Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Посетителей я не ждал, а они пришли. С моей койки дверь видна хорошо. Она приоткрылась, и на пороге появился Неговский. Ну, хоть кто-то пришёл посмотреть, жив ли я ещё.

Сил хватило только на вялый взмах рукой. Володя кивнул, оглянулся, а потом зашёл в палату. На деда-кашлюна он даже не посмотрел, сразу прошёл ко мне.

– Привет. Как ты?

– Спасибо, что помог, – прошептал я. – Пока не очень хорошо. Володя, найди моего врача, посмотри, чем меня лечат. На обходе не сказал.

– Сейчас узнаем. Кончаловский расскажет.

– Кто это?

– Заведующий кафедрой. Который учебник по внутренним болезням написал, помнишь? Ведущий специалист по заболеваниям лёгких.

Теперь всё ясно. Раз эксперт, значит, у него в глаз вмонтирован рентгеновский аппарат, подходить к болящим нужды нет.

Вот же я дурень! От интоксикации мозг работает со значительным торможением. Кому может давать отчёт о моём лечении тот самый Максим Петрович? Уж не безвестному завлабу, которых по столице сотни. Только такому же начальнику, или кому рангом повыше. Так что когда через несколько секунд в палату зашёл Бурденко, а его почтительно поддерживал под локоток тот самый барин, от величия которого сейчас почти ничего не осталось, я сильно удивился.

– Вот, Николай Нилович, ваш сотрудник. Как видите, условия самые лучшие. Оставлю вам историю болезни, посмотрите. Не стану мешать, буду у себя в кабинете.

Блин, он даже слегка поклонился, когда уходил. А в двери чуть не столкнулся с медсестрой, которая тащила стул для посетителя.

Бурденко сел, посмотрел на меня.

– Внешний вид соответствует тяжести заболевания, – буркнул он и принялся листать историю. А через минуту отдал её Неговскому.

– Просьбы, пожелания?

– Чем лечат? – спросил я.

– Что он сказал? – Николай Нилович повернулся к Володе. – Ничего не понимаю.

Мне почему-то стало стыдно, что я не могу, как до этого, говорить громко и почти скандировано, чтобы глуховатый Бурденко меня услышал.

– Спрашивает о лечении.

– Ну, и что там?

Судя по вычитанному Неговским, терапия сводилась к наблюдению и надежде. Лечение симптоматическое. Хотя за два литра инфузий в сутки стоило сказать спасибо. Только благодаря этому моё состояние из крайне гадкого перешло в просто отвратительное.

– Сульфаниламиды, – прошептал я. – Стрептоцид надо.

– Я читал статью, – объяснил Володя больше для Бурденко. – Доказано бактериостатическое действие. Авторы, кстати, из Москвы.

– Найдём, – кивнул Николай Нилович. – Подержись тут. Если делают, получишь.

Он похлопал меня по плечу, встал и вышел, не оглядываясь.

Кстати, дед оказался неправ насчёт чёрной кровати. Потому что сам к вечеру умер на своей.

* * *

Необязательные сведения

Belousoff bag – до дыхательного мешка производства датской фирмы «Амбу» ещё 19 лет.

Крепитация – то, что ГГ описывает как «хруст снега» – звук, который издают слипшиеся альвеолы при пневмонии.

Пневмония… Умирает каждый третий – ГГ слегка преувеличивает – смертность от пневмонии до появления антибиотиков составляла от 20 до 30%.

…с ужасом осознал, что у меня холодные пальцы на руках. Первый признак инфекционно-токсического, чтоб его, шока. – Холодные пальцы при высокой температуре значат, что организм начал проигрывать и отключает периферическое кровоснабжение, чтобы остаток ресурсов шёл на поддержку самого главного: мозга, сердца и почек.

Восполнить ОЦК? – объём циркулирующей крови.

… литр, хрен с ним, Рихтера – Правильно – раствор Рингера. Но при температуре сорок с лишним немудрено перепутать Рингера и Рихтера. Даже если всю жизнь употреблял правильную фамилию.

Конвульсиум – Да, такого слова в словаре нет. Но в ординаторских можно услышать.

…потоковую подачу… – имеется в виду постоянная централизованная подача кислорода в условиях стационара.

