Текст книги "Моя профессия"

Автор книги: Сергей Образцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Во дворе

Я шел по московской улице. Вернее, бежал. Мальчишки часто бегут ни с того ни с сего. Бежал по тротуару, обгоняя прохожих, и вдруг остановился. Остановился потому, что услышал какой-то смешной нечеловеческий голос, который что-то неразборчиво сказал. Исходил он, как мне показалось, из обтянутого раскрашенной мешковиной плоского ящика, который нес на ремне через плечо старый человек. Может, он и не был очень старым, но мне-то было лет десять. Смешной голос еще раз пропищал: «Куда идем?» Это я теперь ясно расслышал. Старик шлепнул рукой по мешковине ящика, и голос сказал: «Ой». Я перестал бежать и начал шагать в ногу со стариком. Он оказался не один. Рядом шел другой старик, и на его плече тяжело висела шарманка с болтающейся под ней палкой. Оба старика молчали, а голос за мешковиной иногда что-то говорил. Иногда смеялся. Всякий раз замолкая, как только получал шлепок по мешковине. Минут через пять к нам присоединился еще мальчишка, а потом другой. И еще. Набралось, наверное, с десяток. Старики завернули в ворота какого-то двора. Мы, мальчишки, тоже не могли не завернуть. Надо же выяснить, кто там пищит в ящике. Вместе с нами вошли во двор четверо взрослых. По виду люди рабочие. А может, и торговцы. Кто их знает. Во всяком случае, простые люди, небогатые. Двор был земляной, вытоптанный. На него смотрели три двухэтажных деревянных дома и дровяной сарай. Старик стал спиной к сараю. Шарманщик снял с плеча шарманку, подоткнул под нее болтавшуюся «ногу» и начал крутить ручку. Раздалась очень громкая многозвучная музыка, в которой можно было угадать вальс. Сразу открылись четыре окна, а из двух дверей домов появились люди. Чья-то кухарка в фартуке, две довольно древние старушки с палочками и не помню сколько девчонок. И мальчишки, конечно. Да и в ворота вошли еще какие-то люди. В общем, зрителей оказалось человек двадцать, а может, и больше. Я за народом-то не следил. Мне было интересно, что произойдет с матерчатым ящиком. А произошло вот что: старик снял ящик с плеча, поставил на попа и развернул так, что он стал вдвое выше и вдвое тоньше; потом старик отвернул правую и левую стенку; получился уже не ящик, а ширма.

Все время, пока старик все это проделывал, в ширме кто-то озорно пищал, а старик хлопал по стенкам ладонью и его окорачивал. Когда ширма окончательно образовалась, старик зашел за нее, и совершенно неожиданно над ширмой появилось то, что верещало. Смешная, горбатая, носатая красная кукла. Вернее, существо. Потому что, во-первых, это существо продолжало хохотать, а во-вторых, было живое.

Тогда шарманщик, к тому времени уже переключивший шарманку с вальса на такие же звонкоголосые «Ах вы сени, мои сени», спросил верещавшую куклу: «Кто ты есть?», а кукла не очень внятно и визгливо ответила: «Петрушка». Шарманщик переспросил: «Петрушка?» И кукла теперь уже совершенно явственно подтвердила: «Петрушка» – и захохотала, ударяя деревянным носом по ширме, как молотком. Засмеялся весь двор: и мальчишки, и девчонки, и рабочие, и люди в окнах. И вот тут-то началось удивительное представление. Появился цыган. Продавал лошадь. Она лягнула Петрушку. Пришел «доктор-лекарь», потом капрал. Всех, буквально всех Петрушка лупил деревянной палкой по их деревянным головам. Потом появилась невеста Петрушки. Они целовались и делали очень неприличные движения. Взрослые от восторга ржали, мы, мальчишки, в голос хохотали, а девчонки подхихикивали, подталкивая друг друга локтями. Потом появилась черная мохнатая собака и куда-то уволокла Петрушку.

Представление кончилось. Шарманщик снял картуз и стал собирать деньги со зрителей. Человека два-три кинули в картуз какие-то копейки, да из окна женщина бросила завернутую в бумажку монету. Старик, который был за ширмой, опять сложил ее и, повесив на плечо, двинулся со двора. За ним пошел шарманщик, а вместе с ними и мы, мальчишки, да и часть девчонок тоже. Вывалились из ворот на улицу и сейчас же свернули в соседние ворота, в такой же вытоптанный двор. Из двора во двор, из двора во двор. Я прошел дворов пять, так и не поняв, почему Петрушка такой живой и почему умеет разговаривать, да еще таким смешным голосом.

