Текст книги "Хранитель подземелья (СИ)"

Автор книги: Сергей Восточный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4
Наказание

Вы, наверное, удивлены тем фарсом, который развернулся в зале суда?

Признаться честно, я тоже.

К месту происшествия оперативно прибыли сотрудники полиции – на удивление быстро, словно их кто-то вызвал ещё до того, как всё случилось. Они сразу скрутили нас с Игорем и повезли в отделение. Нас ни о чём не спрашивали. С нами не разговаривали. Просьбы о звонке или адвокате игнорировались с таким видом, будто мы требовали чего-то неприличного. Даже воду и еду нам дали только к середине следующих суток, когда мы уже практически умирали от жажды и голода.

Моего собрата по несчастью звали Игорь Антипенко. Тот самый мужик, что пришёл на помощь. Увидев происходящее, он, так же как и я, не смог пройти мимо и, на свою беду, вмешался. Теперь он сидел на соседней скамье – такой же оглушённый, подавленный происходящим, как и я.

А теперь, спустя десять дней, из зала суда нас выводят конвоиры.

Словами не передать, насколько я был потрясён и ошарашен. Серьёзно. Направляясь в суд, я даже не подозревал, что окажусь на скамье подсудимых. По наивности мне казалось, что за мои действия меня должны, наоборот, как-то поощрить. Ну, максимум – слегка пожурить за превышение пределов допустимой самообороны. Но никак не дать срок в сорок лет принудительного нахождения в капсуле виртуальной реальности с кучей каких-то ограничений.

Сорок лет.

Я даже не мог осознать эту цифру. Она не укладывалась в голове. Сорок лет – это больше, чем я прожил. Это целая жизнь, которую у меня отнимали. И это была не игра за моего персонажа «Гарпуна». Нет. Всё намного хуже.

Реальные наказания – такие, как колонии и тюрьмы – давно упразднили. Слишком дорого, слишком накладно содержать столько людей в одном месте. Пригодная для жилья земля – на вес золота. Охрана, кормёжка, медицина, постоянный контроль – всё это стоило бешеных денег. А главное – постоянный риск. Бунты, побеги, человеческий фактор, конфликты заключённых друг с другом. Вечно возмущающаяся общественность, требующая гуманности по отношению ко всем людям, вне зависимости от совершённых ими проступков. Тюремщики уставали, надзиратели ошибались, заключённые находили способы обойти систему. Это было неэффективно. Несовременно.

Поэтому все наказания перешли в виртуальную реальность.

Зачем создавать ужасные условия в реальной тюрьме, напрягаться, держать огромный штат охраны, всегда быть готовым к бунтам и побегам, когда можно создать любые, самые страшные и тяжёлые условия в запрограммированном мире? При этом в реальности люди не страдают – всё абсолютно гуманно, так сказано в официальных документах. И плевать, что при стопроцентной чувствительности уровень ощущений ничем не отличается от настоящего. Боль остаётся болью. Усталость – усталостью. Смерть – смертью. Но тело абсолютно целое, лежит в камере, лишь зашкаливающие показатели пульса выдают, что его обладатель переживает не самые лучшие моменты в своей жизни.

Варианты наказаний были разными.

Урановые рудники, где каждый удар киркой отзывается радиационным фоном, который медленно, год за годом, выжигает внутренности. Каменоломни, где палящее солнце не даёт передышки, а камни, которые ты таскаешь, с каждым днём становятся тяжелее. Колонии лесорубов с имитацией холода Крайнего Севера, где ветер пронизывает до костей, а деревья падают так, что не всегда успеваешь отскочить. И везде – надзиратели. Искусственные, запрограммированные, безжалостные. Их нельзя подкупить, разжалобить, отвлечь. Они выполняют свою программу – гнать, мучить, ломать.

Для особо опасных преступников применялись специальные камеры. Низкие, крохотные, в которых нельзя было ни встать в полный рост, ни лечь выпрямившись. В таких камерах люди проводили дни, недели, месяцы. Они умирали там от истощения, от ран, от безумия, испытывая всю полноту мук. Но они не освобождались после смерти. Нет. Смерть в виртуальности – не конец. Система просто возвращала их обратно, в ту же камеру, в то же тело. И всё повторялось снова. И снова. И снова.

