Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Электрокардиограмма почти мгновенно стала аттракционом для сотрудников. Как только в институте узнали о новой игрушке, которая расскажет всю правду о сердце, народ пошёл. Паломничество достигло таких масштабов, что о какой бы то ни было вменяемой работе и речи быть не могло. Учитывая тот факт, что и электроды цеплять, и на экран смотреть, и расшифровку рассказывать приходилось одному человеку, моя харизма росла как на дрожжах. Понятное дело, я и всех наших обучал, но люди-то видели, кто главный.

Мне даже улыбнулась сама Надежда Аркадьевна, директорская секретарша. Оказалось, она прекрасно помнит, как меня зовут. И всё это за банальное заключение «Вариант нормы. Сердце ваше работает без перебоев».

Расшифровка никаких проблем не доставила. Кстати, рассказ о векторе электродвижущей силы, который из трёхмерного пространства проецируется на плоскость, быстрее всего дошёл до Артёма, и только потом до всех остальных. Но без этого никак. Механически запоминать картинку, чтобы наложить её на набор готовых результатов – не наш путь.

А всё почему случилось? Потому что осциллограф напрокат мы получили. И начали с повторения американских экспериментов. Чего ждать? Время идёт, научные открытия мирового масштаба сами себя не сделают.

Неговский радовался, но недолго. Потому что быстро понял, что заряд, который действует на крошечное крысиное сердце, на собаку не повлияет никак. А на человека – тем более. Каюсь, зерно сомнения посеял я, напомнив о жалких десяти процентах, которые проходят через сердце. Володя долго считал и получил результат примерно сотню джоулей на взрослого. Разочаровывать его величиной от двух до четырёх джоулей на кило веса я не стал. Зачем огорчать хорошего человека заранее? Правильная величина минимум раза в полтора больше, не очень принципиально.

Артём на вопрос, каких размеров будет аппарат, который сможет быстро выдавать такой разряд, а потом повторять его через короткий промежуток времени, почесал затылок и честно ответил:

– Сразу не скажу, считать надо, но совсем немало. Точно нужна будет тележка, в руках не унесёшь.

* * *

Непейвода мне встречалась. Институт нейрохирургии – не пустыня Сахара. Если даже свести движения к минимуму, до прохода на рабочее место и назад, плюс столовая, всё равно встречаешь кучу народу.

Но я к близким контактам никакой степени не стремился. Увидел, кивнул и пошёл дальше. Примерно так я со всеми здоровался. Удобно: время почти не теряется.

А тут меня отправили в канцелярию. Мол, тебе дорога известна. Неговский вроде как даже подмигнул. Или мне показалось? Короче, нагрузили меня всяким бумажным добром и пожелали счастливого пути.

Да, местонахождение канцелярии для меня – не тайна. Как на третий этаж поднимаешься, так и прямо не сворачивая. Табличку видел. Дверь была чуточку приоткрыта, наверное, для создания сквозняка, но мне щель показалась маловатой. Моя стопка макулатуры была не очень высокой, но я всё равно опасался за её целостность. Короче, толкнул дверь задом. Ягодичными мышцами. Так и зашёл, ни на кого не глядя. Буркнул: «Здравствуйте» и повернулся к столу, на котором уже начали строительство Вавилонской башни.

– Сюда, что ли, складывать?

– Да, – услышал я знакомый голос.

Так я узнал, где работает Непейвода. Сведения не то чтобы бесполезные, скорее, нейтральные. Хотя знать, где ждут проблемы – отнюдь не вредно.

Внеся лепту в стройку башни, я посмотрел по сторонам. Осторожно, скашивая глаза, чтобы не было видно, что зашёл сюда впервые. Никого, кроме моего неудачного комсомольского знакомства. Надо спасаться. Ни к чему хорошему разговоры с такими девицами не приводят.

– Ты меня избегаешь, Никита.

Ну вот, не успел. Придётся провести ещё один сеанс шоковой терапии.

– С чего ты взяла? Сказал же: много работы. И меньше её с тех пор не стало.

– Я думала о нашем прошлом разговоре.

– И?

– Я подошла к Леониду и сказала, что он не вправе навязывать свою волю в приказном…

– Не интересует. Это ваши дела. Я к ним отношения не имею.