Все это я понял и узнал куда позже. Когда, как вы помните, познакомился с Зайцевым и он из двух серебряных царских двугривенных сделал мне пищик. Расколотил двугривенные молотком, превратив их в тонкие лепешки. Вырезал ножницами из этих лепешек две планочки. Одну длиннее, другую короче. Положил между ними тесемку. Загнул края длинной планки, зажав тем самым тесемку, намочил водой и стал учить меня говорить Петрушкой. Надо было положить пищик на корень языка. Прижать к небу. И говорить не голосом, а как бы громким шепотом. С силой пропуская воздух сквозь щель пищика. Я долго и честно старался все это проделывать, но говорить так легко и свободно, как Зайцев, так и не научился.

О Петрушке и о Зайцеве я вам уже рассказывал. Здесь же описал мою первую встречу с Петрушкой только для того, чтобы объяснить неразрывную в данном случае связь живого человека и куклы. Без человека Петрушка играть не смог бы. Во-первых, потому, что переспросы шарманщика и повторы Петрушкой неразборчивых слов делали эти слова понятными. А во-вторых, фактически это был дуэт, построенный по законам общения Белого и Рыжего клоунов. Реплика Белого клоуна – это повод для всех острот и каламбуров Рыжего. Белый в данном случае шарманщик, Рыжий – Петрушка. У двух этих персонажей два изолированных места действия. У шарманщика – площадка двора, у Петрушки – грядка ширмы, три ее грани. В основном действие происходит на фасадной стороне, но частично переходит на левую или на правую сторону. Оба места действия – и шарманщика и кукол – ничего не изображают. Ни одно из них изображенным местом действия не является. Изобразительны только куклы. Шарманщик никого не играет, оставаясь самим собой.

Эти соотношения человека и кукол существуют не только в уличном представлении Петрушки, но и в спектаклях кукольных театров. В том числе и в нашем театре.

«От автора»

Иногда человек присутствует в спектакле только своим голосом. В кино это называется «закадровый текст». В театре это можно назвать голосом «от автора». Этот голос нельзя считать каким-либо изобретением или нововведением современного театра кукол. Наоборот, в старом вертепе и особенно в теневом театре Востока повествовательный текст часто произносился или пелся, а человек, его произносивший или певший, был не видим зрителями. Куклы же как бы иллюстрировали этот текст своим поведением.

Пьесу «Маугли» Нины Гернет по повести Киплинга «Книга джунглей» мы сперва поставили так, как эта пьеса была написана. Сюжет ее был основан на диалогах действующих лиц. Естественно, что диалоги эти опирались на текст Киплинга, но в них отсутствовали многие описанные Киплингом мысли и чувства персонажей, и тем самым во многих местах исчезли мотивы поступков. Они как бы повисали в воздухе.

Вспомните суд над Катюшей Масловой в романе Толстого «Воскресение». Если выкинуть из описания суда мысли и чувства председателя, прокурора, защитника и присяжных, часто не имеющие никакого отношения к разбирательству дела, то не будет понятной вся нелепость и несправедливость этого суда. Немирович-Данченко, поставивший «Воскресение» в Художественном театре, на всем протяжении спектакля сохранил автора. Мысли автора высказывал актер, все время, как бы незримо для персонажей, присутствовавший на сцене. Мысли Толстого и мысли самих персонажей. Не высказанные ими мысли. Удивительный спектакль. Я был на его премьере и потом много раз смотрел его. Роль «от автора» исполнял Качалов. Он не был загримирован Толстым. Одет в обычный домашний костюм. Но в спектакле жили, полностью жили и мысли и чувства Толстого. И толстовский ход изложения этих мыслей и чувств.

«Воскресение» во МХАТе – это настоящий Толстой. В том же театре поставленная «Анна Каренина», целиком построенная на диалогах героев, – это, с моей точки зрения, уже не Толстой. Это только его сюжет. Малая часть Толстого.

Вот так же получилось и у нас в «Маугли». Не Киплинг, а только его сюжет. И мы попросили Гернет написать нам «закадровый текст», основанный на описательном тексте повести.

Этот текст сейчас говорит через репродуктор невидимый зрителями Зиновий Гердт. Для того чтобы стало ясно, как это получается, я приведу часть начального «закадрового текста» спектакля, а потом опишу, что в это время происходит на сцене.