Вечный ад, созданный на Земле людьми для людей. Гуманный, цивилизованный, одобренный Советом Земли и признанный всеми правозащитными организациями. Ведь никто же не умирает по-настоящему. Это просто код. Просто симуляция. Просто наказание. В игре.

За моё «выступление» в зале суда, конвоиры произвели несколько физических «разъяснений», боль от которых до сих пор отзывалась в рёбрах. На оглашение приговора меня вновь завели в судебный зал. Я слушал приговор и не мог пошевелиться от ужаса. Сорок лет. Меня отправляли в один из таких миров. В какой – я даже не слушал. Какая разница? Рудники, каменоломни, лесоповал – везде одно и то же. Боль, усталость, безысходность. И никакого шанса на досрочное освобождение. Отец того парня позаботился об этом. Если бы только подать апелляцию… Но вот только как это сделать, когда я даже не могу поговорить со своим адвокатом!

– Встать! Пошёл! – голос конвоира вырвал меня из оцепенения.

Я поднялся. Ноги не слушались, руки дрожали. Я обернулся. Игорь сидел на соседней скамье, бледный, как полотно. Ему дали двадцать пять лет.

Я хотел что-то сказать ему. Извиниться. Сказать, что я виноват, что втянул его в это. Но конвоиры уже схватили меня за руки, поволокли к выходу.

В голове с большим опозданием формировалось понимание того, что произошло.

Девушка, которую я пытался защитить, изменила показания. Судмедэксперты сфабриковали анализы – якобы в моей крови нашли какой-то наркотик. А в кармане у меня оказался пакетик с запрещёнными психотропными веществами. Ну и записи с камер наблюдения, по словам судьи, пропали. Все и сразу. Надо же – какое «совпадение».

Долбанная прогнившая система.

Выходит, если ты «элита» и у тебя есть власть – ты можешь всё. Можешь нападать на девушек. Можешь носить с собой наркотики. Можешь избивать людей, которые пытаются остановить тебя. А если вдруг что-то пойдёт не так – у тебя есть мамочка, которая всё уладит. Которая перевернёт всё с ног на голову. Которая сделает из насильника жертву, а из спасителя – преступника. И наверняка я такой не первый. Интересно, мой случай будут освещать в новостях? Или о нём предпочтут умолчать? Я же сам никогда не думал о том что могу попасть в подобную ситуацию, и я даже не предавал значения, когда краем уха слышал новости о подобном беспределе, порой пробивавшиеся через информационный занавес пропаганды, но думал что это просто глупые байки… Или же, люди попавшие в такие дела сами виноваты и заслуживают своего наказания…

Мы шли по коридору. Конвоиры держали меня под руки, я почти волочил ноги, глядя в пол. В голове гудело, перед глазами всё плыло.

Сорок лет. Сорок лет.

– Прости, – услышал я тихий голос, вырвавший меня из омута мыслей.

Я поднял голову. Кто-то осторожно коснулся моего рукава. Елена. Она стояла в толпе, которая теснилась по обе стороны коридора – зеваки, журналисты, просто случайные люди, пришедшие поглазеть на «опасного преступника». Она смотрела на меня заплаканными глазами, губы её дрожали.

– Простите, – повторила она. – Я не могла по-другому.

Я остановился. Конвоир дёрнул меня за руку, но я не двинулся с места.

– Почему? – спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо. – За что ты так?

– Простите, – только и сказала она. В её глазах мелькнуло что-то – стыд? Страх? Жалость? – но она уже опустила голову, и толпа оттеснила её в сторону, заслонив серыми спинами.

Я хотел крикнуть ей что-то, спросить, кто заставил, кто пригрозил, но в горле стоял ком.

– Я всё сделаю, чтобы ты мучился и сдох в тюрьме, урод.

Голос прозвучал из толпы – тихий, шипящий, полный такой ненависти, что у меня мороз прошёл по коже. Ко мне шагнула Оболонская. Мать того парня. Та самая, что говорила о «справедливости» в зале суда.

