Текст книги "Архитектор Душ VII (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Ощущение полного, тотального провала накрыло следователя с головой. Он старший следователь МУРа, гроза преступного мира, лежит здесь, слабый и зависимый, перед человеком, на которого собирал компромат.

Но гордость, профессиональная деформация и врожденное упрямство не позволили ему раскиснуть окончательно. Он собрал остатки воли в кулак и попытался придать лицу выражение, хоть отдаленно напоминающее чувство собственного достоинства.

– Следователь, – нарушил молчание Громов. – Ответьте мне на один вопрос.

Владимир напрягся. Игра в кошки-мышки кончилась, начался допрос. Только вот ролями они поменялись.

– Слушаю, – отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

– Что вы забыли в моем доме? – спросил Виктор, чуть наклонив голову. – И как вам удалось сюда проникнуть незамеченным?

Багрицкий, несмотря на слабость, позволил себе кривую, немного болезненную ухмылку. Старые привычки.

– Позвольте, Виктор Андреевич, но это уже два вопроса.

Громов оставался беспристрастным. Ни едких ухмылок, ни тени раздражения. Его лицо было словно высечено из камня. Он просто смотрел. И этот взгляд… Владимиру стало физически дискомфортно. Это было не просто внимание собеседника. Громов смотрел тяжело. Нет, он смотрел Очень Тяжело. Казалось, этот взгляд имеет физическую массу, он давил на плечи, придавливал к кровати, не давая пошевелиться.

«Черт возьми, кто же ты такой?» – пронеслось в голове следователя. Обычные мажоры так не смотрят. Так смотрят люди, которые видели смерть и пережили некоторое дерьмо.

– И все же, – продолжал Громов, игнорируя попытку съязвить, – я бы хотел услышать ответ.

Багрицкий понял: юлить бесполезно. Он пойман с поличным на частной территории. Без ордера, без законных оснований. Если Громов сейчас вызовет полицию или свою службу безопасности, карьере Владимира конец. Пенсия, позорное увольнение, может быть даже суд.

Но терять ему было нечего.

– Я уверен, что это вы убили троих человек на перекрестке, – сказал Багрицкий, глядя прямо в глаза своему оппоненту. – Вооруженную группу людей в черном джипе.

Слова повисли в воздухе. Владимир ждал реакции – гнева, испуга, удивления. Чего угодно.

Но Громов даже не шелохнулся.

– Интересная теория, – сказал он спокойно, словно речь шла о прогнозе погоды.

Багрицкий тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба. Он знал, что тот будет отпираться.

– Именно поэтому я сделал то что сделал, – произнес следователь, поморщившись от боли в груди. – Вы бы все равно не сознались на допросе. Мне нужны были доказательства.

– Я слышал про этот инцидент, – кивнул Громов, не меняя позы. – Мне кажется, о нем неизвестно было только глухонемому в Москве. Шумиха была знатная. Но, позвольте спросить, с чего вы взяли, что это я? У вас есть свидетели?

– Ваша машина была на СТО, – выпалил Багрицкий свой главный козырь. – «Премиум-Авто» на Магистральной. Ее явно ремонтировали после серьезных повреждений. И на нее не так давно, буквально вчера, установили пуленепробиваемые стекла. Зачем честному человеку броня, Виктор Андреевич?

Громов слегка приподнял бровь. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение – видимо, он оценил работу сыщика. Но тут же это выражение сменилось снисходительностью.

– Верно, – кивнул головой Громов, даже не пытаясь отрицать факт ремонта. – На моего отца было покушение. Вы, как следователь, наверняка в курсе, что он находился в больнице в тяжелом состоянии, если давно следите за мной, – но Багрицкий в курсе не был. – И если бы не я, то, скорее всего, он бы уже лежал в могиле. Не на том перекрестке, конечно. Где конкретно – для нашего разговора это не имеет значения.

Он сделал паузу, давая информации улечься в голове собеседника.

– Но после новости о расстреле машины в центре Москвы, и учитывая общую напряженную обстановку вокруг нашей семьи и бизнеса, мы решили принять меры предосторожности. Заменили стекла на бронированные, усилили охрану. Это логично, не находите? Так что… не вижу никаких взаимосвязей с трупами наемников.