…газы крови. Что там с биохимией? Активность трансаминаз? – Сарказм проснулся, ГГ говорит о рутинных для нашего времени, но совершенно фантастических и неизвестных для того времени показателях.

Максим Петрович Кончаловский – выдающийся врач, заведовал кафедрой терапии Первого мединститута. Его родной брат, живописец Пётр Кончаловский, приходился тестем автору аж трёх гимнов нашей страны, баснописцу Михалкову.

Сульфаниламиды, – прошептал я. – Стрептоцид надо. – Несмотря на доказанный эффект применения сульфаниламидов, в СССР их промышленное производство начали примерно в 1942 году.

Глава 13

Препарат Неговский привёз через три часа, практически мгновенно по нынешним временам. Володя почти вбежал в палату и начал выгружать из портфеля на тумбочку прямоугольники из пергаментной бумаги.

– Оказывается, химфарминститут здесь рядом, на Зубовской. Николай Нилович позвонил, они сразу согласились выдать курсовую дозу. Смотри: сначала четыре порошка сразу, потом каждые шесть часов – по одному. Пить – неделю.

– Спасибо. А лечащий врач, он знает?

– Нет, я сразу к тебе.

– Надо проинформировать. Без его согласия нельзя. Конфликт…

– Не подумал.

– Вряд ли кто будет против… после такого десанта… но надо соблюдать…

– Да я всё понимаю. Пойду, приведу врача.

А я, скосив взгляд, смотрел на горку пакетиков. Они ничем не отличались от обычных аптечных. Я даже представил, как какая-нибудь лаборантка отвешивает дозы, ссыпает на бумажку, а потом ловко заворачивает её, проводя ногтем по сгибам, чтобы в итоге сунуть более узкий конец в широкий, и легонько разглаживает её. Она за свою жизнь таких конвертиков накрутила не одну тысячу, даже думать перестала, какое движение за каким идёт.

Хотелось взять, распотрошить эти бумажки, собрав содержимое четырёх свёрточков в один, высыпать в рот и запить тепловатой водой из кружки. Вон она, приютилась с краю, синяя эмаль на ручке сколота. И стрептоцид начнёт всасываться, чтобы через несколько минут встретиться с пневмококками, или что там сейчас пирует в моих лёгких. Они замрут, не в силах больше размножаться. Лейкоциты продолжат прибывать к очагу воспаления. А потом трупы микробов массово отправятся в кровоток, и их выбросит наружу через почки.

Но приходится терпеть. Можно сколько угодно повторять, что несколько минут ничего не решают, но стоит только вспомнить холодные негнущиеся пальцы, и рука сама тянется к тому, что считаешь своим спасением.

* * *

Лечащего врача звали Виктором Васильевичем Шелестом. Ассистент кафедры, все дела. Восторга он не испытывал. Перед этим его начальник с моим что-то между собой порешали, и его в известность не поставили. Сейчас он будет нести ответственность за приём пациентом даже не какого-то левого лекарства, а непонятного порошка, о котором он знает только, что его привезли десять минут назад. Никто не гарантирует чистоты препарата, точности дозировки, соблюдения технологии – всего того, о чём обычно мало кто думает.

Шелест этот стоял и смотрел – то на меня, то на порошки.

– Давайте, я расписку дам, что принимаю лекарство по своей воле и претензий к вам не имею.

– Вы же тоже врач. Это филькина грамота. Если приём приведёт к…

– Виктор Васильевич, послушайте. Вы же понимаете, что без этого… – пока я пытался вдохнуть побольше воздуха после такой длинной фразы, он смотрел на горку пакетиков на тумбочке. – Всё равно сдохну. С лейкоцитозом тридцать… – я снова посмотрел на лекарство, – ваши хинин с аутогемотерапией не помогут. Шансов мало. Я выпью это. Чтобы использовать все средства. Даже если вы будете обижаться.

Наверное, я слишком глубоко дышал, и организм решил, что это сигнал к началу приступа кашля. Я успел приложить ко рту кусок ветоши, который дала мне сердобольная санитарка, а потом посмотрел на ржавые прожилки в мокроте. И Шелест тоже взглянул. Мельком, что он там нового узреет? Эти ржавые вкрапления доктор видит каждый день и не раз. Но тут, наверное, накопилось. Может, про последний шанс было слишком пафосно, но доктор кивнул. Наверное, прикинул, а что бы сам делал на моём месте.

