Текст книги "Имперский повар 6 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

Настя ушла наверх минут двадцать назад. Я остался один.

Это было моё любимое время. Время, когда «Очаг» переставал быть бизнесом, полем битвы или съёмочной площадкой, а снова становился просто кухней. Местом, где продукты честнее людей.

Я протёр столешницу тряпкой, смахивая несуществующие крошки. Хром блестел в свете дежурной лампы. В воздухе всё ещё висел сложный, многослойный аромат сегодняшнего триумфа: нотки жжёного сахара, чеснока, имбиря и шампанского.

Телефон, лежащий на столе, коротко завибрировал. Пришло сообщение.

Я вытер руки о полотенце и разблокировал экран.

«Я у чёрного входа. Не войду без дозволения».

Я накинул на плечи пальто, не застёгивая, и пошёл к задней двери. Открыл, и в лицо тут же ударил порыв ледяного ветра, смешанного с колючим снегом.

Зима в этом году решила не церемониться.

Марьяна стояла на нижней ступеньке, ссутулившись и спрятав руки в карманы дешёвого пуховика. Голову её покрывал толстый шерстяной платок, намотанный в несколько слоёв. Сейчас она меньше всего напоминала зловещую ведьму, насылающую порчу на конкурентов. Скорее, уставшую женщину из очереди в поликлинику, замученную бытом и безденежьем.

– Заходи, – сказал я, отступая в сторону. – Холодно.

Она кивнула, отряхнула сапоги о решётку и скользнула внутрь. Мы прошли в зал, где было теплее, но свет я включать не стал. Уличных фонарей и света от холодильников с напитками вполне хватало, чтобы видеть друг друга, но не видеть лишнего.

Марьяна стянула платок, открывая лицо. Под глазами залегли тёмные тени, кожа казалась серой. Но сами глаза горели. В них была тревога, смешанная с надеждой.

– Простите, что поздно, Игорь, – голос её был тихим. – Я узнала, что вы вернулись в город. Слухи у нас быстро летают, быстрее ветра.

– К делу, Марьяна, – я присел на край стола, скрестив руки на груди. – Ты здесь не для того, чтобы обсуждать моё шоу.

Она нервно дёрнула край шарфа.

– Ане лучше. Врачи в больнице в шоке. Говорят – ремиссия. Анализы чистые. Они не понимают, как такое возможно за пару недель.

– Рад слышать, – кивнул я.– Значит, терапия работает.

– Работает, – она подняла на меня взгляд. – Но зима… Зима будет лютой, Игорь. Я чувствую это костями. Холод идёт не просто с неба. Он идёт из земли. Аня слабая ещё. Ей нужно укрепление. Тот мёд… он кончился.

Я посмотрел на неё. В её взгляде не было жадности, только материнский страх. Животный ужас перед тем, что болезнь может вернуться.

Молча встал и пошёл на кухню.

– Жди здесь.

Зайдя в святая святых, я плотно прикрыл за собой дверь. Мой «стратегический запас» хранился не в сейфе и не в холодильнике. Он был спрятан там, где никто не догадался бы искать – в старой банке из-под дешёвого кофе, стоящей на самой верхней полке среди специй, которые мы редко использовали.

Я достал глиняный горшочек, который дала мне Травка. Он был тёплым на ощупь. Снял крышку. Густая янтарная масса слабо светилась в темноте. Я взял маленькую стеклянную баночку из-под детского пюре – специально припас для таких случаев. Удивительно, что никто из нашей «банды» её так и не выкинул. Наверное, тоже планировали как-то использовать. У поваров не бывает лишних предметов, и уж тем более, тары.

Повернувшись спиной к двери, чтобы даже сквозь щёлку никто не увидел объёмов моего «сокровища», я зачерпнул пару ложек.

Я не был жадным. Но я был осторожным. Никто, даже Марьяна, не должен знать, сколько у меня этого ресурса. Если пойдёт слух, что у повара Белославова есть бочка эликсира бессмертия, меня разнесут на куски быстрее, чем я успею сказать «приятного аппетита». Дефицит создаёт ценность, а тайна создаёт безопасность.

Я закрыл горшочек, спрятал его обратно в банку из-под кофе и задвинул её за пачки с лавровым листом.

Вернувшись в зал, я протянул баночку Марьяне.

– Держи. Здесь хватит на месяц, если давать по капле в чай перед сном. Больше не надо. Передозировка жизнью тоже бывает опасной.