Багрицкий смотрел на его лицо, которое оставалось спокойным, словно на нем была надета фарфоровая маска. Аргумент Громова был железобетонным. Паранойя богатых людей – дело обычное. Любой адвокат развалит теорию Багрицкого в два счета. «Мой клиент испугался за свою жизнь и укрепил машину. Это преступление?».

И этот взгляд… Почему Владимир чувствует себя словно нашкодивший школьник, которого директор отчитывает за разбитое окно?

– Но я вам могу сказать кое-что другое, Владимир Арсеньевич, – голос Громова стал мягче, но от этого не менее пугающим. – Если бы не я, то вы бы сейчас здесь не лежали. И вообще нигде бы уже не лежали, кроме прозекторской. У вас случился обширный инфаркт прямо на балконе. Мне удалось купировать его оказать первую помощь, но советую как можно скорее обратиться к врачу-кардиологу. Сердце – не шутки.

Багрицкий засопел, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Он, конечно, помнил боль и как свет померк в глазах.

– Благодарю, – буркнул он.

Мысль о болезни казалась дикой. Он проходил диспансеризацию всего полгода назад. Врачи крутили его на всех аппаратах, заставляли бегать по дорожке. Вердикт был однозначным: «Здоров как бык, только курить бросайте». Сердце работало как швейцарские часы. Мощный мотор, готовый пахать еще лет двадцать. Да, легкие были чернее смоли от табака, кашель мучил по утрам, но это не должно было через какие-то полгода подвести его к мгновенному инфаркту. Это абсурд!

Но спорить с человеком, который только что спас ему жизнь, было глупо.

Громов поднялся со стула.

– Я уважаю вашу работу, следователь, – произнес он неожиданно примирительным тоном. – И только из уважения к вашей сложной и опасной профессии предлагаю разойтись без проблем. Вы спокойно покинете имение через черный ход, чтобы не смущать гостей своим видом, а я не стану заявлять на вас, хотя вы проникли сюда без ордера и устроили слежку. Считайте это профессиональной вежливостью.

Владимир Арсеньевич опешил. Он ожидал угроз, шантажа, вызова охраны. А ему предлагали… мир? Или это была подачка?

В любом случае, выбора у него не было.

– Хорошо, – сказал Багрицкий, признавая поражение.

Он попытался резко подняться, движимый желанием поскорее убраться отсюда, но тело предало его. Голова закружилась, ноги подогнулись, и он тяжело осел обратно на кровать.

– Не надо прямо сейчас подрываться и убегать, – покачал головой Громов. – Вы еще слабы. Придите в себя окончательно.

Виктор подошел к окну, отодвинул штору, выглядывая в сад, а затем обернулся к следователю.

– Лучше скажите мне, как вам удалось сюда попасть?

Багрицкий криво усмехнулся, потирая грудь.

– Переоделся в форму службы доставки. Взял коробку с продуктами, нацепил зеленый жилет. Охрана на воротах даже не посмотрела на лицо, им лишь бы груз быстрее прошел.

Громов смотрел на него несколько долгих секунд. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с весельем.

– Вот как, – хмыкнул он. Уголки его губ дрогнули, складываясь в полуулыбку. – Забавно. Старый трюк, но работает безотказно. Сделаю строгий выговор охране. Благодарю за информацию.

Он взял трость, прислоненную к стене, и направился к двери.

Багрицкий смотрел ему в спину. Вопрос вертелся на языке, жгучий, неудобный. Он не мог уйти просто так, не оставив за собой последнего слова.

– Если это не вы были на перекрестке, – бросил он в спину хозяину дома, – где вас сто процентов ранили, судя по видео… тогда зачем вам трость, Виктор Андреевич? Вы же молоды, здоровы. К чему этот аксессуар?

Громов замер у двери. Он уже взялся за ручку, но остановился и медленно повернул голову вполоборота.

На его лице играла загадочная, непроницаемая улыбка.

– Чудесно дополняет образ, – ответил он легко. – Разве нет?

Багрицкий открыл рот, чтобы парировать, но не успел.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Громов едва успел отступить.