– Начинайте приём. В историю пока записывать не буду. Разберёмся.

Володя помог мне с порошками. Вкус дрянной: сначала горечь, а после – противное сладкое послевкусие. Плевать. Лишь бы помогло.

– Принеси мне будильник, пожалуйста.

– Ещё что-нибудь?

– Да. Бельё, переодеться. Книги… Нет, пока не надо. Голова не варит сейчас.

Я посмотрел на портфель, прислонившийся у правой ноги Неговского, и вспомнил.

– Слушай, у меня в комнате… в портфеле… Письмо матери. Я забыл опустить в ящик. Если не трудно…

– Прекрати болтать ерунду. Сделаю. Извини, я поеду. Мне Бурденко дал служебную «эмку». Вдруг…

– Спасибо за всё. Правда, если бы…

– Вот этого только не надо, прошу тебя. Выздоравливай.

* * *

Эффекта от экспериментального лекарства я ждал два дня. Мне не становилось ни лучше, ни хуже, я так и завис в стабильно тяжёлом состоянии. Температурный лист на спинке кровати наводил на мысли, что пишут туда просто так, плюс-минус одна десятая от предыдущей цифры. Давление, на второй день давшее совсем уже нестрашные сто на шестьдесят, маленький шажок в сторону от шока, замерло на этих цифрах. Тридцать дыханий в минуту, лихорадка и почти полное отсутствие питья обезвоживали меня с чудовищной скоростью. В утку попадал сущий мизер, концентрированный до тёмно-янтарного цвета. Аппетит отсутствовал напрочь. Желудок принимал только воду, да и то, понемногу.

Меня перевели в трёхместную палату, поближе к посту. Оказалось, что даже самые лучшие условия можно совершенствовать, если в гости к тебе приходит Бурденко. Никто в моей палате не умирал и не выздоравливал. Два соседа средних лет оказались записными молчунами, так что я только на обходе узнал их фамилии. И ко мне никто не лез. Они читали газеты так подолгу, будто хотели заучить партийную прессу наизусть. И это лучше, чем если бы они играли в шахматы, или, упаси господи, домино.

Скучно не было. Мне хватало собственного общества, и я раз за разом крутил в мыслях организацию маленького, койки на четыре, реанимационного блока. Даже не отделения. И каждый раз понимал: воли почти всесильного Бурденко может не хватить. Площади и персонал. И то и другое надо у кого-нибудь забрать. Да меня прибьют в тёмном переулке. Или начнут строчить доносы во все инстанции. Даже если привлечь анестезиологов, их надо обучить. Кто этим будет заниматься? Мне как-то не хочется. Одно дело – в ординаторской бухтеть на молодых специалистов и выдавать им мудрость по чайной ложке в виде баек, а другое – писать учебные планы, читать лекции, вести семинары. Я умею это, но не хочу. Придумал: научу одного, а тот пусть передаёт знания остальным.

Улучшение наступило на пятые сутки заболевания. Я проснулся ночью совершенно мокрый. Насквозь, будто меня облили водой. Подушка чуть не хлюпала под щекой, с волос капал пот, рубашку можно было выкручивать. И слабость. Сил хватило только, чтобы сбросить на пол мокрое постельное бельё.

Наверное, шум привлёк дежурную сестру. Она заглянула в палату, увидела меня и побежала по коридору в ординаторскую, звать врача. Я услышал, как она тихо сказала: «У Давыдова из четвёртой палаты кризис». Топот в коридоре удвоился, и уже через минуту мне мерили давление, совали в подмышку термометр, а санитарка стояла чуть в сторонке, готовая сменить мне мокрое бельё.

А я только тупо улыбался. Кажется, самое страшное позади. Ещё побарахтаюсь. Наверное.

* * *

Утром после кризиса я был слаб. Но при этом температура рухнула до смешной отметки – тридцать семь и три десятых. С такой даже больничный открывают. Давление, правда, держалось как у барышни на втором месяце водно-воздушной диеты, но надежда, что это пройдёт, крепла. Доктор Шелест склонялся к мысли, что перевод в патанатомию мне уже не грозит. Двухлитровую инфузию, правда, оставил. Возможно, в последний раз. Потом будет снижать объём.