Она схватила баночку обеими руками, прижала к груди, словно это был слиток золота или сердце её ребёнка.

– Спасибо… – выдохнула она. – Я отработаю. Я всё сделаю…

– Как она? – перебил я. – Кроме анализов? Как настроение?

Марьяна замялась.

– Сидит дома. Книжки читает, рисует. Боится выходить. Я ей не разрешаю, там сквозняки, вирусы, люди злые…

Я нахмурился.

– Выгоняй.

– Что? – она опешила.

– Выгоняй на улицу, – жёстко повторил я. – Закутай в три шубы, намотай шарф до глаз, но выгоняй. Она должна хотеть жить, Марьяна. Мёд даёт энергию телу, но цель даёт сама жизнь.

Я подошёл к ней вплотную.

– Ты делаешь из неё консервы. Ставишь на полку в тёмном чулане и сдуваешь пылинки. Но дети – это не маринованные огурцы. Им нужно движение. Пусть лепит снеговиков, пусть кидается снежками, пусть общается с другими детьми. Жизнь в клетке, даже в золотой и стерильной —это не выздоровление. Это отсрочка.

Марьяна опустила глаза. По её щеке покатилась слеза.

– Я боюсь, Игорь… Я столько зла сделала. Вдруг это вернётся? Вдруг кто-то косо посмотрит?

– Волков бояться – в лес не ходить, – отрезал я. – А мы с тобой, кажется, с лесом теперь на «ты». Выводи её. Завтра же.

Она кивнула, шмыгнув носом. Спрятала баночку во внутренний карман пуховика, поближе к телу.

– Я поняла. Я выведу.

Потом она подняла голову, и выражение её лица изменилось. Слёзы высохли, в глазах вспыхнул тот самый злой огонёк, который я видел у неё при первой встрече. Это была уже не мать, а ведьма.

– Игорь, я по поводу Фатимы хотела сказать.

Я напрягся.

– Что с ней?

– Она затихла. Сидит в своём особняке, шторы задёрнуты, никого толком не видно. Прислуга болтает, что она то ли молится, то ли колдует целыми днями. Старая паучиха плетёт новую сеть.

Марьяна понизила голос до шёпота, полного яда.

– Но я могу… ускорить её конец. Я знаю ходы. Я знаю, где у её дома защита слабая. Я могу навести сухотку. Или порчу на кости. Чтобы её выкручивало так, как она других выкручивала. Она заслужила, Игорь! За то, что с вами хотела сделать, за сына её, за всё… Я могу сделать это чисто. Никто не узнает. Это будет мой подарок вам.

Марьяна уже начала, неосознанно, концентрировать силу. Её злость искала выход.

Я среагировал мгновенно. Резко шагнул вперёд и схватил её за запястье.

– Нет! – прямо произнёс ей в лицо. – Даже не думай.

Она дёрнулась, пытаясь вырваться, глядя на меня с непониманием.

– Почему? Она же враг! Она вас убить хотела!

– Она сама себя убьёт, – я не разжимал пальцев. – Слушай меня внимательно, ведьма.

Я заглянул ей прямо в зрачки, давя своей волей, усиленной лесным мёдом.

– Ты лечишь дочь светлым мёдом. Ты берёшь у меня чистую жизнь, чтобы влить её в своего ребёнка. А сама в это же время лезешь по локоть в грязь?

Марьяна замерла. Её рот приоткрылся.

– Ты знаешь закон равновесия лучше меня, Марьяна. Ты профессионал. Откуда, по-твоему, взялась болезнь Ани? Почему твой ребёнок начал угасать? Не «обратка» ли это за твои прошлые заказы? За привороты, за порчи, за сломанные судьбы, которыми ты торговала?

Она побледнела так, что стала похожа на привидение. Отшатнулась, прижимая руку к карману, где лежал мёд. Мои слова попали в цель, в её самый страшный, самый глубокий ночной кошмар, в котором она боялась признаться даже себе.

– Я… я не думала… – прошептала она.

– Вот и подумай, – хмыкнул я, говоря уже спокойнее. – Хочешь спасти ребёнка, то забудь о чёрной магии. Вообще забудь. Стань флористом, пеки пироги, вяжи носки. Но не смей больше никого проклинать.

Я отступил, давая ей время прийти в себя.