На пороге стоял Григорий Палыч. Всегда невозмутимый дворецкий сейчас выглядел так, словно увидел привидение. Его лицо было бледным, глаза расширены, а идеально уложенные седые волосы слегка растрепались.

– Молодой господин! – обратился он ко мне.

– Что случилось, Палыч? – Громов мгновенно посерьезнел.

– Там приехали из МВД, – сказал он тоном, словно МВД к нам приходили каждый день. – Срочно требуют вас.

Глава 3

Я кивнул Григорию Палычу, давая знак, что услышал. Выйдя в коридор, я плотно притворил за собой дверь малой гостевой и на всякий случай дважды повернув ключ в замке. Багрицкий никуда не денется, а вот мои новые гости ждать не будут.

Григорий Палыч шагал со мною рядом. Его растрепанные волосы и слегка озадаченное лицо выдавали накопившуюся за вечер усталость и нервозность. Но оно и не мудрено, когда жизнь перевалила за седьмой десяток, а на плечи сваливается столько задач и обязанностей. И будь он младше всего лишь лет на десять, то сто процентов не выказывал бы ни единой эмоции. Но время беспощадно, а годы берут свое.

– Спокойно, Григорий, – бросил я ему, на ходу поправляя манжеты. – Это должны быть свои.

Мы спустились вниз, минуя шумный бальный зал, и вышли через боковые двери, чтобы не привлекать внимания отца и гостей.

На крыльце, в тени колонн, меня уже ждали.

Нандор стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как у сфинкса. Рядом с ним, кутаясь в шаль, стояла Шая. Третьим был незнакомый мне мужчина: коренастый, в неприметном сером плаще и со специфическим выражением лица.

Я мысленно выдохнул, посылая благодарность всем известным мне богам и духам. Они сработали чисто. Никаких мигалок и сирен, никакого «мордой в пол» посреди вальса. Отец даже не узнает, что у него под носом произошло. А я лишних вопросов не хотел от слова совсем.

– Добрый вечер, – поздоровался я, подходя ближе и опираясь на трость.

– Добрый, господин, – отозвался незнакомец. Голос у него был глухой, словно простуженный.

Нандор первым сделал шаг навстречу и протянул руку. Я крепко сжал его ладонь, чувствуя жесткую, сухую кожу эльфа. Затем мы обменялись рукопожатиями с незнакомцем – его хватка была железной, короткой и деловой.

– Пройдемте, – коротко бросил эльф, кивнув головой в сторону парковой зоны, где заканчивалось освещение и начиналась темнота подъездной аллеи.

Мы двинулись прочь от дома. Гравий тихо шуршал под ногами. Палыч остался стоять на крыльце, провожая нас встревоженным взглядом, но идти следом не решился. Оно и к лучшему.

Пройдя метров пятьдесят, мы свернули за живую изгородь. Там, скрытый от глаз гостей и охраны поместья, стоял транспорт.

Это был черный матовый микроавтобус. Громоздкий, угловатый, похожий на бронированный сейф на колесах. Что сразу бросалось в глаза – у него напрочь отсутствовали боковые зеркала, а стекла были затонированы так, что сливались с корпусом в единый монолит. Машина-призрак для перевозки особо важных или особо опасных грузов.

Мы подошли вплотную. Двигатель автобуса работал, издавая едва слышное низкое урчание.

Незнакомый представитель спецслужб остановился у боковой сдвижной двери. Он не стал стучать или дергать ручку, а вместо этого поднес запястье к губам, оттянув рукав плаща, под которым блеснул металлический браслет коммуникатора.

– Открывайте, – произнес он в микрофон.

Щелкнул замок. Тяжелая дверь с шипением пневматики поползла в сторону, открывая нутро салона, освещенное тусклым красноватым светом.

Я шагнул вперед, вглядываясь в полумрак.

Внутри, на жестком сиденье, сгорбившись и уронив голову на грудь, сидел человек. Его дорогой костюм был помят и испачкан землей, очки висели на одном ухе, а руки были стянуты пластиковыми стяжками. Я не стал его рассматривать обычным взглядом и просто включил магическое зрение.