– Поверь, на этом твои беды не закончились, – продолжала она, и её красивое лицо исказилось гримасой злобы. – Всё только начинается. Ты будешь дерьмо жрать и умолять меня дать ещё, ублюдок. Я сделаю так, что ты сгниёшь там. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду ты будешь вспоминать о том, что натворил, и жалеть об этом.

Она была так близко, что я чувствовал запах её духов – приторных, цветочных, совершенно неподходящих к её словам. Глаза женщины горели холодным огнём.

– Это ваш сын – ублюдок, – сказал я. Голос мой дрожал, но я старался говорить твёрдо. – Он сам виноват. И вы это прекрасно знаете. Они нападали на девушку. Они били меня первыми. А теперь он навсегда остался овощем. И знаете что? Я рад. Я очень рад, что он никогда больше не сможет ничего сделать ни с одной женщиной.

Я не знаю, зачем я это сказал. Может быть, от бессилия. Может быть, от ярости. Может быть, потому что внутри меня всё разрывалось от этой чудовищной несправедливости, и мне нужно было выплеснуть хоть что-то.

Её лицо перекосилось. Она открыла рот, чтобы ответить, но конвоиры уже начали меня уводить.

– Хватит разговоров! – рявкнул один из них, дёргая меня за руку.

Но я уже не слушал. Я вырывался, пытаясь наброситься на эту тварь, вцепиться ей в лицо, заставить её замолчать, стереть эту гадкую улыбку с её холеной морды.

– Хватит дёргаться! Стой ровно! – заорал конвоир.

Я не слышал. Я рванулся вперёд, и он выхватил из-за пояса резиновую дубинку.

Первый удар пришёлся по плечу. Боль обожгла, но я не остановился. Второй – по ребрам, выбив дыхание. Третий – по голове, и мир рассыпался на искры. Я упал на колени, потом на пол, но даже сквозь боль продолжал пытаться подняться. Руки скользили по холодному бетону, ноги не слушались.

– Лежать! Лежать! – кричали охранники, и удары сыпались снова и снова – по спине, по почкам, по ногам.

Я свернулся клубком, прикрывая голову руками, втягивая её в плечи, как учили на уроках самообороны. Но удары всё равно находили уязвимые места.

Потом один особенно сильный удар пришёлся по затылку.

Сознание погасло, как лампочка, у которой выкрутили цоколь.

Я сидел на койке в медицинском блоке и ждал, пока врач закончит заполнять мою медицинскую карточку. Покрытое синяками тело ныло, голова кружилась, слегка подташнивало. Левый глаз заплыл так, что я с трудом мог его приоткрыть. Каждое движение отдавалось тупой болью где-то в глубине мышц – последствия вчерашних «разборок» в коридоре суда. Конвоиры не церемонились.

– Хронических заболеваний нет… – бормотал доктор, водя пальцем по планшету. – Так… У вас имеется аккаунт в Этернум онлайн? Очень хорошо.

Он впервые за время моего нахождения в его кабинете поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд его был холодным и безразличным.

– Закон разрешает отбывать заключённым наказание в знакомом им мире, – сухо произнёс он. – Или вы хотите выбрать что-то другое? – после небольшой паузы добавил доктор.

Выбрать? Он говорит так, словно я выбираю место для отдыха, а не свою тюрьму на ближайшие сорок лет. Мне вообще плевать. Рудники, каменоломни, лесоповал – какая разница, где гнить? Ну конечно, Этернум лучше… я хотя бы его знаю…

– Пусть будет Этернум. Мне всё равно, – ответил я, с трудом шевеля разбитыми губами. – Скажите пожалуйста, я могу подать апелляцию если не согласен с решением суда.

– Я не адвокат. Обратитесь к нему. – насупился врач. – Вопросы по моей компетенции есть?

Я усмехнулся и отрицательно покачал головой.

Хорошо, – кивнул доктор, уже снова уткнувшись в свои бумаги. – Ваш перевод в капсульный отсек спланирован на завтра.

Он сделал пометку в планшете и махнул рукой в сторону двери. Конвоир, дремавший на стуле у входа, оживился, подошел ко мне и дернул за руку:

– Подъем. Пошли.