– Фатима сожрёт себя сама. Её злоба – это кислота, она уже проела её изнутри. Не пачкай руки, которыми кормишь дочь, Марьяна. Иначе мёд станет ядом. Ты меня поняла?

Тишина была тяжёлой.

– Я поняла, Игорь, – голос её дрожал, но в нём звучало смирение. – Я поняла. Спасибо. За урок…и за мёд.

– Иди, – сказал я, провожая ведьму до двери. – И выведи Аню гулять. Завтра.

Я открыл дверь. Порыв холодного ветра снова прогулялся по залу, взъерошив салфетки на столах.

– Будь человеком и не твори зла, – сказал я на прощание. – И тогда вы с дочкой будете счастливы. И никак иначе.

Она улыбнулась и коротко кивнула. После чего исчезла в ночной тьме.

Я закрыл дверь и вернулся в зал. Подошёл к окну, выглянул на улицу.

Снег падал густыми, неестественно крупными хлопьями. Он не кружился, а падал отвесно, тяжело, словно кто-то высыпал с неба тонны белого пепла.

Марьяна была права в одном – зима будет аномальной. Я чувствовал это кожей.

Но холод шёл не только с севера. Он шёл от людей, которые начали на меня охоту. От тех, кто сидел в высоких кабинетах, в старых особняках и в тайных лабораториях.

Из-под стола бесшумно вылез Рат. Он вскарабкался на подоконник и тоже уставился в темноту, подёргивая усами.

– Холодом тянет, шеф, – пропищал он, и в его голосе не было привычной иронии. – Нехорошим холодом.

– Чувствуешь? – спросил я.

– Только слепой этого не увидит, – хмыкнул крыс. – Но мы ведь с тобой зрячие.

– Да, зрячие… – пробормотал я, глядя в окно. – Это и беспокоит. Почему именно я вижу.

* * *

Утром ко входу «Очага» подкатил чёрный представительский седан.

Никакой тонировки «в ноль», никакой громкой музыки или визга шин. Машина просто остановилась, и из неё вышел не бритоголовый амбал с битой, а сухопарый старик в безупречном, хоть и слегка поношенном костюме-тройке.

Мы с командой как раз разгружали машину с продуктами. Вовчик замер с мешком картошки на плече. Даша, которая ждала на крыльце, машинально сунула руку в карман фартука, даже боюсь предположить, что она там носит.

Старик подошёл ко мне и слегка поклонился. С достоинством, без подобострастия.

– Господин Белославов?

– Допустим, – я вытер руки тряпкой, не сводя глаз с машины. Стёкла были тёмными, кто сидел внутри, не разглядеть.

– Госпожа Алиева желает вас видеть, – произнёс он скрипучим, но твёрдым голосом. – Она просит уделить ей час вашего времени.

– Просит? – переспросил я, усмехнувшись. – Обычно Алиевы не просят. Они требуют, угрожают или присылают санитарную инспекцию.

– Времена меняются, господин Белославов, – старик посмотрел на меня выцветшими глазами. В них была такая тоска, что мне стало не по себе. – Она не приказывает. Она приглашает. Дело касается семьи. Исключительно семьи.

Я посмотрел на Дашу. Она уже спрыгнула с крыльца и встала рядом, сжимая что-то в кармане так, что ткань натянулась.

– Даже не думай, Игорь, – процедила она сквозь зубы. – Это ловушка. Заманят в особняк, и ищи-свищи потом. Сделают из тебя шашлык и скажут, что так и было.

На крыльцо выскочила Настя. Она была бледна, руки теребили край свитера.

– Игорь, это слишком опасно. Ты же знаешь, кто они. После того, что ты сделал с Муратом…

– Я ничего с ним не делал, – напомнил я. – Он сам себя закопал.

Я перевёл взгляд на машину. Интуиция, обострённая лесным мёдом и вчерашним адреналином, молчала. Вернее, она не вопила об опасности. Она шептала о чём-то другом. О тяжести и безнадёжности.

– Я поеду, – решил я.

– Ты чокнутый? – выдохнула Даша.

– Возможно. Но я должен знать, что им нужно. Врага надо знать в лицо, особенно когда он меняет тактику.

Я подошёл к Насте и взял её за руку. Незаметно похлопал по своей пуговице-камере, которую мне вернул Макс.

– Вот здесь всё будет видно. Подключись к моему каналу через ноут. Ты будешь видеть и слышать всё, что вижу я. Если сигнал прервётся или я скажу кодовое слово «пересолено», то звони Петрову.