* * *

Время для барона Александра Петровича Суходольского перестало течь в привычном понимании, превратившись в вязкую холодную субстанцию, измеряемую не минутами, а приступами паники и озноба.

Он стоял, прижатый спиной к шершавому стволу старой березы, и проклинал все на свете: свою близорукость, потерянные очки, этот проклятый прием, и в особенности того вежливого маньяка, который так ловко упаковал его его же собственными вещами.

Дорогой итальянский галстук, который он с такой тщательностью выбирал сегодня утром, теперь врезался в запястья, перекрывая кровоток. Ремень стягивал лодыжки. Но хуже всего был кляп. Собственный рукав пиджака, грубо запихнутый в рот и завязанный узлом на затылке, отдавал привкусом шерсти, химчистки и унижения.

Сначала Александр Петрович пытался действовать рационально. Он ерзал, стараясь ослабить путы, терся запястьями о грубую кору, надеясь перетереть шелк, но ткань оказалась предательски прочной, а кора лишь сдирала кожу до крови.

Потом он попытался кричать.

– Ммм! М-м-мф! – вырывалось из его горла, но звук тонул в плотной ткани и шуме ветра в кронах.

Он дергался, извивался как червяк на крючке, пока силы не оставили его окончательно. Ноги затекли, спину ломило, а холод ночного леса пробирался под тонкую рубашку, заставляя зубы выбивать дробь прямо по шерстяному кляпу.

«Я здесь умру, – с тоскливой обреченностью думал барон, глядя на темные силуэты кустов. – Замерзну насмерть, или меня съедят волки. В Подмосковье ведь есть волки? Или бродячие собаки…»

Внезапно в монотонный шум леса вплелся посторонний звук.

Хруст.

Сухой, отчетливый треск сломанной ветки под тяжелым ботинком, затем шелест раздвигаемых кустов.

Сердце Александра Петровича подпрыгнуло к самому горлу. Маньяк вернулся? Решил, что просто оставить его связанным недостаточно? Или это спасение?

Он набрал в легкие побольше воздуха и заорал. Он вложил в этот вопль всю свою надежду, весь страх и все отчаяние.

– ММММ!!! ММММ-МММ!!!

Яркий луч фонаря ударил ему в лицо, ослепляя. Барон зажмурился, продолжая мычать и дергаться.

– Здесь, – раздался тихий, спокойный голос.

Кто-то подошел вплотную. Александр Петрович почувствовал запах табака и оружейного масла. Щелкнуло лезвие ножа.

«Сейчас перережут горло», – пронеслась паническая мысль.

Но сталь коснулась не шеи, а рук. Вжих. Давление на запястья исчезло. Руки безвольно упали вниз, покалывая тысячами иголок возвращающегося кровотока. Следом разрезали путы на ногах.

Чьи-то руки, грубые, но эффективные, развязали узел на затылке и выдернули изо рта мокрый рукав.

Барон согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух и отплевываясь от ворсинок.

– О господи… – прохрипел он, едва ворочая онемевшим языком. – Спасибо… Спасибо вам! Вы не представляете… Этот безумец… Он забрал мои очки… Я думал, это конец! Вы мои спасители! Я отблагодарю… Я…

Договорить он не успел.

– Руки за спину, – скомандовал тот же спокойный голос.

– Что?.. – Александр Петрович поднял подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть своих спасителей. – Но я же потерп…

Его бесцеремонно развернули лицом к дереву. Рывок – и руки снова оказались сзади. Только на этот раз вместо мягкого шелка в кожу впился жесткий, холодный пластик.

Дззззт.

Характерный звук затягивающейся стяжки прозвучал как приговор.

– Эй! – возмутился было барон, но его тут же подхватили под локти с двух сторон и потащили через кусты. – Вы что делаете⁈ Я барон Суходольский! Я жертва!

– Пойдем, жертва, – буркнул один из конвоиров, не сбавляя шага. – Там разберемся, кто барон, а кто фантом.

Его протащили через пролесок, не давая времени на передышку. Ноги заплетались, ветки хлестали по лицу, но Александр Петрович больше не сопротивлялся. Долгожданное спасение, сменившееся шоком от повторного пленения, окончательно сломил его волю.