Я поднялся, стараясь не ойкнуть от боли. Ноги слушались плохо, но я не собирался показывать слабость. Мы прошли по длинному коридору, мимо десятков одинаковых дверей, свернули налево, потом направо. Я давно перестал запоминать дорогу. Наконец сопровождающий остановился у одной из дверей, приложил ладонь к сенсору, и та открылась с тихим шипением.

– Заходи. Жди.

Камера была маленькой, метра три на три. Койка, стул, столик, унитаз в углу, прикрытый занавеской. Всё тот же серый пластик, тот же искусственный свет, тот же запах дешёвой дезинфекции – химический, едкий, ударяющий в нос. Я сел на койку, обхватив голову руками. Сорок лет. Цифра крутилась в голове, не давая сосредоточиться ни на чём другом.

Через пятнадцать минут дверь снова открылась. Вошёл мужчина в строгом чёрном костюме – я узнал в нём одного из казённых юристов, что «защищали» мои интересы в суде. В руках он держал толстую пластиковую папку, до краёв набитую бумагами. На меня он посмотрел с лёгким отвращением – как смотрят на что-то неприятное, но неизбежное.

– Елагин Сергей Викторович? – спросил он, даже не поднимая глаз.

– Я.

– Я ваш назначенный защитник. Вернее, был. Теперь я представляю ваши интересы в пенитенциарной системе при передаче вас в виртуальное учреждение. Вам необходимо подписать ряд документов.

Он положил папку на столик, открыл её и начал выкладывать листы один за другим. Там было много бумаг. Десятки листов с мелким текстом – таким мелким, что рябило в глазах.

– Скажите, есть возможность подать апелляцию? Я не согласен с решением суда.

– Нет. Такой возможности у вас нет. – адвокат нервно подёргивал ногой, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Почему же?

– Я, как ваш защитник, подписал от вашего имени бумаги с отказом от возможности апелляций. Заключил сделку с судом.

– Какую сделку⁈ – опешил я. – Мне дали СОРОК ЛЕТ! – я вскочил на ноги, повышая голос.

– Не кричите. И сядьте. Или вы хотите, что бы я позвал охрану? – повысил, в свою очередь, голос мой «защитничек».

Визита охраны я не желал. Ещё от предыдущего контакта с ними, не отошёл. Поэтому я выдохнул, постарался успокоить расшатанную нервную систему и уселся на стул.

– Во первых, все доказательства были против вас. Уж поверьте моему опыту, ваша вина в этом деле очевидна. Суд – простая формальность, не более.

– Да уж, это я заметил. – не удержавшись усмехнулся я, перебив адвоката.

Тот покосился на меня, но ничего не сказал, просто продолжил:

– Ваша вина очевидна и доказать её в суде было делом времени. Поэтому сделка – лучшее решение. Именно благодаря её просьбе, вам разрешено отбывать наказание в мире Этернум, а не в каком-то другом месте. Более того, срок с пожизненного, сокращён до сорока лет. Ну и так же – вам разрешены периодические выходы из виртуальной реальности. На этом послаблении режима, кстати, настояла сторона обвинения. Похоже, они искренне считают что вы способны раскаяться. И верят что их доброта поможет в этом.

Я вздохнул ещё раз, принимая неизбежное. Ладно. Тяжело смириться, но…

– Как называется место, куда я попаду? Какая локация? Хотя бы примерно можно узнать? – спросил я, глядя на стопку документов.

– Никто не знает, – юрист пожал плечами. – Выбор происходит случайным образом. Система сама определяет, в какой локации вы будете отбывать наказание. Это сделано для того, чтобы заключённые не могли подготовиться или найти способы взломать условия содержания.

– И что, совсем никакой информации?

– Абсолютно никакой. Вы попадёте туда, куда вас направит алгоритм. Можете оказаться в шахтах, можете на лесоповале, можете в каменоломне. Или в другом месте. Это лотерея. Единственное, что я могу утверждать достоверно – мир в котором вы будете, это Этернум.

Он протянул мне первую бумагу.

– Подпишите здесь.

Я посмотрел на бумагу. Мелкий шрифт, юридические формулировки, отсылки к каким-то статьям, о которых я никогда не слышал. Юрист стоял надо мной, постукивая пальцем по столу, всем своим видом показывая нетерпение. Я мог бы подмахнуть не читая. Все так делают. Но меня вдруг осенило: это мои последние часы свободы. Хотя бы чтение бумаг я могу себе позволить.