Настя поджала дрожащие губы, но кивнула.

– Хорошо. Но если ты не вернёшься к обеду, я сама пойду туда. И я возьму с собой канистру бензина.

– Договорились, – я улыбнулся и повернулся к дворецкому. – Ведите. Только если это экскурсия в один конец, учтите: мой су-шеф бегает быстро, а злится ещё быстрее.

Старик лишь печально качнул головой и открыл мне заднюю дверь.

* * *

В особняке Алиевых, и правда, было тихо, как и сказала Марьяна. Раньше, судя по слухам, здесь кипела жизнь. Охрана на воротах, слуги, снующие туда-сюда, курьеры с деньгами и товаром. Теперь ворота были распахнуты, будки охраны пустовали. Двор был чисто выметен, но в этом порядке чувствовалась заброшенность. Так выглядят музеи в санитарный день.

Мы вошли в дом.

Тяжёлый, спёртый воздух ударил в нос. Пахло лекарствами.

– Сюда, пожалуйста, – дворецкий повёл меня по длинному коридору.

Паркет скрипел под ногами. Со стен на меня смотрели портреты предков: суровые мужчины в папахах, женщины в золоте. Казалось, они провожают меня взглядами, полными осуждения.

Мы вошли в главный зал. Огромный камин, в котором едва тлели поленья, не давал тепла. Шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полоски серого утреннего света.

В глубоком кресле, укутанная в клетчатый плед, сидела она.

Фатима Алиева. «Крёстная мать» Зареченска. Женщина, чьё имя заставляло рыночных торговцев бледнеть, а чиновников судорожно искать взятки.

Я ожидал увидеть «железную леди», полную ярости. Готовую к бою.

Но я увидел иссохшую старуху.

Её лицо, некогда властное, превратилось в маску, обтянутую жёлтой кожей. Глаза ввалились, руки, лежащие на подлокотниках, напоминали птичьи лапы.

Она умирала. Это было видно сразу.

Я машинально, не задумываясь, включил своё новое «зрение». Попытался почувствовать магию. Я искал следы проклятия Марьяны. Чёрную паутину порчи, «сухотку», о которой говорила ведьма. Но ничего не было. Аура Фатимы была тусклой, но чистой от магии.

Это была биология. Злая, беспощадная природа. Рак. Он пожирал её изнутри, методично и неотвратимо, выпивая жизнь клетка за клеткой.

– Не ищи ведьм, повар, – раздался её голос. Хриплый, но всё ещё властный. – Марьяна тут ни при чём.

Она перехватила мой взгляд. Усмехнулась, и эта улыбка больше напоминала оскал черепа.

– Садись. В ногах правды нет.

Я сел в кресло напротив.

– Это опухоль, – констатировала она, словно говорила о погоде. – Справедливость организма. Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно.

– Врачи? – спросил я. Глупый вопрос, но надо было что-то сказать.

– Бессильны, – она махнула костлявой рукой. – Я выписывала лекарей из столицы. Даже одного шарлатана из Германии привозили. Магия не лечит то, что прописано в книге судьбы, Белославов. Она может заштопать рану, срастить кость, даже убрать яд. Но когда твоё собственное тело решает тебя убить… тут бессилен даже сам Император.

Она закашлялась. Тяжело, с булькающим звуком. Дворецкий тут же возник рядом, подал стакан воды и салфетку. Она вытерла губы, и на белой ткани осталось красное пятнышко.

– Я умираю, Игорь. И это не спектакль, чтобы разжалобить тебя. У меня нет времени на театр.

– Зачем вы меня позвали? – спросил я прямо. – Позлорадствовать? Или попросить прощения? Если второе, то зря. Я не священник.

Фатима посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. В глубине её глаз всё ещё тлели угли той самой жестокости, которая построила её империю.

– Мне не нужно твоё прощение, мальчик. Я делала то, что должна была, чтобы моя семья была сильной. И я отвечу за это перед Всевышним, а не перед поваром.

Она пошевелила пальцами, подзывая дворецкого. Тот подал ей папку.

– Ты слышал про Мурата? – спросил она.

– А что с ним? – почему-то этот вопрос меня напряг. К чему говорить о сыне, которого она самолично сдала полицейским?