«И вот в первое полнолуние волчья стая вольного племени собралась на скале Совета. Пришел и старый Балу, бурый медведь. Он принадлежал к волчьей стае, потому что обучал волчат законам джунглей.

Багира, черная пантера, сильная как дикий буйвол, тоже пришла на скалу Совета. Она родилась в королевском зверинце Джайпура и никогда не увидела бы джунглей, если бы однажды маленькая дочь смотрителя не открыла ей дверцу клетки.

На вершину скалы вышел Акела, предводитель стаи, самый сильный и умный волк в джунглях».

Собственно говоря, мне вряд ли нужно подробно описывать происходящее на сцене, это ясно из самого текста. Большая скала. Ночь. Свет луны. Постепенно собираются звери. Сперва волки. Потом огромный медведь. Потом черная пантера и, наконец, на самой вершине, на фоне неба, появляется вожак стаи.

Все это лежит на музыке, медленной, напряженной. Музыка кончается. И тогда на тишине «закадровый» голос говорит: «Сюда, к подножию скалы Совета, принесла Ракша своего нового детеныша».

Только тут возникают диалоги зверей.

Прологом не ограничивается повествовательный голос. Он движется но всему спектаклю, описывая характер бандерлогов, возникновение мертвого города, предательство шакала, чувства Маугли, впервые увидевшего человека и огонь костра, впервые почувствовавшего запахи человеческого жилья, запахи своего детства.

«Авторский» голос и завершает спектакль:

«Под добрым знаком вступил Маугли на новый путь. Навстречу ему прилетел ветер, предвестник дождя, несущего жизнь джунглям и счастье человеку. Маугли шел к маленькой бамбуковой хижине, на пороге которой его ждала Мессуа.

Но здесь начинается история Маугли-человека, а история Маугли-волка окончена».

Темные, застывшие силуэты зверей, глядящих в сторону ушедшего Маугли, становятся графикой на фоне рваных облаков и вспышек молний.

И удивительно! Спектакль без «закадрового текста» казался абсолютным провалом. Ничего или почти ничего не изменили мы ни в мизансценах, ни в тексте персонажей, но, пронизанный повествованием рассказчика, он стал по-настоящему киплинговским спектаклем. Как бы впитал в себя романтический героизм «Книги джунглей».

Через несколько лет мы, уже по другим причинам, повторили этот прием в другом спектакле. Не потому, что захотели как бы скопировать самих себя, а потому, что необходимость «закадрового» голоса возникла как единственная возможность поставить не пьесу, а несколько сказок Чуковского. Спектакль мы назвали «Наша Чукоккала». «Чукоккалой» назывался домашний альбом Чуковского. Родилось это смешное название от соединения двух слов: Чуковский и Куоккала (поселок на Карельском перешейке, где была дача Чуковского). В этом альбоме есть и стихи, и записи, и смешные рисунки. Их писали и рисовали и Репин, и Маяковский, и Горький, и многие, многие гости Чуковского.

В наш спектакль вошли четыре сказки – «Телефон», «Бармалей», «Мойдодыр» и «Тараканище». Это стихи. Даже если допустить возможность переложения сюжетов этих сказок в стихотворные драматургические диалоги, так ведь, значит, надо переписывать Чуковского, сочиняя в его манере новые строчки, новые рифмы. Мне это кажется кощунством. Даже всеми признанную оперу Чайковского «Евгений Онегин» я воспринимаю только музыкально, а «переделку» текста Пушкина, сделанную Модестом Чайковским, совсем не могу принять. Из философского, умного, иронического произведения Пушкина исчезла тема, остался только сюжет, отчего он стал просто сентиментальным.

Инсценировка литературного произведения для кино, телевидения или театра мне кажется делом чрезвычайно ответственным. И очень часто я ощущаю ее как спекуляцию на имени автора или популярности произведения.

Что же касается инсценировки стихотворных произведений, то тут ответственность перед автором становится еще большей. Чуковский не Пушкин, но его стихи, адресованные детям, мне кажутся эталоном детской литературы. Без всякого сюсюканья, без всякой подделки под язык ребенка он проникает в этот язык с поразительной точностью. Недаром дети так легко произносят и так легко запоминают его стихи. Да разве можно их забыть, если строчки и рифмы так точны и естественны:

 
О-де-я-ло
У-бе-жа-ло,
У-ле-те-ла
Про-сты-ня,
И по-душ-ка,
Как ля-гуш-ка,
У-ска-ка-ла
От ме-ня.
 