– Понимаю, ты вправе на меня обижаться. Но ты, Никита, очень изменился.

– Повзрослел. Слушай, мы не будем встречаться. У меня нет на это времени. Не хочу тебя обнадёживать. Наука для меня важнее. Всё, извини, мне пора.

Кажется, глазам этой барышни до всепрожигающих лазеров осталось совсем немного. У меня, наверное, халат начал дымиться. Потом проверю.

Возможно, эта девочка сильно обидится. И ладно. Да лишь бы отстала.

* * *

Как говорится, знал бы, где упасть. Соломки в столовой не лежало. Сотрудники обедали, поглощая среднего качества пищу. Одни при этом разговаривали, другие молчали. Каждый день так, не считая выходных.

Я как раз заканчивал, в компании Неговского, Белоусова и Макарычева. О делах не говорили, чтобы не портить аппетит. Мимо прошла Непейвода, сделав вид, что меня не заметила. Ну, да, от этого ни тепло, ни холодно. После объяснения в канцелярии прошло всего два дня, успокоится чуть погодя. И тут раздался женский крик. Что-то бессвязное и истеричное. Из серии «Ой, умирает!».

Понятное дело, на бесплатное шоу потянулись зрители. Публичная смерть, особенно чужая, с давних времён привлекает внимание народных масс. Пошли и мы.

Дивное зрелище: комсомольский вожак, товарищ Банько, лежит на не очень чистом полу, физиономия у него красная, видимые вены переполнены, руки держатся за шею, а попытка вдоха каждый раз заканчивается неудачей. А ведь дыхание не зависит от воли человека. Вдох порождает выдох, и наоборот. Называется рефлекс Геринга-Брейера. Вот Леониду Евграфовичу какое-то препятствие мешало это сделать, и организму молодого человека подобное сильно не нравится. Так и умереть можно.

Все эти мысли промелькнули у меня в голове буквально за доли секунды. А потом включился командный голос, которым я завопил:

– Пшёл вон, дурак!

После этого я довольно грубо оттолкнул доброжелателя, начавшего лупить комсомольца по спине, тем самым забивая помеху Лёниному дыханию поглубже.

Поднять Банько на ноги оказалось довольно просто. Весу он был мизерного. Как говорят в боксе – веса пера. Никто даже помочь не рыпнулся. Я сгрёб его за плечи, развернул спиной к себе, встал на колено, чтобы достать ниже, воткнул кулак правой руки в комсомольский эпигастрий, зафиксировал это дело сверху кистью левой и резко нажал, приподнимая Лёню.

Зрелище не очень эстетичное, но, вроде, протестовать никто не стал. С первого раза ничего не получилось. Со второго тоже. И только третья попытка привела к тому, что какой-то слюнявый комок вылетел из Банько. Ну, и спонтанное дыхание тоже появилось. Я постарался побыстрее усадить комсомольца на стул. А то сейчас начнётся: сопли, слюни, кашель, бурное освобождение желудка от содержимого… Ничего интересного, короче.

Так как Леонид ни разу не мой пациент, а вокруг стояла целая куча медицинских работников, в том числе и с высшим образованием, я посчитал, что мне пора скрыться. Схватил своих коллег за руки и потащил к выходу. Даже компот допивать не вернулся.

* * *

Я надеялся, что опомнятся мои спутники чуть позже, но не рассчитал. Пытливый мозг Володи включился гораздо быстрее. Он сначала вырвал свою руку из моей, а потом остановился и посмотрел на меня.

– Что это было, Никита? – довольно-таки неприятным начальственным голосом спросил Неговский.

– Подавился, наверное, Банько, – лихим и придурковатым тоном ответил я. – Скорее всего, слишком большой кусок в рот запихнул, да ещё и разговаривать начал. Бывает.

– К чёрту твоего Банько! Потом ты что сделал⁈

– Давайте не здесь, – тихо сказал я. – Обсудим всё у нас.

Дудка крысолова из Гаммельна нервно курит в сторонке по сравнению с предстоящим объяснением очередного фокуса. Неговский и сопровождавшие его Белоусов с Макарычевым шли за мной как привязанные. А в лаборатории чуть не силком усадили меня на стул и встали, перекрывая возможные пути отхода.