– Его убили…

– Что⁈

«Закон равновесия на кухне прост: если ты пересолил суп, ты не можешь просто вытащить соль обратно. Тебе придётся добавить воды, овощей, увеличить объём. Так и в жизни: нельзя стереть зло, можно только разбавить его добром. И надеяться, что кастрюля не треснет».

Глава 15

– Мне сказали, что сердечный приступ в камере предварительного заключения. Нервы, стресс…

– Но вы не верите?

– Ложь, – отрезала она. – У Мурата было сердце быка. Он мог пережить что угодно, кроме собственной глупости. Его убрали. В тюрьме.

Она открыла папку и достала оттуда лист бумаги. Протянула мне.

Это была записка. Обычный тетрадный лист, на котором углём или чёрной краской был нарисован символ: круг, перечёркнутый тремя волнистыми линиями.

– Знаешь, что это?

– Нет.

– Это «чёрная метка» Южного Синдиката.

Я нахмурился. Я читал про них в интернете, когда изучал этот мир. Выходцы из Османской Империи. Не столь серьёзная угроза, но…

– Вражда началась давно, – Фатима откинулась на спинку кресла, прикрывая глаза. – Лет двадцать назад. Когда я только строила всё это. Я перешла им дорогу. Отказалась платить за «крышу». Жёстко отказалась. Тогда они попытались давить через семью. Именно из-за них мать Лейлы… эта трусливая дрянь… сбежала.

Вот оно что. Я всегда думал, что мать Лейлы просто не выдержала тирании свекрови.

– Она бросила дочь и сбежала, спасая свою шкуру, – продолжала Фатима с презрением. – У неё был инстинкт самосохранения, надо отдать ей должное. А я… я выстояла. Я выгнала их из города. Но они злопамятные.

Она снова открыла глаза.

– Мурат был идиотом. Он думал, что может договориться с ними за моей спиной, чтобы вернуть влияние. Но они его использовали и убили. Это сигнал, Игорь. Синдикат вернулся. Они идут за моей империей. Теперь, когда я слаба, когда Мурата нет… Они придут и заберут всё.

– Это ваши разборки, Фатима, – холодно сказал я, кладя записку на стол. – Криминальные войны меня не касаются. Я жарю котлеты.

– Они придут за Лейлой, – тихо произнесла она.

Я замер.

– Чтобы отомстить мне, – продолжила она, и её голос дрогнул. – Чтобы уничтожить род Алиевых под корень. Лейла последняя. Она наследница, даже если сама этого не хочет. Для них она трофей. Или жертва.

Фатима смотрела на меня, и я видел в её взгляде не расчёт, а мольбу. Искажённую и гордую, но мольбу.

– Лейла всегда была сложной, – заговорила она, глядя куда-то в сторону, сквозь время. – Злой. Избалованной. Как я в молодости. Я лепила её по своему образу и подобию. Я хотела сделать её сильной, жестокой, чтобы никто не мог её обидеть. Но я сделала её несчастной.

Она перевела взгляд на меня.

– Я смотрела твоё шоу, Белославов. Я видела её глаза. Ты что-то изменил в ней, повар. Она улыбалась. Как человек, который увидел… свет. Она стала человеком рядом с тобой.

– Она талантлива, – сказал я. – У неё есть дар к еде. Ей просто нужно было дать нож в руки не для убийства, а для готовки.

– Возможно, – кивнула Фатима. – Но здесь, в Зареченске, у неё нет будущего. Скоро начнётся резня. Синдикат не остановится. Мои люди… они старые, верные, но они не выстоят против наёмников.

Она подалась вперёд, сжав подлокотники так, что костяшки побелели.

– Увози её, Игорь.

– Что?

– Увози её в столицу. В Стрежнев. Или дальше. Забери её в своё кафе, в своё шоу, сделай её кем угодно: поваром, посудомойкой, женой… Мне плевать. Главное, вытащи её из этого города.

– Почему я? – спросил я. – У вас есть деньги. Охрана. Яровой, в конце концов. Он ваш партнёр.

– Яровой – бизнесмен, – выплюнула она это слово как ругательство. – Он продаст её Синдикату в тот же день, если это будет выгодно для его монополии. Он не станет воевать за чужую девчонку. А ты…

Она посмотрела на меня со странным уважением.

– Ты упрямый. Ты ненормальный. Ты пошёл против меня, системы, против всех. У тебя есть принципы. Глупые и самоубийственные принципы. Ты не сдашь её. Я знаю. Ты своих не сдаёшь.