И пошли посетители. Первым прибыл Неговский на служебной машине, выделенной высоким начальством. Зашёл в палату сразу после обхода. Может, даже ждал в коридоре, решил не мешать. До этого я визитам вяло сопротивлялся, но сегодня не стал. Теперь мне хотелось, чтобы кто-то кроме местного персонала увидел, что я жив, хотя и совсем не здоров. Попросил привезти мне какую-нибудь книгу из моей комнаты. Прощаясь, Володя чуть замялся и сказал:

– Помнишь, ты говорил про письмо?

– Да. Нашёл?

– Извини, отправлять не стал. Наверное, когда ты под дождь попал, конверт промок, расползся в углу. Да и само письмо расквасилось. Придётся переписать, наверное.

– Ничего. Главное, тебе не понадобилось его перекладывать в другой конверт, чтобы отправить со своим дополнением.

– Хм, а я ведь не думал об этом.

По глазам было видно, что думал. Но лучше пусть говорит, что нет. Мне приятнее.

* * *

Голос Авдеевой я услышал из-за двери. Что её сюда привело? Сначала не поверил. Второго такого тембра просто не могло существовать. И правда, Аня. Вошла в палату, на плечи накинут больничный халат, в одной руке свёрточек, другой она придерживала ридикюль. Посмотрела по сторонам, наткнулась взглядом на мою небритую рожу, улыбнулась.

– Никита, привет. Болеешь? Ты это дело брось. Извини, что раньше не заходила. Только сегодня узнала, отпросилась, чтобы проведать товарища. Что молчишь? Не рад?

– Рад, Аня, – я попытался сесть, но не получилось. – Не думал даже, что ты…

– Кто мне обещал показать опыты? Давыдов, я помню. Ты же не обманешь бедную девушку?

И она засмеялась. Звонко, будто мы не в больничной палате, пропахшей болезнями и дезинфекцией, а в саду «Эрмитаж».

– А жених как?

– Федька? Что с ним станется? Мечтает, когда мы пойдём в загс и запишемся.

– А ты?

– Зачем мне мечтать, я и так знаю. Что, за мной приударить решил?

– Только после твоего развода. Я с замужними дамочками не путаюсь.

– Значит, никогда. Федька, он надёжный. Я тебе яблоки мочёные принесла, будешь?

– Да.

Яблоки оказались в самый раз: антоновки, кислые, ядрёные, пахнущие ржаной краюхой и смородиновым листом. Первое я слопал мгновенно. Потом второе и третье. Как же мне хорошо стало! Вот этого, оказывается, мне и не хватало.

– Спасибо, Аня.

– На здоровье. Давай, вытру тебе подбородок, а то заелся, как дитё малое. Всё, пойду я, свиделись. Пока, Никита, выздоравливай.

* * *

На третий день после кризиса я начал тяготиться больницей. По моему глубокому убеждению, делать здесь мне больше было нечего. Разве что трёхразовое питание выгодно отличало это заведение от общаги. Там бы мне пришлось заботиться об этом самостоятельно.

Я выбрался на улицу, погулял во дворе. Вернее, посидел на лавочке, потому что идти не смог уже метров через двадцать. Прикинул, сколько бы мне пришлось пилить от общаги до метро. Запутался, получалось что-то около трёх с половиной часов. Это при условии, что за мной будет следовать верный слуга с раскладным стулом.

Прямо на лавочке я был захвачен врасплох профессором Кончаловским.

– Гуляете, Давыдов? Я присяду, с вашего позволения?

Никакого барства и высокомерия. Обратился как к равному, совсем не сверху вниз. Кто знает, может, то у него была специальная маска для совместных обходов? Чтобы пациенты боялись с просьбами приставать. Если так, снимаю шляпу, отличное воплощение.

– Здравствуйте, Максим Петрович. Окажите честь.

Он улыбнулся, сел почти рядом, в полуметре. Вроде и вместе, но и друг другу не мешаем. И даже совершенно демократично откинулся на спинку лавочки, а потом закинул ногу на ногу, предварительно поддёрнув штанину таким шикарным жестом, что я понял: это врождённое. Научиться подобной изысканной простоте невозможно.