– Я прочитаю, – сказал я.

Юрист поморщился.

– Там много страниц… Ничего интересного, стандартная процедура… Читать долго…

– Ничего. У нас есть время.

Он закатил глаза, вздохнул, и со скучающим видом сел на стул напротив и уставился в потолок. Я начал читать.

Первые десять страниц были типовыми – согласие на обработку данных, согласие на медицинское наблюдение, отказ от претензий к системе в случае побочных эффектов. Ничего интересного. Но ближе к середине я наткнулся на пункт, который заставил меня перечитать текст дважды. Тот самый момент, про который упомянул адвокат.

«Пункт 47. Режим отдыха. Осуждённый имеет право на выход из капсулы один раз в семь календарных дней продолжительностью четыре часа для отдыха в рекреационной зоне. Один раз в тридцать календарных дней осуждённому предоставляется выход в реальность продолжительностью двадцать четыре часа для медицинского осмотра и прогулки под надзором сотрудников пенитенциарной системы».

Я выдохнул. Не так уж плохо. Раз в неделю – четыре часа нормальной жизни. Раз в месяц – целые сутки. Значит, я не буду полностью отрезан от мира. Единственное – очень странно что это условие стороны обвинителя. Судя по тому что я слышал, госпожа Оболонская меня ненавидит. О каком «раскаянии» может идти речь?

Я продолжил читать. Дальше шли пункты о поведении в виртуальной среде, о запрете на попытки взлома, о наказаниях за неподчинение надзирающим системам. Я читал внимательно, не пропуская ни строчки. Юрист нервничал, ёрзал на стуле, поглядывал на часы, но я не обращал внимания. Это моё время. Мои последние часы перед тем, как меня запрут.

В голове мелькнула мысль – а что будет, если я откажусь подписывать? Если я скажу, что не согласен? Меня никуда не поместят? Я останусь жить в камере?

Словно прочитав мои мысли, юрист произнёс:

– Сергей Викторович, если вы задумали затягивать время, отказываясь подписывать документы – это плохая идея. Поверьте, вы далеко не первый, кто решил так поступить. Всё кончится плачевно. Для вас.

Сделав вид, что я даже не думал о таком, я покачал головой. Взял ручку, которая лежала на столике, и, не глядя на юриста, поставил свою подпись на каждом листе.

– Назначенная дата вашего погружения – завтра, десять ноль-ноль, – юрист быстро собрал документы, сунул их в папку и направился к двери. – Хорошей вам ночи.

Последние слова его прозвучали как-то зловеще… Но я тогда не обратил на это внимания.

Бросив на меня прощальный взгляд, юрист вышел, больше не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим шипением. Я остался один.

Я откинулся на койку, уставился в серый потолок. Сорок лет. Мне казалось, что я уже смирился. Но сейчас, когда бумаги были подписаны, когда решение стало окончательным, на меня навалилось что-то тяжёлое, давящее. Я закрыл глаза и попытался представить, что меня ждёт. Боль? Страх? Тяжёлый изнурительный труд? Смерть? Всё это смешалось в голове, не давая покоя.

Через два часа в камеру заглянул надзиратель и сунул в окошко поднос. На подносе лежал брикет ужина. Я взял его, повертел в руках. Клубничный. Снова клубничный. Я усмехнулся. Даже здесь меня преследует этот вкус. Сжав зубы, я заставил себя съесть. Завтра нужны будут все силы.

Попытался спланировать свои действия… представить, что меня ждет… К сожалению ничего путного не придумывалось – информации было слишком мало. Я слышал, что для заключённых есть отдельные аккаунты со своими правилами. Наверняка там есть какие-то особенности, лазейки, баги, которые можно использовать. Но у меня не было доступа к форуму. Я никогда раньше не интересовался этой темой. Кто же знал, что сам окажусь по ту сторону?

Было уже поздно. Я улёгся на койку, подтянул колени к груди, пытаясь согреться. Холод пробирал даже через одеяло. Или это был не холод? Страх?

Я уже начал проваливаться в сон, когда в дверь глухо стукнули. Раз, потом ещё раз. Я вздрогнул, сел.