Я молчал, переваривая услышанное. Умирающая королева криминального мира просит меня спасти её внучку, которую сама же использовала как шпионку. Сюрреализм.

Но я вспоминал Лейлу. Вспоминал, как она замерзала изнутри от отката магии. Как она смотрела на себя на экране монитора, впервые видя не монстра, а красавицу. Как она старательно резала этот чёртов лимон для супа.

Она стала частью моей команды

– Я заберу её, – сказал я медленно. – Но не ради вас. И не ради её безопасности. А потому что она – мой сотрудник. А я ценю хорошие кадры.

Фатима выдохнула, и её тело словно обмякло в кресле. Из неё ушёл стержень, который держал её вертикально всё это время.

– Спасибо, – прошептала она.

– Вы говорите о спасении внучки, – сказал я, глядя в выцветшие глаза Фатимы. – О том, что хотите её уберечь. Но когда Лейла вскрыла ваш сейф, она едва не погибла. Я видел её. Её трясло, она замерзала изнутри. Вы сами поставили магическую ловушку на родную кровь.

Фатима рассмеялась. Смех перешёл в булькающий кашель, она прижала платок к губам, но в её глазах плясали злые, весёлые искры.

– Ты ничего не смыслишь в родовой магии, повар. Если бы этот сейф попытался вскрыть чужак, то от него осталась бы кучка дымящегося пепла. Ловушка убила бы мгновенно.

Она отдышалась и продолжила, глядя на меня с превосходством умирающего учителя:

– Лейлу она лишь «пожурила». Да, ей было больно. Да, её выкручивало. Но защита узнала её. Мы одной крови, Белославов. Ловушка пропустила её, взяв плату болью, но не жизнью. Она бы выжила в любом случае. Только стала бы сильнее… или злее. А злость в нашем мире – это топливо.

– Странная у вас педагогика, – холодно заметил я. – Бить током, чтобы закалить характер.

– Какая жизнь, такая и педагогика, – отрезала она. – К тому же, то, что она украла… это пустышка.

– Пустышка? – я нахмурился. – Она рисковала жизнью ради «чёрной бухгалтерии».

– Текущей бухгалтерии, – поправила Фатима. – Счета за поставки, откаты мелким чиновникам, накладные на «левый» товар. Это мусор, Игорь. Неприятно, но восстановимо. То, что она отдала Яровому – это крохи. Граф умён, он умеет делать вид, что доволен, но он не знает, где искать настоящие скелеты. А я знаю.

Она пошевелила рукой, и дворецкий, стоявший тенью у стены, бесшумно подошёл к креслу. Он подал массивную брошь в виде золотого скарабея, инкрустированная дешёвыми на вид гранатами.

Фатима взяла украшение дрожащими пальцами. Нажала на незаметный рычажок под крыльями жука. Брошь щёлкнула, и из брюшка выдвинулся металлический разъём.

Флэшка. Замаскированная под безвкусное украшение старой купчихи.

– Возьми, – она протянула «скарабея» мне. – Это тяжелее, чем кажется.

– Что здесь?

– Всё, – просто сказала Фатима. – Полный компромат на «Магический Альянс». Счета Ярового, оффшоры Свечина, их связи с контрабандистами. Грязное бельё «Гильдии Истинного Вкуса», кто и чем удобряет свои «элитные» сады. Здесь данные о взятках всем крупным чиновникам губернии.

Она сделала паузу, внимательно глядя на меня.

– И на твоего нового партнёра, Максимилиана Доду, там тоже есть папка. Очень пухлая папка. Строительные подряды, откаты на госзакупках… Если это всплывёт, его карьера закончится тюрьмой, а твоё кафе даже не откроется.

Я сжал холодный металл в руке. Это был не подарок, а граната с выдернутой чекой. Она давала мне оружие против всех, но это оружие могло взорвать и меня самого.

– Зачем вы отдаёте это мне?

– Но самое главное там не это, – она проигнорировала вопрос. – Там есть папка под названием «Белославовы».

У меня перехватило дыхание.

– История твоих родителей, Игорь. Почему они ушли в тень. Кто их предал. Кто заказал ту травлю, после которой твой отец стал изгоем. Я собирала это годами. Просто на всякий случай.

– Это… – я запнулся. – Это мой щит?