– Расскажите о стрептоциде. Продолжаете принимать?

– Да, там же курс недельный, четыре раза в сутки по грамму. Что сказать? Переносится хорошо, побочных эффектов я не заметил. Впрочем, у меня и без него было всё, сами понимаете: тошнота, потеря аппетита, жар. Трудно понять, что от чего. О бактериостатическом эффекте тоже доложить не могу. Косвенным признаком успеха можно считать кризис, наступивший по нижней границе срока. Ну, и восстанавливаться я начал довольно быстро.

– Очень хорошо рассказываете. Чувствуется школа, – заметил Кончаловский. – Будто вы, Никита…

Он запнулся, и я пришёл к нему на помощь:

– Алексеевич. Давайте без отчества, я ещё молод, надо успеть насладиться этим состоянием.

– Вот, и это тоже, – он выпрямился и посмотрел на меня, будто пытался что-то найти на моём лице. – У вас интонации человека, который сделал сотни докладов. Вы, Никита, даже не задумываетесь, не вспоминаете подходящих слов. Ответ рождается готовым. Для такого опыт нужен, и большой.

– Хорошо учили, Максим Петрович, – я постарался улыбнуться как можно проще. – Профессор Альперн, мой наставник, расслабляться не давал. Но я благодарен вам за оценку. От вас это вдвойне приятно слышать.

– Хотел бы я, чтобы у меня были такие ассистенты, – вздохнул Кончаловский. – Увы, в последнее время везёт другим. Благодарю за беседу, Никита Алексеевич. Досадно, конечно, что мы познакомились при столь печальных обстоятельствах. Но я желаю вам всяческих успехов. Впрочем, судя по отзывам Николая Ниловича, вы и так многое уже сделали. Не вставайте, прошу вас. Отдыхайте.

Он поднялся, едва заметным жестом одёрнул брюки и пошёл по дорожке. Тяжело, устало.

* * *

Не все произведения Джека Лондона оказались шедеврами. Я помню, как в молодости был очарован его рассказами. Довольно неплохая экранизация саги о Смоке и Малыше на какое-то время сделала его моим любимым писателем. Сейчас оказалось, что большие формы ему удавались хуже малых. А «Железная пята», наверное, была написана в промежутках между запоями и исключительно с целью выполнения договорных обязательств с издателем. Лишний раз убедился: как только в искусство начинают пихать политику, обычно получается кал. Антиутопия у Джека получилась убогой и больше тянула на тупую агитку. Может, я не совсем прав, потому что мне довелось его читать, помня о Хаксли, Замятине и Оруэлле, но такого большого разочарования от книги я давно не испытывал. Еле дочитал.

Зато я познакомился, наконец-то, с соседями по палате. Давид Аркадьевич, сорокалетний инженер, лечил здесь приступы бронхиальной астмы, а пятидесятилетний музыкант Степан Васильевич страдал от эмфиземы лёгких, расплачиваясь за десятилетия игры в духовом оркестре.

Компанейские мужики оказались, кстати. Их первоначальная молчаливость объяснялась сочувствием к моему состоянию. Бывают же такие деликатные люди! Зато, как только выяснилось, что жить мне предстоит ещё некоторое, не определённое судьбой время, они вовлекли меня в бесконечный турнир по игре в «дурака». Я продувал почти постоянно, против профи не попрёшь, зато прекрасно убивал время. А мне только это сейчас и надо.

С каждым днём силы возвращались. Плевать, что мысль похожа на фразу из дешёвого романа, зато я наматывал круги по больничному дворику, жадно вдыхая свежий воздух. Чтобы хоть приблизительно оценить успехи, сначала посчитал, сколько шагов в круге, а потом просто умножал. Через неделю я спокойно мог наматывать пять тысяч шагов утром, и пять – после обеда. Лечение уже свелось к сплошной физиотерапии, в эффективность которой я не верил никогда. В любом случае это не так обидно, как аутогемотерапия, от которой мой тыл выглядел так, будто меня гоняли поджопниками долго и упорно, используя тяжёлые сапоги.

