Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Не сказать, что после статьи в «Экспериментальной биологии» мы в одночасье стали знаменитыми. Но письма пошли. За ними приходилось ездить в редакцию, в Орликов переулок. Несколько остановок на «букашке», которая теперь не трамвай, а троллейбус – и на месте. Я слышал о двухэтажных троллейбусах, но пока их не видел.

Жаль, что у меня нет машины. До сих пор с трудом верится, что припарковаться можно где угодно. Даже среди проезжей части спокойно бросают машину и идут по своим делам. И никому при этом не мешают, потому что и движения почти никакого. И разметки тоже. Пешеходы переходят дорогу, где придётся. Анархия, короче.

Писали нам большей частью всякую ерунду. И ведь это в основном люди с высшим образованием: биологи, физиологи, врачи. Теперь я уже верю, что история о даме, просившей Вильгельма Рёнтгена прислать немного открытых им лучей – чистая правда. До уровня обсуждений у подъезда профессора Преображенского не доходило, но совсем немного.

Наступил день, когда Надежда Аркадьевна после звонка в редакцию сообщила нам, что писем нет. Я вздохнул спокойнее. Хоть бы после второй статьи, с инструкцией по «мана-мана», как говорил один доктор в моей больнице о сердечно-лёгочной реанимации, ажиотаж закончился так же быстро.

Как оказалось, рано обрадовались. Когда в лабораторию вошла эта дама, мне сразу стало тесно. Есть такие люди, которые внешне выглядят вполне обычно, но на самом деле состоят из газа. Они сразу заполняют собой всё доступное пространство. Вот и посетительница из таких. «Сейчас кричать начнёт», – подумал я. И угадал.

– Неговский, ты где прячешься? А ну, выходи! Я тебе письма принесла!

Бой-баба, беспощадное создание, страшный результат редкой мутации. Этой слегка тучной женщине было под шестьдесят, но живости возраст не отнял. Наверное, когда она замолчит и посмотрит куда-то в сторону, то покажется симпатичной, даже милой. Такая жизнерадостная интеллигентная еврейская бабушка.

– Здравствуйте, Лина Соломоновна, – сказал ей Володя. – Признаться, не ожидал вас у…

– Загордился, да? Почему статью не принёс мне? Где твой соавтор, Эн А Давыдов? Показывай мне! Нет, ты сам хоть капельку понимаешь, что вы придумали? Молодцы!

* * *

Неговский, как и я, на предварительные ласки не купился. Кто хоть эта Лина Соломоновна? Судя по всему – из большого начальства. И не дура: смогла оценить масштаб нашей затеи.

– Разрешите представить, – галантно кивнул Володя, – Никита Алексеевич Давыдов. Мы с ним вместе.

– Штерн, – протянула она руку. – Директор Института физиологии, если не в курсе.

Та, что травматический шок лечила? Ох, не приведи господь такую начальницу. Куда делась напускная жизнерадостность? Вот только что она была похожа на добродушную тётеньку. А тут – прямо в душу заглядывает.

– Рад знакомству, – сподобился я на квёлый ответ.

– Непохоже что-то, – усмехнулась она. – Рассказывайте, что тут у вас. Ведь эта статья – не единственное, что вы тут придумали, да? Неговский, предложи мне присесть, пожилая женщина перед тобой стоит!

Стул Володя ей подал, она чуть подвинула его и уселась по-хозяйски. Вроде и ничего особенного не делает: юбку одёрнула, волосы поправила, но в итоге получается визит императрицы.

– Опыты на человеке завершили, готовим вторую статью.

– Не-е-ет, мне Бурденко говорил, что вы тут какие-то электрические машины завели! Ты, Давыдов, докладывай!

– Мы работаем над дефибрилляцией желудочков, – признался я.

– Переменным током?

– Нет. Это тупиковый путь. Повреждение миокарда неизбежно. Есть статьи…

– Я в курсе, – холодно оборвала она меня. – Кто додумался до импульсного разряда?

– Мы. И ещё у нас есть электрокардиограф с регистрацией сигнала на бумагу. И дефибриллятор. Сделали после статей Коувенховена…

– Я читала. Покажите.

Она посмотрела, пощупала. Демонстрировать, к счастью, не заставила. Потом вздохнула тяжело и сказала:

– Жаль, что вы не у меня работаете. Мы бы там такого наворотили… Я говорила, что вы молодцы? Повторю ещё раз, значит. Очень за вас рада.

* * *

Пообщались ещё немного. Вроде теперь Институт физиологии на нашей стороне. А Штерн туда точно народ не по объявлению набирала. Вдруг кто-нибудь примкнёт к нам. Тем для исследования у нас уже много. И это я ещё не вспомнил о Петере Сафаре и его тройном приёме. Пока не буду. Вот начнут задумываться над практическим воплощением, тут и выскочит чёртик из табакерки. Кстати, как раз Штерн надо было подсунуть мысль об аппарате ИВЛ. Смотришь, и начали бы клепать что-нибудь. Может, догнать и сказать? Не буду. Думаю, она и сама к нам придёт ещё не раз.