– Это твой щит и твой меч. Но помни: меч этот обоюдоострый. Режешь врага, но можешь порезаться и сам.

Фатима откинулась на спинку кресла, окончательно обессилев. Разговор выпил из неё последние соки.

– Увози Лейлу, – прошептала она, закрывая глаза. – Сделай из неё человека. В столице у неё есть шанс. Здесь, в Зареченске, для неё есть только место на кладбище, рядом с моей могилой. А я не хочу лежать с ней рядом. Она слишком шумная.

– Я позабочусь о ней, – пообещал я. – Она будет в безопасности. И она будет готовить, а не воевать.

Фатима приоткрыла один глаз. В нём мелькнуло что-то похожее на угасающее кокетство, тень той женщины, которой она была полвека назад.

– Ты так похож на Ивана… Тот тоже был красив. И тоже держал слово, даже когда это было невыгодно. Жаль, что мы были по разные стороны баррикад. Мы могли бы… многое сделать вместе.

Она махнула рукой, прогоняя меня.

– Иди. И не оборачивайся. Не люблю долгих прощаний.

Я встал, спрятал «скарабея» во внутренний карман, рядом с кнопочным телефоном.

– Прощайте, Фатима.

Я вышел из зала, не оглядываясь, как она и просила. Спиной я чувствовал холод пустого дома и взгляд смерти, которая терпеливо ждала в углу, когда мы закончим дела.

* * *

На улице валил снег. Таксист, хмурый мужик в кепке, молча крутил баранку, слушая шансон. Я сидел на заднем сиденье и смотрел на Зареченск.

Мне нужно было переключиться. После тяжёлого разговора в особняке Алиевых и встречи с умирающей «королевой» мафии хотелось вымыть руки с хлоркой. Нужно было какое-то простое, понятное действие. Обычное и человеческое.

– Шеф, притормози у пекарни на углу, – попросил я.

Машина скрипнула тормозами. Я выскочил на холод, и колокольчик над дверью звякнул, впуская меня в тёплое облако аромата ванили и сдобы.

– Игорь! – продавщица, румяная тётка в чепчике, расплылась в улыбке. – Вернулись! Мы же всей сменой за вас болели! Что на этот раз желаете?

– Спасибо, Люба, – я покачал головой, отряхивая снег с пальто. – Сегодня у меня дело государственной важности. Поэтому нужно кое-что особенное. Дайте мне коробку пончиков. Тех, что с сахарной пудрой и повидлом. Самую большую, какая есть.

– Праздник какой? – спросила она, ловко укладывая горячие и жирные кольца в картонную коробку.

– Взятка, – честно признался я. – Иду сдаваться властям.

Через десять минут такси высадило меня у здания полицейского участка. Я расплатился и вошёл внутрь. Дежурный сержант, молодой парень с россыпью прыщей на лбу, оторвался от кроссворда.

– Гражданин, у нас приём заявлений… О! – его глаза округлились, рот приоткрылся. – Это же вы! Из телевизора! «Империя Вкуса», да? Моя мама ваш суп вчера готовила! Чуть тарелки не съели вместе с едой!

– Рад слышать, – я поставил коробку на высокий барьер. – Угощайтесь, пока горячие. А мне бы к Петрову. Он у себя?

– Иван Кузьмич? У себя, конечно. Он тут живёт практически, с этой текучкой. Проходите, господин Белославов!

Я прошёл по коридору, выкрашенному в унылый зелёный цвет. Дверь нужного кабинета была приоткрыта.

Сержант Петров сидел за столом, буквально заваленным папками и протоколами. Выглядел он паршиво: лицо серое, под глазами мешки, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу. Перед ним дымилась чашка с чем-то чёрным, отдалённо напоминающим кофе, но… в этом мире я редко встречал достойный сорт этого благородного напитка.

– Тук-тук, – сказал я, входя.

Петров поднял тяжёлую голову. Взгляд сфокусировался на мне не сразу.

– Белославов? – он хмыкнул, но злости в голосе не было, только усталость. – Ты чего тут забыл? Опять кого-то отравил? Или наоборот, тебя травили? Я думал, ты теперь столичная птица, по банкетам летаешь.

– Пришёл с повинной, – я водрузил коробку с пончиками прямо поверх какой-то важной папки «Дело №…». – И со взяткой. Борцам с преступностью нужны быстрые углеводы. С повидлом.