Попробуйте забыть. Не выйдет. Проверьте. Завтра утром скажите первые два слова «Одеяло убежало» – остальные слова возникнут сами.

Мы поставили этот спектакль, стараясь не исказить и не выбросить ни одной строчки. В нашем спектакле все время идет закадровый голос «от автора», иногда даже, как, например, в «Телефоне», он вступает в диалог с куклой:

Голос Кукла

У меня зазвонил телефон.

– Кто говорит? – Слон.

– Откуда? – От верблюда.

– Что вам надо? – Шоколада.

– Для кого? – Для сына моего.

– А много ли прислать? – Да пудов этак пять Или шесть.

Больше ему не съесть!

Он у меня еще маленький.

Я написал «голос», а мог бы написать «я», потому что это мой голос. Естественно, что, когда мы репетировали, я, сидя за режиссерским столиком, держал перед собой книгу Чуковского, попросту читая все, что мне полагалось. Но так как в спектакле все стихи лежат на музыке и так как стихи эти, как я уже сказал, невозможно забыть, то очень скоро я отложил книжку и просто говорил удивительный по ритмике текст Чуковского внутри движения музыки, написанной композитором Шаховым. До сих пор вспоминаю эти репетиции как особое счастье свободно жить в закованной форме ритма.

Весь спектакль записан на пленку. Иначе было нельзя. Иначе он развалился бы из-за первого заболевшего актера. Я теперь прихожу на спектакль и молча слышу самого себя. Так же как слышат самих себя молча играющие актеры. Как это ни удивительно, но они любят этот спектакль и получают от него удовольствие. Ведут кукол те же самые актеры, которые говорили при записи. Может быть, сейчас их ощущения похожи на ощущения балетного танцовщика. Выйти из ритма и мелодии музыки он не может, но внутри этого ритма и этой мелодии он свободно живет. Вот так же и актер, играющий в «Нашей Чукоккале», живет одновременно и в строгих рамках музыки и текста, и в свободной пластике движения куклы. Это не внешняя, а внутренняя импровизация. Каждый спектакль одинаков, и каждый в чем-то новый.

Я люблю нашу «Чукоккалу» за точность формы и больше всего за то, что Чуковский спектаклем нашим не покалечен, а сохранен полностью. И единственное, что со стихами произошло, это то, что они стали не только слышимыми, но и видимыми. В органичной слитности того и другого.

Корней Иванович смотрел этот спектакль, тогда называвшийся «В гостях у Чуковского». Очень веселился, смеялся, радовался и тем самым как бы завизировал его. Дал право на жизнь.

«Автор» на сцене

То же самое произошло и с другим детским поэтом, не менее любимым нами и таким же другом нашего театра. Это был Самуил Яковлевич Маршак. Мы объединили в одном спектакле два его произведения: пьесу «Петрушка-иностранец» и «Мистера Твистера». По сценическому решению наш «Мистер Твистер» похож на «Чукоккалу», разница состоит только в том, что актер, произносящий текст, находится не «за кадром», а «в кадре». Он все время видим. Все время присутствует на сцене. С персонажами он почти не общается. Он только рассказчик и говорит о событиях и о мыслях персонажей. Слова же персонажей говорят они сами. Естественно, что этот спектакль не записан на пленку, а идет «по живому». Ведь не может же рассказчик, расхаживая на просцениуме, шевелить губами под звучащий из репродуктора текст. Наоборот, живой рассказчик должен быть в абсолютном контакте со зрителем. Быть как бы в диалоге с реакцией зрителя, ощущать и паузу, и смех, и напряженное ожидание. А в то же время все поведение кукол как бы заковано ритмом и движением музыки.

Постоянных декораций на сцене нет. Они возникают или исчезают в зависимости от указанных автором мест действия.

Сцена пуста. Прямая линия грядки. Черный бархатный задник. Рассказчик стоит на просцениуме, опершись рукой на грядку, и говорит:

 
Мистер Твистер,
Бывший министр,
Мистер Твистер,
Миллионер,
Владелец заводов,
Газет, пароходов,
Входит в гостиницу
«Англетер».
 

Из-за ширмы на музыке поднимается стойка, за ней швейцар.

Рассказчик (в ритме музыки):

 
Следом —
Старуха
В дорожных очках,
Следом —
Девица
С мартышкой в руках.
 

В том же ритме входят названные персонажи.