– Короче, я придумал это в анатомичке. Там вскрывали одного такого, с механической окклюзией верхних дыхательных путей. Я подумал, что выглядит это как пробка в бутылке шампанского. Надо только поднять давление изнутри, и она вылетит. Всё просто, резко нажимаем на диафрагму снизу…

– Ты сейчас сделал это, будто тренировался, и не раз, – заметил Макарычев.

– Да? А мне так не показалось, – буркнул я. – Боялся, что не получится.

– Надо написать статью об этом приёме, – выдал молчавший до сих пор Неговский.

Ну, конечно, кто о чём, а вшивый о бане. Руководитель должен следить за тем, чтобы подчинённые регулярно выдавали на-гора публикации.

– Удачи, – сказал я и встал со стула. – Извините, мне руки помыть надо.

Я протиснулся сквозь кольцо окружения и подошёл к рукомойнику.

– Не понял, – удивлённо произнёс Володя.

– Я же говорил: не хочу делать научную карьеру. Пишите сами. Можете в конце статьи выразить благодарность сотруднику лаборатории Д. за оказанную практическую помощь.

* * *

Неговский на меня обиделся. Даже не попрощался, когда я уходил с работы. Голову не поднял, хотя обычно вставал и руку протягивал. Ничего, и это пройдёт.

Вот не думал я выдавать приём Геймлиха так быстро. Хотелось бы попозже, с подводкой, как случайное наблюдение. А не так, как получилось, с публичной славой. Ещё и не сообразил исполнить покорявее. Что тебе мешало, Лёня, подавиться парой минут позже, когда меня и след уже простыл? Я бы, остановившись у твоей фотографии с траурной лентой, даже сделал бы вид, что искренне сожалею, что комсомольская жизнь оборвалась так рано и бестолково. Вызвал лишнее подозрение. От ненужных побед остаётся усталость, как пел кто-то. Так и есть.

Поеду в общагу, поужинаю и начну жалеть себя, такого бестолкового. Почитаю о падении дома Ашеров. Очень хороший перевод, кстати.

Возле метро я купил сливового варенья. Вот именно такого, как хотелось: с лёгкой кислинкой, густого, духовитого, как в детстве. Продали его не в баночке, а в неглазированном горшочке с маленькой щербинкой у горлышка. Продавщица, высокая тётка в синем сатиновом фартуке поверх застиранного до белизны цветастого платья, накрыла горшочек бумажкой, замотала куском бечёвки и вручила мне.

– Ты, касатик, в портхвель не ставляй, разольёшь. Так у руках и неси.

Мне от этого «касатика» совсем жалко себя стало. Но я удержался и скривиться физиономии позволил только в сторонке, когда меня уже никто не должен был увидеть.

В столовую я решил не ходить. У меня сегодня сплошной десерт намечается.

В фойе меня окликнули:

– Давыдов! Подойди-ка на минутку.

Я оглянулся. Мужичок лет сорока с хвостиком, лысоватый, зато с рыжими казацкими усами, свисающими с обеих сторон. Плотный, но не толстый. Сбитый такой. Стоял у открытой двери, на которой для несведущих висела табличка «Комендант». Ну вот и разгадка моего почти барского положения. Кажется, сейчас меня будут грабить.

Комендант зашёл последним и плотно прикрыл за собой дверь. Скромненько всё, почти бедно. У него даже не стулья, а табуретки армейского фасона, монументальные, с прорезью для переноски на сидушке. Незачем на таком посту шиковать напоказ. Доброжелателей много, стукнут мгновенно.

– Никита, мы же договаривались, – произнёс комендант.

Вот таким тоном боссы мафии разговаривают с должниками в голливудских фильмах. Ласково, по-отечески, но самый тупой зритель понимает: хорошего продолжения беседы ждать не стоит.

– Извините, замотали на службе, – сообщил я классическую отговорку. В кино это не работает, но надежда оставалась. – Подождите, сейчас… Сколько там с меня? – спросил я, доставая деньги из кармана.

– Тихо, – прошипел комендант. – Десять, ничего не изменилось.

Червонец исчез под гроссбухом, обёрнутым клеёнкой.

– В расчёте?

– Да. Кстати, письмо тебе пришло. Вот, держи. И давай договоримся: не затягивай в следующий раз.

– Хорошо.