Петров приоткрыл крышку, вдохнул сладкий запах и блаженно зажмурился.

– Вот за это уважаю. Садись. Чай будешь? Правда, у нас только какая-то «Принцесса», не чета твоим китайским изыскам.

– Буду, – я сел на скрипучий стул для посетителей. – Рассказывайте, Иван. Что тут творилось, пока меня не было? А то я из поезда сразу в пекло, толком ничего не знаю.

Петров тяжело вздохнул, наливая кипяток в щербатую кружку.

– Да бардак творился, Игорь. Полный бардак. Пока ты там поварёшкой на камеру махал и медали получал, город на ушах стоял.

– Алиевы? —уточнил я.

– Они самые. Сначала притихли, как мыши под веником. Это, скажу тебе, страшнее всего было. Обычно от них шум, гам, драки на рынках. А тут тишина. Неделю ни слуху ни духу. Мои ребята нервничать стали. А потом началось… – он откусил пончик, жуя медленно. – Помнишь склады в порту? Сгорели. Списали на проводку, но там явно поджог был. Потом у двух фермеров, но не твоих, колёса на грузовиках порезали. Ночью. Чисто, без свидетелей.

– Не знал про фермеров, но хорошо хоть не из нашей «Зелёной Гильдии», – кивнул я. – А Мурат?

Лицо Петрова мгновенно окаменело. Он отложил пончик.

– Слышал, значит. Официальная версия – острая коронарная недостаточность. Сердце не выдержало.

– А неофициальная?

Петров поморщился, потирая переносицу:

– Я видел его месяц назад. Бык здоровый, кровь с молоком. Какое там сердце? Но эксперт написал «тромб». А с экспертом спорить – себе дороже, особенно когда из губернии звонят и настоятельно просят тело родне выдать без проволочек. Странно всё это, Игорь. Очень странно. Мать его, Фатима, даже разбираться не стала. Забрала тело и всё.

– Это не сердце, Иван, – сказал я тихо, наклоняясь ближе через стол. – И не тромб. Это «привет» с Юга.

Петров замер. В кабинете повисла тишина.

– Поясни.

– Я только что от Фатимы. У них давняя война с южанами. С Синдикатом. Мурата убрали они. Зачищают поляну. Фатима при смерти, наследник мёртв, внучка… внучка уехал из города. Алиевы всё, кончились. Город остаётся без «крыши».

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Синдикат хочет забрать Зареченск. Они считают, что здесь теперь пусто, власти нет. Ждите гостей, Иван. И это будут не карманники. Это будет наркотрафик, оружие и люди, которые вообще не понимают слова «договориться». Они придут на всё готовое.

Петров медленно положил недоеденный пончик обратно в коробку. Сахарная пудра осыпалась на тёмную столешницу, как первый снег на грязный асфальт.

Его лицо изменилось. Исчезла усталость, пропала добродушная маска любителя сдобы. Проступило то, за что его уважали даже отпетые уголовники – жёсткость старого служебного пса, который охраняет свой двор.

Он сжал кулак так, что костяшки побелели.

– Синдикат… – процедил он сквозь зубы. – В моём городе? Ну уж нет. Хрен им, а не Зареченск.

Он встал, подошёл к карте района, висевшей на стене, и ткнул пальцем в район вокзала.

– Мы тут, может, звёзд с неба не хватаем, Игорь. И взяточники у нас есть, и жулики мелкие. Но это наши жулики. Мы их знаем, мы с ними в одни школы ходили. А эти звери…

Он резко развернулся ко мне.

– Эти сюда не зайдут. Я костьми лягу, но южного беспредела здесь не будет. Хватит с нас своих проблем.

– У вас людей хватит? – спросил я. – Они пришлют бойцов.

– Штатных мало, – честно признал он. – Но у меня связи остались. Старики, ветераны, народная дружина. Мужики, которые ещё помнят, как город от братвы в «лихие года» чистили. Я всех подниму. Патрули усилим, на въездах посты поставим. Каждую машину шмонать будем так, что у них колёса отвалятся.

– Если нужна будет помощь, – я тоже встал, застёгивая пальто. – Горячая еда для патрулей, термосы с чаем, бутерброды… Всё за мой счёт. Закусочная «Очаг» поддерживает правопорядок.

Петров посмотрел на меня с удивлением, которое быстро сменилось тёплой, почти дружеской усмешкой. Он протянул мне широкую ладонь.