Рассказчик (продолжает):

 
Держит во рту
Золотую сигару
И говорит
По-английски
Швейцару:

Твистер: Есть ли
В отеле
У вас номера?
Вам
Телеграмму
Послали
Вчера.

Швейцар: К вашим услугам
Два номера рядом,
С ванной,
Гостиной,
Фонтаном
И садом.
Первая лестница.
Третий этаж.
Следом за вами
Доставят багаж!
 

Твистер, его жена, дочь и швейцар якобы идут, оставаясь на одном месте. Стойка медленно уезжает налево, и навстречу идущим движутся двери гостиничных комнат. Получается как бы коридор.

Рассказчик (в ритме музыки):

 
Мимо зеркал
По узорам ковра
Медленным шагом
Идут в номера
Строгий швейцар
В сюртуке
С галунами,
Следом —
Приезжий
В широкой панаме,
Следом – Старуха
В дорожных очках,
Следом – Девица
С мартышкой в руках.
Вдруг...
 

Все останавливается – и двери, и группа идущих, и музыка.

 
...иностранцы
Разинули рот.
Мистера Твистера
Кинуло в пот:
Сверху
Из номера
Сто девяносто
Шел
Чернокожий
Огромного Роста.
Следом за ним,
Друг на друга
Похожие,
Шли
Чернокожие,
Шли
Чернокожие...
 

Медленно проходят негры.

Рассказчик:

 
Твистер
Не мог
Удержаться от гнева,
Смотрит
Направо
И смотрит
Налево.

Твистер: Если в гостинице
Негры
Живут,
Мы ни за что
Не останемся
Тут.

Жена : Там, где сдают
Номера
Чернокожим,
Мы на мгновенье
Остаться
Не можем!
 

Вся группа поворачивается и изображает скачущий бег на месте. Им навстречу под стремительную музыку мчатся те же двери, которые только что медленно шли в обратном направлении. Их несут над собой, а вернее, с ними бегут актеры театра.

«Автор» – друг и помощник

А в спектакле «Тигрик Петрик» (пьеса Нины Гернет) рассказчика опять не видно. Только голос. И голос этот в полном контакте и с персонажами и со зрителями. В общении с ними. В диалоге. Фактически это уже не рассказчик, а ведущий, как бы представитель автора. Этот спектакль вряд ли мог быть записан на пленку. Именно из-за этого контакта.

Голос ведущего: «Петрик! Да иди же сюда. Поближе. Познакомься с ребятами».

Тигренок: «С ними? Ой нет, я чего-то боюсь».

«Как не стыдно! Иди, никто тебя не укусит».

«Да откуда ты знаешь? Вон там кто-то гудит-жужжит».

«Да не жужжит, а смеется. Это дети смеются над твоим страхом. А кто смеется, тот не кусается».

«Ну ладно. Здравствуйте! Я Петрик, тигр. Правда, будущий. Пока еще только тигрик – так меня мама зовет. Ой!»

«Ты чего испугался, Петрик?»

«А кто это так страшно визжит?»

«Это поросята во что-то играют... То ли в салки, то ли в мяч... Давай-ка посмотрим. Откройте занавес».

Так начинается этот спектакль. У него своя история. Сперва это была какая-то американская сказка, потом два польских писателя – Янушевская и Вильковский – написали пьесу. Я видел этот спектакль в Варшаве. Его играли куклы и актеры в масках. Мне очень понравилась тема, и я попросил Гернет переделать эту пьесу для нас.

Тема действительно замечательная. О том, что такое храбрость.

Жил-был маленький тигр. Настоящий, полосатый. Только он был трус и всего боялся. И жуков и грома. Встретились с ним отважные тигры, а он испугался. Они сказали: «Тигр не может бояться. Значит, ты не тигр». «Ну как же не тигр? Вот же мои черные тигриные полоски». «Мы снимем с тебя тигриные полоски». «Ой, пожалуйста, не надо!» «Ничего не поделаешь, придется – раз ты трус... Тигр, а храбрости ни на копейку». И они сняли с него полоски.

Голос ведущего: «Не надо плакать, Петрик... Лучше постарайся стать храбрым». «Мама, мамочка, мама». «Петрик, ты что?» – это уже говорит мама. «Полоски мои! Черненькие мои полосочки... Отобрали храбрые тигры!..» «За что отобрали, Петрик?» «За то, что я не храбрый, как они... Кто теперь будет со мной играть?» «Ну, не плачь!.. Успокойся... Вот тебе копеечка, пойди на базар, купи себе конфетку».