Когда его подвели к черному микроавтобусу без окон и зеркал, и тяжелая дверь с шипением отъехала в сторону, он даже не попытался возразить. Его просто втолкнули внутрь, на жесткое сиденье.

Дверь захлопнулась, отрезая его от внешнего мира и погружая в тусклый красный полумрак салона.

Александр Петрович ссутулился, уронив голову на грудь. Он устал и замерз. Он был голоден, напуган и унижен.

Вопросы кончились. Возмущение иссякло. Ему было все равно, кто эти люди – полиция, бандиты или инопланетяне.

«Пусть делают что хотят, – вяло подумал он, глядя на свои грязные туфли. – Только бы потом домой отпустили, в теплую ванну. И чтобы очки вернули…»

* * *

Передо мной пульсировала чужая жизнь. Психея этого человека напоминала перепуганную птицу, бьющуюся в тесной клетке: хаотичное неровное свечение и полное отсутствие той зловещей, раздутой плотности, которую я видел у Доппельгангера. Это была душа обычного смертного, измученного страхом и холодом.

Я моргнул, возвращая зрение в нормальный спектр. Передо мной сидел помятый, грязный, трясущийся мужчина в дорогом, но испорченном костюме.

– Это не он, – сказал я спокойно, но твердо. – Это оригинал. Настоящий барон Суходольский.

Я шагнул ближе, бегло осматривая пострадавшего уже как врач, а не как маг.

– Его нужно в больницу, и срочно. Налицо признаки общего переохлаждения второй степени: видите, как его трясет? Это уже не просто дрожь, это судорожные сокращения мышц. Плюс, судя по цвету кожных покровов и заторможенной реакции зрачков, у него сильнейший гиповолемический шок на фоне обезвоживания и стресса. Дайте ему седативное, согрейте, но аккуратно, без резких перепадов температур, иначе сосуды не выдержат. Иначе удар хватит, и мы потеряем ценного свидетеля, а заодно и невиновного человека.

Нандор тяжело вздохнул, выпуская облачко пара в ночной воздух.

– Ясно. Ну, мы, в целом, и не рассчитывали, что это он. Слишком просто было бы. Патрули работают по периметру, ищут нарушителя. А этого просто нашли в лесу, пристегнутым к дереву собственным ремнем.

– Логично же, – я хмыкнул, глядя на несчастного барона, который, кажется, даже не понимал, где находится. – Если человек привязан к березе, то вряд ли он тот самый неуловимый преступник, способный менять обличья, не? Или у вас в МВД считается нормой, когда злодеи сами себя вяжут?

Неизвестный мне сотрудник в штатском никак не отреагировал на мою иронию. Он молча протянул руку Нандору, затем мне. Кивнув на прощание, он подошел к машине, легко запрыгнул внутрь и захлопнул тяжелую сдвижную дверь изнутри.

Через секунду черный микроавтобус без опознавательных знаков бесшумно тронулся с места, шурша шинами по гравию, и растворился в темноте аллеи, словно призрак.

– Логично, коронер, – отозвался эльф, глядя вслед машине. – Но на нашей практике некоторые особо ухищренные преступники и не такие вещи проворачивают, чтобы запутать следствие. Инсценировка собственного похищения – классика жанра. Мы обязаны были проверить.

– Нет. Это точно не он, – повторил я, массируя виски. Головная боль после лечения Багрицкого все еще давала о себе знать тупой пульсацией. – У Доппельгангера психея увеличена, и серьезно. Если бы вы их поставили рядом, я бы стопроцентно ткнул в лжеца, но здесь, увы.

Я поморщился и с силой потер веки, пытаясь прогнать усталость.

– Ну, будем искать. По крайней мере теперь у нас есть ориентировка. Мы знаем, как он выглядит сейчас… или выглядел час назад. Если он и улизнет, то в ближайшее время точно не сможет разгуливать как ни в чем не бывало. Ему придется менять шкуру, а это требует ресурсов.

– Я бы так уверенно этого не утверждал, – ответил я эльфу.

Нандор озадаченно посмотрел на меня.

– О чем ты?