На лестнице я посмотрел на конверт. Из города Шахты. Отправитель: Маркина Л. Та самая тётя Люся, которая должна сообщить адрес матери Никиты.

* * *

Я не стал вскрывать конверт. Сложил пополам и сунул в карман. Надо дозреть до этого письма. Войти в нужное состояние. Пока я не чувствовал себя готовым его читать. Да, скорее всего, там несколько строчек с адресом и минимум известий. Но всё равно, это кусок чужой жизни. Ничего не произойдёт, даже если послание немного отлежится.

У себя в комнате я первым делом переоделся в домашнее и умылся. Вроде как оставил за порогом весь этот бестолковый день. Поставил на стол горшочек, повозился с узлом и аккуратно смотал бечёвку в клубочек. Вряд ли она пригодится – обрывок совсем куцый, да и качество не очень. Но ритуал надо соблюсти. Упаковочку сложить аккуратно, и только потом уделить внимание содержимому. Так как бумажка служила крышкой, я отложил её в сторону. Потом взял ложку, пододвинул к себе банку, и… в дверь постучали.

До чего же гадкие людишки меня окружают! Ведь от святого оторвали! Я уже ощущал вкус варенья на языке! Не тот торопливый, когда пробовал. Этот должен был стать медленным и торжественным, но вместе с тем взрывным. Не знаю, как это может сочетаться, но в моей голове получалось гармонично. И тут этот нелепый стук, который убил напрочь, казалось бы, неотвратимый кусочек счастья.

– Сейчас, – крикнул я, накрывая горшочек бумажкой. Волшебство исчезло.

Отпер дверь. Почему я не удивлён? Леонид Евграфович Банько, собственной персоной. Он что, тоже здесь живёт? Не видел его ни разу.

– Чего надо? – буркнул я. – Соль? Спички? Кастрюля? Стул?

– Я хотел поблагодарить тебя, Никита, – каким-то полудетским голосом промямлил комсомолец. – Сказали, ты меня с того света вытащил.

– Принято. У тебя всё? Извини, я занят.

– Мне поговорить с тобой надо.

– Опять стенгазета?

– Нет, по личному вопросу.

– Леонид, извини, но я всё же по девчонкам. Так что не интересует.

До Банько дошло не сразу, но как только он понял намёк, тут же густо покраснел, и не равномерно, а какими-то пятнами.

– Я не об этом! Как ты мог подумать⁈ – крикнул он, дав петуха в конце. – Можно войти? – Лёня добавил уже тихо.

– Ладно, заходи, – отошёл я от двери. – Рассказывай, какие такие личные вопросы тебе хочется обсудить? Потому что у меня ни одной гипотезы не осталось. Желательно, побыстрее.

Он поёрзал на стуле, видать, с духом собирался. А на собрании казался таким бойким молодым человеком!

– Я об Оксане. Ты с ней?..

– Ты о чём? Я тут, как видишь, один.

– Непейвода!

И тут до меня дошло. Оказывается, этот деятель комсомольского движения ухлёстывал за лопоухой девицей. Возможно, для облегчения задачи протащил её в комитет комсомола. А тут появился Никита, который… Сам ты Барбара местного разлива. Вот откуда попытка загнобить меня, чтобы снизить привлекательность в глазах Непейводы. Которую, как оказалось, зовут Оксана. Детский сад, блин! А я уже теории заговора пытался разгадать!

– Лёня, нас с ней ничего не связывает. Я не планирую встречаться с ней. Никогда. Ухаживай. Пытайся. Удачи тебе в этом нелёгком деле.

– Но она…

– Повторяю: я – не она. Никакого влияния на Непейводу оказывать не буду. Даже для вашего возможного счастья.

– Ты даже не знаешь, что ты для меня…

– И знать не хочу. Иди отсюда, Лёня. И не возвращайся.

До варенья я всё же добрался. Но праздника уже не получилось. Просто вкусная сладость.

* * *

Необязательные сведения

…результат примерно сотню джоулей на взрослого… – Специально для заклепочников: в СССР в 1934–1957 годах была стандартизована 20-градусная калория, равная примерно 4,182 Дж. Поэтому упомянутые в тексте 100 Дж соответствовали примерно 24 кал₂₀°С. Эрг, строго говоря, тоже является единицей энергии СГС: 1 Дж = 10⁷ эрг. Но сами подумайте: стоит ли перегружать текст такими подробностями?