В конце второй недели, с трудом преодолевая желание завыть от тоски, я потребовал от доктора Шелеста выписки. Дружбы у нас не получилось. Скорее, мы придерживались нейтралитета.

Подписывая справку, Виктор Васильевич сказал, не поднимая головы:

– Через месяц прошу на контрольный осмотр. Не забывайте.

Как бы то ни было, меня выгнали для продолжения лечения в амбулаторных условиях. И я был счастлив. Мне удалось избежать последних двух сеансов аутогемотерапии. Редкая удача, что ни говори.

* * *

Необязательные сведения

… помня о Хаксли, Замятине и Оруэлле – ГГ перечисляет авторов классических антиутопий – «О, дивный новый мир», «Мы» и «1984».

Глава 14

Общага – не больница. Свобода, одним словом. Никто не лезет с термометрами, не ковыряется тупой иголкой в вене, не гонит на физиопроцедуры. Вот только есть приходится ходить в столовку на берегу Яузы. Мне гулять полезно, так что не в тягость. Сначала по Матросской Тишине мимо психбольницы и исправительной колонии, которая в будущем превратится в СИЗО, повернуть в Большой Матросский переулок, а дальше по трамвайным путям на набережную – и до депо. Получается примерно два с хвостом километра.

Вот как очухаюсь немного, продлю маршрут до Сапёрных казарм, а оттуда по Третьей Сокольнической до Яузы. Этот круг намного больше предыдущего. Ходи так два раза в день, жрать будешь хотеть постоянно.

На работу я поехал через день после выписки. Никуда не спешил: у меня же бюллетень. Но посмотреть, что там творится, хотелось. Неговский отговаривался общими фразами, мол, продолжаем исследования.

Моему появлению не удивились. Скупо поздравили с выздоровлением и налили свежего чаю. Скорее всего, потому, что я принёс вязанку баранок.

Как я и думал, меня собрались нагло обмануть. Крыс забросили, перешли на собак. Конечно, всю славу решили себе присвоить. Дефибриллятор находился в двух здоровенных коробках. Я даже представить не могу, сколько весит этот гроб на колёсиках. Думаю, без трёх грузчиков его не сдвинуть. Плевать, главное, что приборчик работает: при зарядке гудит, разряд даёт. Правда, величину последнего приходится регулировать перед каждым запуском.

Теперь я не слезу с Неговского, пока он не станет кандидатом медицинских наук. В конце концов, у меня есть знакомый председатель Учёного медицинского совета Наркомздрава. Думаю, Николай Нилович согласится. Иначе зачем он принимал участие в моём спасении?

* * *

Статью про непрямой массаж я написал. Потому что от Неговского можно дождаться только отмазок из серии «времени не хватает». Зато у меня его – вагон. Погода отличная, и если сесть за стол перед открытым окном, то пишется легко и просто. Не сказать, что обошёлся без черновиков, но часа за три закончил. Вечером взял рукопись, кулёчек с карамельками для женщин, и пошёл в гости. У нас тут не Европа, за неделю предупреждать не надо.

Не знаю, какие планы у семейства моего начальника намечались, но я их поменял. Детям и бабе – конфеты, мужику – рукопись.

– Держи. Благодарить не надо. Титульный лист оформишь сам.

– Твоя фамилия – вторая. И последняя. Иначе – не возьму.

– Что, оставишь материал без публикации?

– Укажу тебя единственным автором.

– Мы договаривались.

– Нет, Никита, это ты договаривался. А я буду делать так, как сам решу.

Тут бы попытаться превратить всё в шутку, призвать Машу вопросом: «Зачем мужа так разозлила?», но взгляд у Неговского был такой, что я понял: не надо. Академиком его изберут по делу, не за правильные цитаты из Ленина и бурную партийную деятельность. Сейчас лучше уступить. Дорога впереди долгая, что-нибудь придумаю. Я, знаете ли, тоже не забитым ассистентом был. Пободаемся на пользу дела.

– Хорошо. Пока не буду спорить. Куда отдашь?

– В «Экспериментальную биологию и медицину», куда же ещё?

– Нужна заграничная публикация. Для приоритета.

– Никогда этим не занимался.

– Оставь мне. Я постараюсь сделать.