– Он каким-то неведомым чудом умудрился доехать до Москвы и спокойно тут обитать, – сказал я, глядя на освещенные окна особняка. – И до сих пор не попался на глаза ни СБРИ, ни нашему ведомству.

Нандор пожал плечами, признавая свое бессилие в этом вопросе.

– Увы, но у меня нет никакой информации на этот счет. Мы работаем вслепую.

– Да я тебе претензий и не предъявляю, – вздохнул я. – Просто мысли вслух. Ладно, Нандор. Спасибо, что приехали так быстро и тихо. Мой отец не пережил бы, если бы его прием превратился в маски-шоу.

– Служба, – коротко бросил эльф. – Я на связи. Если что-то заметишь – звони.

Он развернулся и быстрым, скользящим шагом направился к своей машине, оставленной за воротами.

Я остался стоять в темноте, слушая музыку, доносящуюся из дома. Рядом шелестело платье Шаи. Она все это время молчала, не вмешиваясь в разговор мужчин, но я чувствовал ее поддержку.

– Вернешься на прием? – спросил я, поворачиваясь к ней. – Или с тебя хватит потрясений на сегодня?

Она улыбнулась, и в свете далеких фонарей ее глаза сверкнули лукавым блеском.

– Бросить тебя одного на растерзание светским львицам? Ну уж нет.

Мы вернулись в дом, стараясь выглядеть так, словно просто выходили подышать свежим воздухом. Праздник был в самом разгаре, и наше отсутствие, к счастью, осталось незамеченным для большинства гостей.

Оставив Шаю в компании Алексея Добронравова, который тут же принялся травить какую-то байку, я направился на второй этаж. У меня оставалось еще одно незаконченное дело.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Я вошел в малую гостевую.

Владимир Арсеньевич Багрицкий сидел на краю кровати уже в пиджаке, и завязывал шнурки. Увидев меня, он выпрямился, хотя движение далось ему с трудом – лицо скривилось от явной боли в груди.

– Как самочувствие? – спросил я, прислонившись плечом к косяку.

– Бывало и лучше, – хрипло отозвался следователь. – Но, полагаю, грех жаловаться, учитывая альтернативу. Сердце ноет, но не более. Спасибо.

– Не за что. Это мой профессиональный долг, – я сделал паузу. – Вы готовы идти? Или вам нужно еще время?

– Готов, – он встал, слегка пошатнувшись, но удержал равновесие. – Чем быстрее я покину вашу обитель, тем спокойнее будет нам обоим.

– Согласен. Идемте. Я выведу вас через черный ход, чтобы не смущать публику вашим уставшим видом.

Мы прошли по служебным коридорам, где пахло едой и спешкой. Персонал, занятый обслуживанием банкета, не обращал на нас внимания – мало ли кого хозяин водит по дому.

Мы вышли в прохладу ночи через дверь кухни. Я провел Багрицкого к задней калитке, которая вела прямо к лесополосе, где, как я подозревал, он и оставил свою машину.

У кованой решетки мы остановились.

Багрицкий посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах больше не было той наглости, с которой он вломился на балкон. Там было что-то другое. Стыд, как мне показалось. Угрызение совести и, надеюсь, доля уважения.

– Я все равно узнаю правду, Виктор Андреевич, – сказал он тихо. – Рано или поздно.

– Не сомневаюсь, – ответил я. – Но советую вам сначала заняться здоровьем. Мертвым следователям правда ни к чему.

Я протянул ему руку.

– Я ценю ваше упорство, Владимир Арсеньевич. Честно. Это то качество в людях, которое делает их профессионалами в своем деле. Редко встретишь человека, готового пойти на должностное преступление ради истины. Доброй вам ночи.

Он помедлил секунду, глядя на мою ладонь, а затем крепко пожал ее.

– И вам не хворать, – буркнул он. – Доброй ночи.

Калитка скрипнула, выпуская его в темноту. Я подождал, пока его силуэт растворится среди деревьев, и только тогда вернул засов на место.

Один вопрос закрыт. По крайней мере, на сегодня.

Возвращение в бальный зал было подобно прыжку в теплый, шумный океан. Остаток приема проходил на удивление спокойно. Я общался с партнерами отца, обсуждая какие-то незначительные детали бизнеса, кивал, улыбался, принимал комплименты.