Приём Геймлиха – распространенный ныне способ оказания первой помощи при механическом препятствии в верхних дыхательных путях был предложен Генри Геймлихом в начале 70-х. Сейчас подвергается сомнениям. Якобы, всё не так однозначно и эффективность не соответствует заявленной. И вообще, лучше дружески похлопать по спине, побуждая товарища покашлять. Но жизнь показывает, что куски вылетают наружу именно после этого мероприятия. И да, появление приёма Геймлиха именно в 9 главе не случайно. Участник команды бета-ридеров Борис Варшавский нашел его в девятых главах двух книг о медиках совершенно разных авторов. Поддержим нарождающуюся традицию.

… Падение дома Ашеров… отличный перевод – В том самом пятитомнике Эдгара По, кусочек которого попался ГГ, перевод Бальмонта, оказавшийся настолько хорошим, что не утратил актуальности до сих пор.

Сам ты Барбара – думаю, большинству это объяснение покажется лишним, но давайте уважать тех читателей, которые никогда не видели даже легендарной заставки сериала «Санта-Барбара» (мой опыт этой самой заставкой и ограничивается).

Глава 10

Ни один хороший поступок не остаётся безнаказанным. Мало мне было сопливых излияний комсомольского лидера, которого удалось выпроводить далеко не с первого раза, так и в институте оказалось, что вчерашние пятнадцать минут славы – только начало.

Вроде с утра окружающий мир сделал вид, что всё в порядке. Неговский ждал меня внизу; по пути на работу мы разговаривали о всякой милой ерунде типа самостоятельно подстриженной чёлки его дочери Наташи. Я вставил истории из детства собственных детей, выдав их за наблюдения в харьковской общаге. Самое странное, что щемящая боль утраты начала отпускать. Дышать стало легче.

И в лаборатории продолжили заниматься рутиной. Пока Артём не сделает нам нормальный кардиограф, следующий этап опытов смысла не имеет. Короче, сегодня получалось примерно как любой другой день.

Примерно в одиннадцать, когда некоторые уже начали посматривать на настенные часы, прикидывая, сколько там осталось до обеда, дверь открылась, и без всякого пафоса вошёл директор института. Свита у Бурденко отсутствовала, но это ничего не значило. Я уже давно усвоил: этот пожилой дядечка таскать за собой прихлебателей не любит. Так что визит может быть чем угодно: от «я тут рядом проходил» до «начинаем внезапную проверку». Сегодня, наверное, ближе к первому. Начальник поздоровался, буркнул: «Продолжайте работать» и подошёл к Неговскому. Они о чём-то тихо переговорили, а потом Бурденко направился ко мне.

Товарищ Гаевская вот только что сидела рядом со мной и что-то увлечённо рассматривала в окуляр микроскопа. И вдруг внезапно куда-то исчезла. Советские люди, наверное, освоили телепортацию. Вместо моей соседки на стул уселся Бурденко, как-то бочком, и уставился на мой профиль. Я давно понял, что анфас Никита смотрится намного выигрышнее, и повернулся лицом к начальнику. Короче, оказались в положении тет-а-тет. А ведь ничего не предвещало!

– Рассказывай.

– О чём, Николай Нилович?

– О приёме, который вчера применил для оказания помощи сотруднику института.

– Ничего выдающегося. Когда-то давно я придумал, что в таких случаях надо резко нажать на диафрагму, тем самым повысив давление в груди. Инородное тело должно уйти по пути наименьшего сопротивления, то есть, наружу. Поводов применить как-то не было, а вчера… Вот, получилось. Собственно, всё.

– Складно, – покивал Бурденко. – Хорошо излагаешь, красиво. Пару плакатиков нарисовать, и готовое сообщение на съезде хирургов. Запишу тебя. Ты же знаешь, что могу, никаких трудностей.

– Не надо. Вон, Владимир Александрович пусть выступает. А я на трибуне теряюсь. Боюсь публичных выступлений.

– Не врать мне! – хлопнул ладонью по столу Николай Нилович. Вроде и не очень сильно, можно сказать, обозначил недовольство, а вокруг вдруг стало чрезвычайно тихо. Я по сторонам не смотрел, не до того было, но уверен: все уставились сейчас на меня.