* * *

Визировать статью у Бурденко решили на следующий день. Неговский сказал, что за перепечатку не стоит переживать: можно попросить сделать это секретаршу шефа. Я бы точно по такому пути не пошёл. Даже укрепившееся после кардиограммы наше знакомство застыло на том, что при встрече Надежда Аркадьевна говорила: «Здравствуйте, Никита Алексеевич». Думаю, если бы я попытался вручить ей шоколадку, то секретарша запустила бы подношение по коридору в тот же миг.

Но Володя – дело другое. Он вошёл в приёмную, поздоровался и сразу сунул рукопись секретарше.

– Перепечатайте, пожалуйста, Николаю Ниловичу на визу.

Прямо на моих глазах произошло волшебство. Надежда Аркадьевна кивнула, быстро вытащила бумагу, что торчала в пишущей машинке, проложила три листа дефицитной копиркой – и затарахтела клавиатурой, не отрывая взгляда от моей писанины. Переводила каретку она не глядя.

– Пожалуйста, – протянула она все три экземпляра Неговскому. – Это вы писали, Никита Алексеевич? Почерк ваш ещё не запомнила. Очень хорошо получилось, получше, чем у некоторых. Подождите, я спрошу у директора, можно ли к нему.

Ну, первый рецензент за нас. Остальное приложится.

Бурденко стоял у сейфа, что-то перебирая в его недрах. Потом прикрыл дверцу, запирать не стал и вернулся к себе за стол.

– Давайте, что там у вас, – буркнул он.

Читал Николай Нилович долго, дважды возвращался к первой странице. Потом взял ручку и написал в левом верхнем углу своё одобрямс.

– Вы же понимаете, что этого мало? – спросил он, глядя почему-то на меня.

– Да, следующую статью лучше писать с данными для сердца человека. Я узнавал в патанатомии, они не против. Материал дадут, стол выделят, лишь бы после экспериментов оставляли для вскрытий.

– Ты не слишком быстро выздоровел, Никита? Тебе отдыхать надо, а не формалином дышать.

– Я ещё до болезни спрашивал, Николай Нилович.

– Чтобы я тебя в институте не видел, пока бюллетень не закроешь! И улыбочку свою для барышень прибереги! Всё, идите, статью я отправлю.

* * *

Неговский пошёл работать, а я поехал в Ленинку. Для прикрытия, не для знаний. Если начнут интересоваться, у меня будут свидетели, что я искал – и не нашёл.

А меня запомнили. Те же хранительницы читального зала зарубежной периодики улыбнулись мне как родному. Шоколад, наверное, понравился. Я им ещё принёс, но сразу отдавать не стал, чтобы щепетильные дамы не восприняли подношение как попытку подкупа.

– Вы «Ланцет» брать будете? Новые номера есть.

Пришлось согласиться. Но основную задачу я обозначил в придачу к заявке на выдачу подписки журнала.

– Мне всё, что связано с массажем сердца, пожалуйста. Англоязычная пресса, последние три года. Да, начиная с тридцать пятого. Раньше не надо.

Я полистал «Ланцет», зачем-то переписал адрес редакции. Хотя если дадут разрешение на печать за границей, то и без меня отправят куда надо.

Потом посмотрел, что нашли по массажу сердца. Как и ожидал: рассусоливания о травме миокарда при механическом воздействии, парочка «вот был случай, сейчас расскажу, вы не поверите». И всё.

Но списочек я составил, можно будет продемонстрировать Николаю Ниловичу: работал, искал, не нашёл. Шоколадку девчатам подарил. На этот раз отказываться никто не стал. Улыбнулись, наказали не забывать о скромных работниках библиотечного дела.

Кузнецкий мост сегодня порадовал. Я нашёл Уэллса на английском, первые издания «Машины времени» и «Человека-невидимки». Восемь рублей за всё. Хотели десятку, но я сбил цену, придравшись к выдранным кускам форзаца: вероятно, удаляли экслибрис. Продавец явно не знал, чем торговал. Для него это были просто книжки на незнакомом языке. Зато я уверен: это намного интереснее «Железной пяты». И объяснение имеется: язык совершенствую. Хотя кто их знает, блюстителей пролетарской невинности. Афишировать точно не буду.