– Елагин, к тебе гости! – раздался голос надзирателя.

– Что? – непроизвольно вырвалось у меня. – Какие гости?

– Сейчас узнаешь.

Голос был знакомым. Слишком знакомым. Я узнал его в ту же секунду. Тот самый парень из метро. Один из тех, кто стоял тогда в полукруге, кто смеялся, когда девушку били. Сердце ухнуло вниз, забилось где-то в горле.

С тихим свистом стальная дверь отъехала в сторону.

В проёме стояли они.

Четверо. Те, кто был в переходе в то утро. Их лица я запомнил навсегда. Наглые ухмылки, глаза, в которых не было ничего человеческого. Они смотрели на меня, как волки на загнанного оленя.

За их спинами, чуть поодаль, стояла Оболонская. Мать того парня. Та самая, что в суде обещала мне ад. Она улыбалась. Спокойно, уверенно, как кошка, которая уже наступила лапой на мышиный хвост и теперь наслаждается моментом.

– У вас час, – хмуро произнёс надзиратель, отходя в сторону. – Камеры не работают. Постарайтесь его не прикончить, а то будут проблемы. Его завтра ещё в капсулу класть.

Он развернулся и ушёл. Дверь осталась открытой.

Оболонская сделала шаг вперёд, но не заходя в камеру. Её голос был тихим, почти ласковым:

– Я же обещала, что твои беды только начинаются. Помнишь?

Я молчал. Во рту пересохло, руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

– У вас есть час, мальчики, – повторила она, оборачиваясь к своим. – Не торопитесь. Пусть он запомнит эту ночь.

Бросив взгляд на туалет, она сморщила носик, повернулась и, аккуратно пригладив юбку, уселась на тюремный стул. Приготовилась наблюдать. Четверо в кожаных куртках переглянулись, шагнули в камеру.

Я не успел ответить. Даже не успел подняться с койки.

Кулак одного из вошедших вошёл мне в живот – резко, точно, с оттяжкой. Воздух вышибло из груди, меня скрутило пополам, и я рухнул на пол, хватая ртом пустоту. Лёгкие горели, будто в них залили кипяток, а перед глазами поплыли чёрные пятна.

– Это за Андрея, – произнёс он спокойно, разминая кисть. – За то, что ты сделал с ним, урод.

Второй удар пришёлся в спину, прямо в почку. Боль взорвалась где-то глубоко внутри, отдавая в поясницу, в живот, в пах. Я попытался свернуться клубком, защититься, но меня схватили за волосы и рванули вверх, заставляя встать на колени. Кожа на голове горела, я чувствовал, как волосы вырываются с корнем, но даже не мог закричать – воздуха всё ещё не было.

– Смотри на меня, – сказал тот, кто держал. Я узнал его. Он стоял тогда в полукруге, ухмылялся, когда девушка пыталась вырваться. – Смотри, герой. Ты же хотел спасать? Давай, спасай себя.

Он ударил меня по лицу – открытой ладонью, как бьют нашкодившего щенка. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, смешиваясь со слюной. Я попытался поднять руки, чтобы защититься, но кто-то сзади схватил их и заломил за спину. Сустав хрустнул, прострелив предплечье острой иглой.

– Держите его крепче, – голос звучал откуда-то сверху. – Не надо, чтобы он дёргался.

Он ударил меня в солнечное сплетение. И ещё. И снова. Удар за ударом в одно и то же место. Меня выгнуло дугой, из горла вырвался хрип, похожий на собачий скулеж. Слюна смешалась с кровью и потекла по подбородку. Я дернулся, пытаясь вырваться, но меня держали крепко, мёртвой хваткой.

– Получай, урод. Получай. – приговаривал третий, раз за разом ударяя меня в живот. Я не запомнил его лица тогда, в переходе. Слишком много было лиц. Но сейчас я запомню его навсегда. Шрам над губой, белоснежные зубы, запах перегара смешанного с дорогим одеколоном, который бил в нос с каждым его выдохом.

Кто-то плюнул мне в лицо. Густая слюна попала на щеку, потекла по подбородку. Я дернулся, и меня снова ударили. Теперь по ребрам. Слева. Кость хрустнула – я услышал этот звук, прежде чем почувствовал боль. А потом пришла и боль. Такая, острая и резкая, что мир погас на секунду. Я очнулся на полу. Кто-то держал меня за горло, прижимая лицом к холодному пластику.