Конечно, без внимания женского пола не обошлось. Слухи о моем «героическом возвращении» и «загадочном прошлом» сделали свое дело. Ко мне то и дело подплывали барышни разной степени знатности и настойчивости.

– Ах, граф, говорят, в Крыму такие романтичные закаты…

– Виктор Андреевич, вы обещали рассказать про генуэзскую крепость!

Я вежливо, но твердо держал оборону, используя весь арсенал светских отговорок. Но когда кольцо осады сжималось слишком плотно, рядом, словно из воздуха, появлялась Шая.

Она не грубила, не скандалила. Она просто подходила, клала руку мне на плечо или брала под локоть, и одаривала конкурентку одним единственным взглядом. Взглядом, в котором читалось вежливое, но непреклонное: «Это моя добыча. Брысь».

И это работало безотказно. Девицы тушевались, вспоминали о срочных делах и испарялись.

– Не ревнуешь? – спросил я между прочим, когда мы в очередной раз остались вдвоем после бегства очередной графини.

Шая лишь лукаво улыбнулась, отпивая шампанское, но ничего не ответила.

Прием затянулся далеко за полночь. Гости начали расходиться неохотно, унося с собой шлейф сплетен, впечатлений и дорогого алкоголя. Отец, уставший, но абсолютно счастливый, отправился спать, предварительно еще раз поблагодарив меня за организацию, хотя спасибо стоило сказать Палычу.

Дом затих. Слуги убирали посуду, гасли люстры.

Мы с Шаей стояли в холле. Она накинула на плечи пальто, собираясь уходить.

Я посмотрел на нее. На ее уставшее, но все равно прекрасное лицо, на темные глаза, в которых отражались последние огни праздника.

Мне не хотелось, чтобы она уходила. Не сегодня. После всего этого безумия, после нервотрепки и притворства, мне нужно было что-то настоящее. Кто-то настоящий.

– Шая.

Она обернулась, уже взявшись за ручку двери.

– М?

– Останешься со мной?

Она одарила меня такой улыбкой, словно сама ждала, когда же я это скажу.

– Хорошо, – она отпустила ручку двери и шагнула ко мне.

Глава 4

Блаженная тишина встретила меня ранним утром и, честно признаться, это лучшее, чего я желал после пережитой суматохи. Хотя что-то мне подсказывало, что через пару часов снова заявится клининговая компания, которая возьмется за уборку после сабантуя праздника, и дом снова будет напоминать пчелиный улей.

Я открыл глаза и первым делом протянул руку вправо. Пусто. Простыня была прохладной, подушка сохранила лишь едва уловимую вмятину, намекающую на то, что еще недавно здесь кто-то лежал.

В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат горького миндаля и меда.

Я сел на кровати, потирая лицо. Воспоминания о ночи накатили теплой волной, но тут же отступили перед реальностью. Шая ушла. Тихо, по-английски, или, вернее будет сказать, по-эльфийски, не став меня будить. С одной стороны, это было в ее стиле, где не было места драме или лишней сентиментальности по утрам. С другой – мне хотелось увидеть ее сонной и растрепанной. Есть в этом что-то такое интимное.

Впрочем, грех жаловаться.

Я встал, потянулся до хруста в позвоночнике и направился в ванную. Холодная вода окончательно смыла остатки сна. Из зеркала на меня смотрел вполне свежий, хоть и немного задумчивый Виктор Громов. Щетина за ночь успела пробиться, но бриться я не стал – сегодня официальных приемов не намечалось, а домашние потерпят.

Одевшись в простые брюки и свободную рубашку, я спустился вниз.

В дверях столовой меня встретил Григорий Палыч. Дворецкий выглядел так, словно и не перенапрягался вчера. Идеально выглаженный костюм, прямая спина, ясный взор. Только легкие тени под глазами выдавали усталость старого служаки.

– Доброе утро, Виктор Андреевич, – поклонился он.

– Доброе, Палыч. Как обстановка на фронтах?

– Все спокойно, сударь. Последствия приема будут ликвидированы в ближайшее время, основной персонал распущен, потери минимальны – разбили всего два бокала, и то на кухне.