Бурденко встал, с трудом, держась за спинку стула. Но тут же выпрямился и расправил плечи.

– За мной, – скомандовал он. – Неговский – тоже.

* * *

Как и ожидалось, разборки продолжились в командирском кабинете. Не успели рассесться, Николай Нилович сразу пошёл в наступление:

– Что за дурь, Никита? Статью писать не буду, выступать боюсь… Детский лепет. В чём причина?

– Я уже излагал Владимиру Александровичу, повторюсь. Направление новое, мы делаем первые шаги. Чтобы утвердиться, нужен прорыв. Значимый результат.

Знаю, если захочу, усыплю своей лекцией любого. По крайней мере, слушатель будет на расслабоне. В Никиту полностью навык не втиснулся: что-то с голосовыми связками, наверное, градус занудности мелковат. Но я старался. Бурденко согласно кивал, прикрыв глаза, и я вовсю злоупотреблял его усталостью. Ведь, кроме института, на нём висит хирургическая клиника первого меда, консультации в санитарном управлении РККА и ещё куча всяких обязанностей. А мне ведь надо только, чтобы он отстал.

– Показать достижения можно, если вся команда будет работать на лидера. Нет никакого присвоения открытий. Просто мы даём шанс руководителю показать себя. А потом, когда он получит заслуженные преференции, и остальные подтянутся на соответствующий уровень. Уверен, нового в этой теме можно найти ещё много, на всех хватит.

То, что действует на аспирантов, не работает на академиках, даже усталых. Николай Нилович наверняка и сам так умеет. Вот только что полусонно кивал, но стоило мне замолчать, как он открыл глаза и совершенно бодрым голосом заявил:

– Как ты тогда сказал? Глупость несусветная. Отличное определение для всего этого бреда. И, кстати, признаю твою правоту о пользе раннего движения в постоперационном периоде. Начали проверять на кафедре хирургии – предварительные результаты это подтверждают. Тоже откажешься?

– В любой курилке делают кучу ещё более удивительных открытий. Сформулировали задачу вы, проверили ваши специалисты. Где я, тот, что просто ляпнул внезапную мысль? От идеи до воплощения…

– Расскажи мне ещё! Но вернёмся к нашим баранам. Вернее, только одному упрямцу. Что-то ты скрываешь.

– У Никиты возможно развитие опухоли головного мозга на ранней стадии. Его стиль работы претерпел радикальные изменения. Даже почерк другим стал.

Ну, спасибо, дорогой друг. Так меня давно не сдавали.

– Это была шутка. Возможно, неудачная. Сами посудите: никаких неврологических нарушений. У меня был единичный приступ головокружения. Устал, не поел, бывает. Ничего не повторялось! Николай Нилович, вы же специалист! Была бы опухоль, появилась бы клиника! А в почерке особых изменений и не…

– А что, как гипотеза… Давай-ка мы тебя положим на недельку для диагностики…

– Нет! – я даже вскочил. – Будете настаивать – уволюсь нахрен! Вернусь к Альперну! Он говорил, мол, как наешься московских харчей, возвращайся. И вообще, даже если ваша «гипотеза» верна – надо пользоваться этим состоянием на полную! Если мне сделают трепанацию и выковыряют половину мозга, на выходе у вас будет идиот, которого надо кормить из ложки и задницу вытирать!

– Ужасный непрофессионализм. Но очень логично, – подумав, сказал Бурденко. – И правда, пока работает человек, да ещё и с таким желанием… Идите, коллеги.

Поверили! Мастерство, как говорится, не пропьёшь! Хрен с вами, думайте, что в голове у меня опухоль. А там – или ишак сдохнет, или падишаху не до того будет. Хотя насчёт Николая Ниловича я не уверен. Не исключаю, что он просто решил понаблюдать за мной.

* * *

Дешёвая популярность может иметь и приятные последствия. К примеру, меня без очереди пропустили к кассе. Сегодня был аванс. Не так приятно, как получка, но тоже неплохо. С учётом налога всё равно осталось сто четыре рубля. С этих деньжищ отобрали один процент за комсомол да десятку на ОСОАВИАХИМ. И осталось у меня… да всё равно, гульнуть можно! Девяносто рублей по нынешним временам – очень неплохие деньги! Семьи у меня нет, девушки – тоже. Штаны бы новые купить и штиблеты. И сходить на Кузнецкий мост, набрать книг.