Я привел эти диалоги в сокращенном виде, потому что без театрального действия они показались бы длинными. Я оставил самую суть диалогов.

Голос ведущего: «Не плачь, Петрик! Не плачь, успокойся. Ты же все-таки тигренок». «Не хочу я быть трусом... Мне храбрость нужна!.. А то тигр, а храбрости ни на копейку. Ни на копейку? А у меня есть копейка. Пойду сейчас на базар и куплю себе храбрости. Наверное, на копейку мало дадут... Ну хоть немножко... Хоть самую чуточку». Голос ведущего: «Петрик, подожди, куда ты? Убежал... Ну что ж, ребята, давайте и мы отправимся на базар... Посмотрим – купит ли он себе храбрость на эту копейку?»

Ничего не вышло у Петрика из покупки. Ни у кого не продавалась храбрость, и все только издевались над бедным Петриком.

Ну, если храбрость не продается, так, может быть, ей можно научиться? Много учителей нашлось, да все никуда негодные. Медвежонок сказал: «Стой, научу тебя храбрости. Видишь, вон зайчата идут?» «Вижу». «Смотри, что будет». Пришли зайчата с воздушными шариками, а медвежонок взял да и расхлопал все шарики.

Голос ведущего: «Петрик, почему ты плачешь?» «А зачем он меня такой храбрости учил?» «Правильно, Петрик, хулиган не храбрец».

Пришли два козла и стали драться. «Извините, из-за чего вы деретесь?» «Ха! От храбрости! Ясно?» «Драться из-за ничего... Глупые они, что ли?» «Верно, Петрик! – говорит ведущий. – Драчун – это еще не храбрец».

Ни одна храбрость не подошла Петрику, но тут прибежали взволнованные поросята и сказали, что у Петрика заболела мама-тигрица. Петрик побежал домой. «Ой! Мамочка, почему ты лежишь? Ты больна?.. Надо скорей позвать доктора». «Доктора бы хорошо... Да кто же его позовет? Доктор живет далеко... За темным лесом... За глубоким оврагом... За широкой рекой... Скоро ночь. Темно. Никто не пойдет за доктором».

«Я пойду за доктором». «Да что ты, Петрик! Ты же всего боишься!» «Ну и боюсь... Ну и что ж такого... Ты же больна. Я приведу доктора, мама!» И тигрик пошел за доктором. В темном лесу его пугал филин. Пугала змея. Разбойник-волк: «Давай деньги!» «Денег у меня нет... Уберите пистолет, а то я вдруг испугаюсь». «Ага!.. Боишься?!» «Боюсь! Не за себя боюсь, – я за маму боюсь. Мама больна... Маме нужен доктор...» «Так! Понятно. Для мамы, значит, идешь?.. Ну иди! Пропускаю!»

Тигрик прошел через лес. По длинному бревну перебрался через овраг. На рыбачьей лодке переплыл через реку. Опрокинулся. Упал в воду. Его спасла обезьянка. «Как у тебя хватило храбрости плыть в такую бурю?» «Я не от храбрости, а от того, что мама больна. Где доктор?» «Дома! Доктор мой папа». И тигрик привел доктора к маме. Тот дал маме лекарство, и она сразу выздоровела. Тут пришли храбрые тигры и сказали: «Здравствуйте, уважаемая мама-тигрица! Мы пришли сказать вам, что у вас смелый и отважный сын. Он достоин называться тигром. Подойди сюда, малыш! Получи обратно свои прекрасные черные тигриные полоски!» «Поздравляю тебя, Петрик!» – говорит мама. «Поздравляем! Поздравляем!» Ведущий: «И я поздравляю тебя, Петрик! Я так и знал, что ты ее все-таки найдешь, свою храбрость». «Спасибо, но я прямо не понимаю: искал, искал – не нашел. Откуда же она у меня взялась, эта храбрость?» Ведущий: «Храбрость приходит сама, когда думаешь о других и забываешь о себе».

Я очень наскоро пересказал эту добрую пьесу для того, чтобы объяснить, какую огромную роль играет в ней невидимый человек. Его голос. Его мысль. И ни у кого – ни у взрослых, ни у детей – не возникает вопрос о том, кто он. Именно потому, что он находится в полном контакте и с ребятами-зрителями и с героями спектакля. Он – ум спектакля. Его человеческая мудрая совесть.