– Не вырубайся, – голос звучал откуда-то издалека, будто из-под воды. – Нам сказали час. Ты должен чувствовать каждую секунду этого часа. Понял?

Меня перевернули на спину. Я видел потолок. Серый, как все здесь. И четыре лица, склонившиеся надо мной.

– Знаешь, что самое смешное? – спросил один из них.

Я уже не понимал, кто именно – перед глазами стояла мутная пелена, в ушах звенело. Сознание «плыло». Слова воспринимались с трудом.

– Ты ведь даже не понял, что произошло. Ты реально думал, что нас кто-то накажет? Нас? – он рассмеялся. Смех подхватили остальные. – Да нас даже в полицию не повезли. Посадили в машину, отвезли в отдел, напоили чаем и отпустили через час. А ты…

Он взял меня за подбородок, сжал пальцами, заставляя смотреть на него. Я чувствовал запах его кожи, его одеколона, его дыхания.

– А ты тут у нас герой. Будешь сидеть сорок лет. Сорок лет, герой. Думаешь, это конец? Это только начало. Мы теперь знаем, где ты сидишь. Мама Андрея выяснила. И она обещала, что эти сорок лет ты проведёшь просто незабываемо. Если конечно здоровья у тебя хватит…

Он отпустил моё лицо и, не глядя, ударил ногой в живот. Я скрутился, обхватив себя руками. Меня били ногами со всех сторон. По спине, по рукам, по ногам, по голове. Удары сыпались отовсюду, я не мог понять, кто бьёт, не мог защититься. Моё тело дёргалось, как тряпичная кукла, каждый удар отдавался в позвоночнике, в черепе, в каждом сантиметре кожи. Я слышал, как хрустят мои пальцы, когда кто-то наступил на руку. Я слышал, как лопается губа, как трещит ребро, которое уже было сломано. Я пытался кричать, но из горла вырывался только хрип.

Били долго. Били умеючи.

Наконец удары прекратились.

– Встань, – сказали мне.

Кто-то дёрнув за волосы, поднял меня на ноги. Я не мог стоять. Тело не слушалось. Ноги подкашивались. Что бы я не падал, меня держали сразу двое, прижимая к спиной стене.

– На колени, – глухо приказала Оболонская.

Не в силах больше сопротивляться, я опустился на колени. Особого труда мне это не стоило – нужно было лишь перестать пытаться устоять на ногах.

Очередной удар по почкам. Я согнулся, и меня тут же выпрямили, прижав спиной к стене.

– Не надо, – прошептал я. Губы не слушались, слова выходили с кровью. – Пожалуйста…

– Проси прощения, – приказала женщина, глядя на меня с мерзкой ухмылкой. – Проси прощения и пригласи нас в гости ещё раз. Скажем… Через неделю. У тебя же один раз в неделю выход из капсулы, верно? Поверь, я не пропущу ни одни из них. – Она звонко рассмеялась.

– Простите… – пробормотал я, с трудом разлепляя губы. Во рту, наполненном кровью, что-то бултыхалось. Кажется, это были мои зубы… вернее их осколки.

– Что? – первый приставил ладонь к уху, изображая, что не слышит. – Что ты сказал? Громче, герой. Мы не слышим.

– Простите меня, пожалуйста, – повторил я. Голос был чужим – тонким, жалким. Я ненавидел этот голос. Я ненавидел себя за то, что говорю это им. – Приходите ко мне ещё…

– О, он говорит «пожалуйста», – второй расхохотался. – Слышите, он просит! Зовёт нас в гости!

Меня опять ударили в лицо. Я отлетел, ударившись головой об стену. В ушах зазвенело ещё сильнее, перед глазами поплыли круги. Кажется, теперь я окончательно я отключался. Наконец-то…

– Не падай. Мы же сказали – не падай. – кричал кто-то.

Они били еще долго. Я потерял счет времени, потерял ощущение своего тела. Была только боль. Она стала всем миром – без начала, без конца. Иногда я проваливался в темноту, но меня вытаскивали оттуда суя под нос нашатырь.

