужасная смерть, и притом не то самоубийство, какое я вам обещал; уж простите великодушно, свою миссию в двенадцатом году выполнить я так и не смог. Никуда не денешься, вся вина за это лежит исключительно на мне.

Он склонил голову, и мне на мгновение показалось, что лицо молодого человека обрело те знакомые черты, что я видел в книге: короткие усики и бородка клинышком. Помнится, ему, на мой взгляд, очень шла эта растительность, особенно под серый пиджак с искрой и атласный жилет бледно-желтого цвета, который он обыкновенно носил. Не помню, на портрете или в той, реальной прошедшей жизни. Я вздрогнул.

– Не знаю, что на вас нашло, – продолжал Добролюбов, – но вы решили выехать из города. Деньги у вас кое-какие были, выиграли пять целковых – некогда свою месячную зарплату – на бегах. Подфартило, что и говорить. На эту сумму вы могли бы добраться хоть до Сахалина, хоть до Лондона, морем ли, на «чугунке» ли, на «цеппелине» ли – не имеет значения. Я могу лишь предположить, что вы отправились на Финляндский вокзал, но по дороге попали под мотор и скончались в госпитале по прошествии полутора суток от множественных повреждений внутренних органов. О вас писали в газетах, как же, такое событие – первый пострадавший от «Остина», до сей поры попадали только под «Даймлеры» и «Рено». Так что я… – он грустно улыбнулся, – последовал за вами. Должно же соблюсти данное обещание.

– Очень мило с вашей стороны. – Что мне еще оставалось сказать?

– Так получилось, что вы появились на свет здесь, в этом городе, в год и час, указанный в вашей метрике. Если бы не тот несчастный случай, если бы все пошло по моему плану, по нашим договоренностям, ничего этого не случилось бы, я клянусь вам. А так… вы проживаете лишнюю, не нужную ни вам, ни кому бы то ни было на земле, жизнь. И в этом, что уж греха таить, виноват один лишь я.

Странно, но та половина лица молодого человека, что была освещена солнцем, в самом деле приняла раскаявшийся вид. Добролюбов опустил глаза, как-то съежился, выдерживая долгую паузу; я даже заметил дрожание влаги над нижним веком.

– И вот я здесь, – глухо произнес он. – Еще раз прошу простить, что причиняю столько неприятностей. Простить и за тот прием, что устроил вам в момент нашей теперешней встречи, клянусь, это было необходимо для пробуждения ваших уснувших воспоминаний, чтобы вы наконец вспомнили и осознали, кем же являетесь на самом деле и что за бессмысленный груз неведомо зачем дарованной жизни несете на себе.

Я машинально кивнул; я и в самом деле вспомнил то, о чем говорил ему когда-то, говорил с восторгом и горечью, отчаянием и болью и радостью оттого, что хоть один человек слушает меня не перебивая, понимает то, о чем я говорю ему, и кивает, слушая и говоря, что все не так плохо, как кажется мне в этот злополучный миг. Память возвращалась урывками, разрозненными сценами, эпизодами, странными, ни на что не похожими из виденного мной за последние годы, за годы, которые я знал прежде. Первым в памяти появился этот молодой человек, за ним следом стали открываться главы, так или иначе связанные с ним, и самыми поздними селевым потоком потекли личные воспоминания, те, что принадлежали лишь мне одному.

– Эта ваша жизнь многое перевернула вверх дном, многое поставила под вопрос, внесла сумятицу и неразбериху во все происходящее ныне. Но что говорить, более всего досталось, конечно, вам. Вы воспитывались с братом без отца, вечно занятой матерью, которой не хватало любви на всех, это наложило серьезнейший отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Вам всегда было одиноко и никчемно в этом мире. И вы это выражали тем единственным способом, о котором помнили через пропасть нежизни. Про первый случай я вам уже рассказывал – и предотвратил ту попытку, кстати, тоже я. Вы меня тогда не узнали, хотя, по всем моим расчетам, должны были, просто обязаны были узнать; нет, не говорите, что ребенок ничего не помнит, помнит, еще как помнит связь с прошлой своей жизнью, особенно столь глупо оборвавшейся и столь безалаберно начавшейся, помнит и очень хорошо в ней разбирается, подчас лучше, чем в нынешней. И уж поверьте мне, он многое мог бы рассказать, если бы его смогли заставить вспомнить… ну, как я вас заставил, скажем. Но вы оказались несчастным исключением, видно, та незаслуженная боль и еще более незаслуженное пробуждение в новую, непрошеную жизнь повредили вашу связь с прошлым. Вы не помнили ничего, не узнали, как я ни старался, меня, хотя со времени нашей встречи я умышленно ничего не менял на лице.

Я перебил его каким-то бессвязным восклицанием, враз вспомнив доктора, приходившего тогда по вызову, хотел сказать что-то про Агасфера, но молодой человек оказался проворнее:

– Ну, вот и восстановился еще один, основополагающий, эпизод.

– Добролюбов, я не совсем понимаю вас…

– А теперь вы и говорите как прежде. Не сомневаюсь, вы вспомнили наши встречи, беседы, споры того славного времени: то взволнованная, то неспешная болтовня о том и о сем, сопровождаемая шампанским и дорогими сигарами, коими я с удовольствием вас угощал… Славное это было времечко, ей-же-ей, славное. А вы меня не признали вначале. Жаль, конечно, но я на это почти и не рассчитывал. Если бы так случилось, один шанс на миллион, уверяю вас, капитан, тотчас бы исполнил свой долг до конца.

– Вот как, – я пристально посмотрел на него.

– Разве вы решились отказаться от своего прошлого обещания? Не верю, капитан, в ваших глазах говорит разум, принадлежащий этой жизни, жизни, которая вам дана в нагрузку, как наказание. Бросьте ее, капитан, и слушайте.