Остаток дня в лаборатории прошёл без эксцессов. Вот и хорошо, мне вчерашнего надолго хватит. Высидел секунда в секунду, собрал портфель и ушёл. Сегодня уже я с Неговским не попрощался. Детство, конечно, но должен ведь он понять, что разглашать сведения о состоянии чужого здоровья – не совсем правильно.

А выход из института, оказывается, опасное место. Здесь на одиноких научных сотрудников могут нападать девушки. Со мной уже второй раз такая фигня приключилась. Для разнообразия меня окликнула не Оксана, а Аня. Напарница по изготовлению стенгазеты. Этот голос не забыть мне никогда.

– Никита, ты не загордился? Идёшь, никого не замечаешь.

– Привет. Извини, задумался.

– О подвиге по спасению Лёни?

Она как-то ловко просунула руку мне под локоть и даже слегка прижалась при этом. По крайней мере, ту сбрую, которую она носила под платьем, я ощутил весьма явно. И при этом жест получился совершенно натуральным, без какой бы то ни было сексуальности.

– Не смешно. Уж о ком, а о Банько думать не хочется.

– Да брось ты дуться на него. Прошло ведь, – она улыбнулась. – Куда направляешься? Прогуляюсь с тобой немного.

– На Кузнецкий Мост хотел.

– Отлично! По Петровке пойдёшь, да? Доведёшь меня до «Эрмитажа»?

– Хорошо.

Идти до сада от нашего института совсем немного: до Садового кольца, перейти дорогу, и ты почти на месте. Аня пыталась выведать, что мы будем делать с кардиографом после того, как проверили всех сотрудников. Я честно признался, что будем лупить током сначала крыс, а потом собак. Авдеева вспомнила, как кормила соседскую болонку и какие смешные вещи та творила за кусочек хлеба.

– А можно будет посмотреть на ваши опыты?

– Наверное, да. Ничего секретного у нас не намечается. Хотя вряд ли это будет очень интересно: ты увидишь большей частью спины экспериментаторов, которые что-то делают, а потом расходятся. Повторить миллион раз.

– Но ты же объяснишь, что там делают? Вот, ждёт уже, – сказала Аня, кивая на парня, который беспокойно топтался у входа в «Эрмитаж».

– Кто это?

– Жених мой, Федька. У нас свадьба через три недели, представляешь? Сама поверить не могу. Пойдём, познакомлю вас.

* * *

Жених оказался парнем простым и бесхитростным. Похоже, для него весь мир сейчас вращался вокруг этой девчонки с необыкновенным голосом. Он и на меня внимание обратил только потому, что Авдеева меня представила. Рассказ о том, как мы скоро будем всех оживлять, а пока для этого уничтожаем подопытных животных, заинтересовал Фёдора исключительно благодаря озвучке. Думаю, таблицу умножения в исполнении своей невесты он бы слушал с таким же вниманием.

Я пробыл с ними ровно столько, чтобы мой уход не показался совсем уж невежливым. Хотя нет, чуть дольше. Съел ещё мороженое в их компании, шарик между двух вафель с именами. Мне достались Зоя и Саша. Вряд ли я стану большим поклонником этого лакомства. Единственное его достоинство: оно холодное. Тает быстро, водянистое. Народ, правда, ест с удовольствием.

Удивительная улица, теперешняя Петровка. Совпадений с привычной мне не очень много. По крайней мере, здания, где в моё время находился МУР, не было. Вместо него – старый трёхэтажный особняк, довольно запущенный, с боковыми флигелями. Я на номер дома посмотрел: вдруг ошибся? Нет, всё правильно, и даже что-то милицейское по этому адресу и сейчас располагалось, сбоку. А в центральном здании какой-то отдел Мосгорисполкома.

Но я пошёл через дорогу. Там, у забора Екатерининской больницы, собралась небольшая толпа любителей почитать газеты на халяву. Как раз заканчивали вывешивать свежие номера. И я вдруг понял, что новостями интересовался только в самый первый день, когда Маша Неговская читала мне об испанской войне и подготовке перелёта через Северный полюс. А потом только вскользь заголовки цеплял, о своре фашистских прихвостней и встрече Отто Юльевича Шмидта, потому что полюс наш. Гордость, конечно, берёт, но практической пользы от посещения этой точки на глобусе я пока понять не мог.