* * *

Статью на английский я перевёл сам. Да и что там переводить? Я столько выпить не смогу, чтобы такие элементарные слова забыть. Неговскому показывать не стал. Во-первых, он немецким владеет, а во-вторых, свою часть работы уже сделал. Да и нет у Надежды Аркадьевны пишущей машинки с латиницей. Не сможет перепечатать.

Утром я встал, не спеша позавтракал, побрился, сунул в портфель бумаги, да и отправился к метро. Как раз утреннюю дозу шагов отмахаю. Оставалось совсем немного, я до Пятого Бабаевского переулка дошёл и вдруг остановился. Внезапно дошло, что у меня от интоксикации развилось скудоумие в тяжёлой форме. Будь я хоть немного сообразительнее вот этого пенька у забора, понял бы, что слишком хорошо – тоже плохо.

У меня получился перевод для журнала двадцать первого века, к тому же с артиклями, расставленными в правильных местах. А сейчас, небось, и в грамматике разница имеется, и терминология может отличаться. Мне бы в Ленинке не мечтать, упиваясь собственной мудростью, а повнимательнее смотреть, что и как пишут в периодике.

Тоньше надо действовать, не высовываться. У меня же есть благожелательно настроенный ко мне кадровик, у которого… Короче, надо ехать в пединститут иностранных языков, платить там небольшую денежку и получить перевод с институтской печатью. Займёт это совсем немного времени.

* * *

Виктор Семёнович помог, и очень даже. Стоило мне рассказать о возникшей нужде, он тут же позвонил своему приятелю, договорился, и уже через час я оказался в Петроверигском переулке, где встретился с Андреем Борисовичем, действительно похожим на язвенника. Тот выслушал меня, покивал, а потом махнул рукой:

– Сейчас всё устроим. Двигайтесь за мной.

Интересно он выражается, но мне это не так уж и важно. Главное, что не отказал. Андрей Борисович уверенно шёл по коридору, потом открыл какой-то кабинет и сказал:

– Тимофеев? Чем занимаешься? Подработать не желаешь?

Я подошёл поближе и увидел специалиста повышенной лохматости. Лет ему было чуть за тридцать, но с такой гривой на голове я помню только химика Менделеева, но того обычно изображают причёсанным.

– Что надо? Предупреждаю: с перевозкой мебели не получится, спину сорвал.

– Уже можно смеяться? Вот, специалисту из института нейрохирургии статью перевести на английский.

– И напечатать, – уточнил я.

– Это само собой, – кивнул Тимофеев. – И печать поставим, всё официально будет. Много там?

– Пять листов, – я начал вытаскивать из портфеля статью.

Сзади хлопнула дверь. Андрей Борисович счёл посреднические услуги оказанными.

– Семьдесят рублей, через неделю будет готово.

– Сто и сейчас.

– Горит, что ли? Но я согласен. Денежки пригодятся.

– Оплата по факту.

– Жаль, конечно, но ответ прежний: берусь. Показывайте.

Он пролистал рукопись, хмыкнул, а потом сообщил:

– Не вижу препятствий. Хотите, здесь посидите. Или погуляйте часа три. Извините, не представился. Семён. Тимофеев.

– Никита. Давыдов, – пожал я протянутую руку. – И я посижу здесь. Можно на «ты».

– Располагайся.

Черновик перевода Тимофеев соорудил за час с небольшим. Он писал, как Надежда Аркадьевна печатала: не отрывая взгляд от источника. Потом просмотрел, что получилось, и пододвинул поближе к себе стопку бумаги.

– Можно глянуть?

– Конечно. Владеешь языком?

– Немного есть.

– А куда перевод?

– Хочу предложить публикацию за границей.

– С этим сейчас туго, брат. Слышал, наверное: борьба с низкопоклонством.

– Я попробую.

– Ладно. Посмотрел? Давай, начисто буду переделывать.

К черновику у меня вопросов не было. Почти то же самое написал бы и я, но отличия имелись. И в глаголах, и в артиклях. Даже с построением фраз немного не так. Но мне эта кажущаяся шероховатость понравилась. Идеал как раз не нужен. Пусть редактору с корректором тоже работа будет.