– Не отключайся, – говорили мне. – Ты должен чувствовать. Каждую секунду. Запомни этот день, герой. Запомни, как тебя учили уважать старших.

Когда все кончилось, я лежал на полу, свернувшись в комок, и дрожал. Меня трясло мелкой дрожью, оставшиеся целыми зубы стучали, по лицу текла кровь, смешанная со слезами. Я плакал от боли и бессилия.

В дверь настойчиво постучали, намекая что время подходит к концу.

– Нам пора. На сегодня хватит с него, – голос Оболонской звучал устало, но довольно. – Завтра его в капсулу. Пусть отдохнет перед дорогой.

Один из них, тот, что со шрамом, наклонился надо мной, взял за волосы, запрокинул голову.

– Это только первый раз, герой, – прошептал он. – Мы теперь будем приходить часто. Каждую неделю. Все сорок лет. Спи спокойно.

Он отпустил голову, и она упала на пол, ударившись затылком. Я слышал их шаги, слышал, как они выходят, как кто-то смеётся в коридоре, как дверь закрывается с тихим шипением.

Я лежал в темноте и пытался дышать. Рёбра кололи изнутри, каждое движение отдавалось болью. Я не мог пошевелить пальцами на левой руке – они распухли и посинели. Глаз не открывался. Губы запеклись кровью. Я чувствовал вкус своей крови на языке. Солёный. Тёплый.

Теперь понятно что имел в виду адвокат, когда говорил что выходы в реальность помогут мне раскаяться в содеянном…

Я усмехнулся. Интересно, а адвокат вкурсе происходящего? Или он в теме?

Тело пронзил очередной приступ острой боли. Я умру? Судя по чувству внутри, у меня отбиты все органы… Они конечно говорили что не хотят моей смерти. По крайней мере сейчас… Но били не сдерживаясь, так что я вполне могу не дожить до завтра… Может оно и к лучшему…

Я закрыл глаза и попытался уйти в темноту, подальше от этого тела, от этой боли, от этого мира. Но темнота не шла. Была только боль. И тишина.

Не знаю сколько времени прошло когда пришел надзиратель. Посмотрел на меня, повертел головой.

– Живой? – спросил он.

Я не ответил. Не мог.

Надзиратель подошёл поближе, брезгливо дотронулся до моей шеи, прощупывая пульс.

– Живой, – решил он. – Ну и ладно. Постарайся до утра не сдохнуть, а там вирткапсула тебя подлатает.

Он ушел. Свет погас.

Сорок лет. Это только первый день. Вернее ещё даже не первый, отчёт пойдёт с десяти ноль-ноль завтрашнего дня.

Разбудил меня свист открывающейся двери. Отправлять меня в мир виртуальной реальности собралась делегация из шести человек. Уже знакомый мне врач, два конвойных, юрист и техник, отвечающий на настройку и работы капсулы.

– Елагин Сергей Викторович. Пойдёмте. Время пришло. – махнул рукой в сторону двери юрист. Казалось, он совсем не обратил внимания на моё состояние. Как и все остальные. Даже врач упорно отводил глаза в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Я никак не отреагировал. Попросту не мог встать с койки.

– Помогите ему. – поморщился юрист, махнув рукой конвойным. – Он вообще живой-то хоть?

– Живой-живой. Что ему будет. – кисло отвечал врач, на всякий случай проверив пульс.

Конвойные рывком сдёрнули меня с кровати, и взяв под руки потащили в сторону капсулы.

Тело буквально взорвалось от приступа боли.

– Он не подохнет? – услышал я как шёпотом спросил юрист у чуть поотставшего врача.

– Нет. – отмахнулся тот. – У нас капсулы последнего поколения с медицинским и регенеративным модулем. Восстановится, будет как новенький. Лучше чем в больнице.

– Хорошо. – уже более спокойно ответил юрист.

Мы спустились на несколько десятков этажей вниз, и попали в маленькое помещение. Большую его часть занимала, отливающая стальным серебром капсула виртуальной реальности, соединенная с потолком сотнями проводов. Техник, что то нажал на пульте управления капсулой. Крышка беззвучно отъехала, открывая моему взгляду удобное, мягкое ложе.