Сегодня газеты продолжали гнобить врагов народа, нарком Ежов докладывал партии о разоблачении антиправительственного заговора, а возле Мадрида идут бои. Все, кому не повезло в жизни встретиться с Тухачевским, многословно каялись, что не смогли распознать замаскировавшегося гада, а газеты охотно предоставляли им для этого дефицитные площади. Тоска, короче. Пойду лучше на книжные развалы. Там какой-нибудь роман приобрету. И не один. Желательно, чтобы не про двадцатый век.

Моей добычей стали семь из двенадцати томов Джека Лондона. На какое-то время хватит. Я решил не жадничать. Копить много книг смысла нет. Тут же на развале лежал «Камень» Мандельштама. Второе издание, шестнадцатого года. Я взял, посмотрел. Попалась «Бессонница». На титульном листе автограф: «Дорогому Николаю от автора, 5 марта 1916». И подпись. Я закрыл книгу и положил назад. До тех времён, когда эта тоненькая книжечка станет украшением любой библиотеки, ещё долго. А огрести кучу неприятностей можно уже сейчас. Пока я заталкивал в портфель свою добычу, глянул в сторону. Буквально в трёх метрах от меня стоял тот старик, у которого я купил записную книжку. Но спросить у него о таинственном Дмитрии и том, кто такой Н, автор памятного письмеца, не успел. Секундой спустя там уже никого не было.

* * *

Может, показалось, или просто кто-то похожий стоял? Да и зачем он мне? Наверняка его объяснение происхождения вырванной страницы будет намного проще той мистической ерунды, которую я придумал.

Но себе-то можно и не врать. Если я задал себе вопрос, значит, хочу получить ответ. Ведь тогда, на второй день, я пошёл не только за портфелем. Барахолок хватает, а вернулся я на одну. Для полного спокойствия мне надо много чего, и объяснение той злосчастной записки – как бы не краеугольный камень.

Но нет, так нет. Что толку переживать? Пора домой, стоять у стены бывшего магазина «Мюр и Мерилиз» смысла нет. Народу много, почти каждый проходящий мимо норовит толкнуть или наступить на ногу.

Как бы там ни было, а оттягивать вскрытие конверта, полученного у коменданта ещё вчера, не стоило. Я специально не прятал его, вытащил из кармана и положил на стол, адресом вверх.

Разобрал книги, заварил чай, отпил первый, обжегший язык, глоток, а потом взял нож и аккуратно разрезал конверт сверху. Внутри лежало два отдельных листа бумаги, вложенных один в другой. Наружный, из ученической тетради в линейку, манил жирной кляксой в углу. Её пытались стереть, в итоге получилась корявая комета.

Это была сопроводиловка от тёти Люси: «Вздравсвуй Никита! Прости что уж так вышло и я потиряла аддрес куда напесать а потм Валька найшла иво и я шлю что направела твая мама». Буквы скачут и наезжают друг на друга, да и почерк неустоявшийся, почти детский.

Внутри – листик скверной бумаги, с заметными вкраплениями недомолотой целлюлозы. Почерк тот же, что и в письмах из тайника. Такое же стандартное начало про здоровье в первых строках. А во вторых – уже другое: «Я, Никитушка, работаю табельщицей на самолётном заводе. Хотели кладовщицей поставить, да похлопотали хорошие люди, и теперь я здесь, в тепле. И платят тут больше, ненамного, но копеечка к копеечке, смотришь, и денежка есть. Как ты там устроился? Удалось ли договориться, чтобы без соседей? Платят вовремя? Помнишь, ты говорил, что будешь учиться, пока каждое твоё слово не будет стоить рубль? Все смеялись, а ты не слушал, поехал, чтобы добиться. Старайся там, ты же у меня умница. Откладывай деньги, чтобы купить хорошую одежду. Пиши мне по адресу: Иркутск, Малая Еланка, Давыдовой. Почтальонка тут добрая, мы с ней дружим, найдёт и передаст. Будь осторожен там, сыночка. Целую тебя и обнимаю».