– И на том спасибо, – сказал я.

Дворецкий сделал шаг ближе и понизил голос, хотя в столовой мы были одни.

– Госпожа Альк’Шатир просила передать вам свои извинения. Ей нужно было срочно отбыть на службу по какому-то внеплановому вызову в управление. Она не хотела беспокоить ваш сон, молодой господин.

Я лишь пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимый вид.

– Работа есть работа. Спасибо, Григорий.

Я прошел к столу и сел на свое место. Палыч тут же материализовался с кофейником, наполняя чашку ароматной черной жидкостью.

Пока он накладывал мне омлет, я достал телефон. Экран высветил одно непрочитанное сообщение в мессенджере. От Шаи.

Коротко и лаконично: «Спасибо за вечер».

Ни смайликов, ни сердечек. Сухо, по-деловому, но я почему-то улыбнулся, глядя на эти три слова. Я знал, что за ними стоит куда больше.

Пальцы быстро набрали ответ: «Взаимно».

Отправив сообщение, я отложил телефон и принялся за еду. Аппетит проснулся зверский. Видимо, организм требовал компенсации за вчерашний день, проведенный на нервах и бутербродах вкупе с магическим истощением.

Не успел я доесть омлет, как двери распахнулись, и в столовую, насвистывая какой-то бравурный марш, вошел отец.

Андрей Иванович выглядел… пугающе бодрым. Для человека, который еще недавно лежал в реанимации, а вчера до полуночи развлекал гостей, он излучал слишком много энергии. Глаза блестели, движения были резкими и порывистыми. Складывалось впечатление, что этот прием способствовал его восстановлению куда сильнее, чем терапия и лекарства.

– А, проснулся, полуночник! – громогласно поприветствовал он меня, плюхаясь во главе стола. – Гриша, кофе мне! И круассан с миндалем!

– Сию минуту, Андрей Иванович.

Отец развернул свежую газету, но читать не стал, поверх очков глядя на меня.

– Ну, как тебе вечер? По-моему, прошло просто замечательно! Блеск, шик, фурор! Шувалов до сих пор, наверное, отходит от твоего коньяка, а княгиня Белозерская звонила утром, благодарила за чудесную атмосферу. Говорит, давно так не отдыхала душой.

– Солидарен, – кивнул я, намазывая масло на тост. – Вечер удался. Немного шумновато было под конец, но куда от этого денешься. Светская жизнь требует жертв, и тишина – первая из них.

– Шумновато? – отец отмахнулся. – Это жизнь, Витя! Жизнь бьет ключом! Я вчера почувствовал себя моложе лет на двадцать. И, глядя на тебя, я еще раз убедился…

Он сделал паузу, многозначительно подняв палец. Я внутренне напрягся, потому что подсознательно знал этот тон, ибо раскрывшаяся мне память теперь действовала практически мгновенно.

И знал я одно… Сейчас начнется.

– … убедился, что твое место здесь. В Москве. В этом доме. Негоже Громову прозябать в провинции, когда столица лежит у его ног. Ты вчера видел, как на тебя смотрели? Как тебя принимали? Ты свой здесь, Виктор. Это твоя среда.

– А вторник? – отпустил я каламбур.

Отец скривился и поджал губы.

Я медленно прожевал кусок тоста, сделал глоток кофе и мысленно досчитал до трех.

Опять он за свое, прости господи. Ну что ж так тяжело с человеком, а? Вроде бы только вчера нашли общий язык, закрыли тему… Нет, он как танк – видит цель, не видит препятствий.

– Отец, – сказал я спокойно, стараясь не выдать раздражения. – Я же сказал. Сначала закончу все свои дела в Феодосии, затем мы сможем это обсудить. Я не могу просто взять и бросить все. У меня обязательства.

Андрей Иванович фыркнул, откладывая газету.

– Ну какие у тебя там могут быть дела? – в его голосе сквозило искреннее непонимание, смешанное с пренебрежением столичного сноба. – Мертвецы в морге? Что в них может быть важного? Они никуда не убегут, лежат себе и лежат. Найми заместителя, переведись, в конце концов.