В столовой я встретил Авдееву. Вернее, она меня заметила. Я сидел, ел суп без названия и поглядывал на тарелку со вторым блюдом. Сегодня это была микрокотлета с перловкой. Так себе еда. Может, и правда, обедать в ресторане? Есть тут поблизости что-нибудь пристойное? И буду ли успевать за перерыв? Или всё же придётся перебиваться с пшена на гречневую сечку?

– Привет, Никита, – услышал я незабываемый голос, а потом и его обладательница появилась, сев на свободный стул рядом с моим.

– Здравствуй, Аня. Вышла замуж?

– Ага, фамилию поменяла. Теперь я Чернышова. Представляешь, каково мне? Все документы переделывать пришлось.

– Поздравляю. А почему без кольца?

– Скажешь тоже. Мы на эти деньги комод купили. Хорошая вещь, в хозяйстве пригодится. А колечко? Красиво, конечно, – вздохнула она. – Но пока нет.

– Знаешь, анекдот есть. Мальчик подходит к папе и говорит: «Па, так мороженого хочется!». А отец ему в ответ: «И я бы не отказался, сына, но деньги есть только на водку».

Аня засмеялась, почти беззвучно, прикрывая рот рукой и мелко трясясь.

– Федьке сегодня расскажу. Но он намёк не поймёт. Да и комод уже купили. Хорошо, что ты выздоровел. Возьмёшь меня к себе работать?

– Ты же лаборант, да?

– Я на сестринские курсы запишусь, вечерние. Три месяца – и готово.

– И какой будет мой положительный ответ? – улыбнулся я. – Возьму, конечно, только я и сам пока сверх штата здесь.

– Ерунда, это временное, – махнула рукой Аня. – Вы же там у себя открытия клепаете по-стахановски. Так что надо только потерпеть немного. Всё, давай, я работать пойду.

– Пока, Чернышова.

– А? Это ты кому? – улыбнулась Аня.

* * *

После обеда пошли в патанатомию – там как раз свежий покойник нарисовался. Молодой мужчина, лет тридцати с копейками, судя по всему, занимался физическим трудом: мускулатура хорошо развита. Умер в результате злокачественной опухоли головного мозга. Пока раскладывали инструменты, собирались, Гаевская успела подключить кардиограф. Всё потому, что Неговский зачем-то решил регистрировать ЭКГ на всех опытах. Наложила электроды, прогнала бумажную ленточку для контроля, записала первое отведение.

– Он живой, – сказала Маша.

– Как это? – спросил Неговский.

– У него сердце работает.

Я подошёл и посмотрел на кардиограмму, которая продолжала выползать из аппарата. Единичные комплексы, явно не синусовые – широкие уродцы, на нормальный QRS похожие примерно так же, как я – на балерину.

– Его сердце просто сокращается из последних сил. Сам он уже мёртв с технической точки зрения, – сказал я. – Дыхания нет, вот эти хаотические трепыхания миокарда ровным счётом никакого давления в системе не поддерживают. Всё уже прекратило деятельность без кислорода.

– Что стоим? – крикнул Володя. – Начинаем непрямой массаж! Надо посмотреть, что получится!

Мы начали. Я-то знаю, чем это кончится. А остальные – нет. Всё шло по стандартному сценарию – комплексы на ЭКГ становились всё реже, вольтаж их – всё ниже.

– Давайте дефибрилляцию! – предложил Неговский.

– Нет. Это же не фибрилляция. Нечего перезапускать. Получим асистолию.

– Да, конечно, – согласился Володя. – Продолжаем.

Мы закончили минут через двадцать. Смысла тянуть дальше эксперимент не было: пару рёбер ожидаемо сломали вследствие энтузиазма исполнителей. На ЭКГ – изолиния. Как по мне, лучше бы мы попили чай, пришли минут через десять и провели нормальный опыт. Но не все считали так же. Неговский всё смотрел на кардиограмму и о чём-то думал.

– Никита, вот ты заявил, что в нём жизни, – он кивнул на труп, лежащий на столе, – не осталось. А кто сказал, что мы умеем точно определить, где она кончилась?

– Думаешь, нам хватит остатка жизни, чтобы ответить на этот вопрос?

– Надеюсь, – ответил Неговский.

* * *

А ещё я видел Непейводу. Кто-то ей подсказал, что с такой причёской максимум, на что она может рассчитывать – это Банько. И она сделала стрижку, или уложила волосы, скрыв торчащие в стороны уши. Теперь Оксана выглядела если не красавицей, то вполне симпатичной девицей. Мимо меня она прошла, старательно высматривая что-то на потолке. Невелика потеря, плакать не буду. И я даже не оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она. Оно мне надо?

Сегодняшний кадавр с опухолью мозга навёл меня на печальные мысли. А что, если завтрашнего утра не будет? А как же мои планы на великую реаниматологию ещё до войны? Кто повторит открытия, до которых сейчас остаётся лет двадцать, самое малое? Так нельзя, раз я взялся за это. Напишу книгу и спрячу. А если вдруг произойдёт непоправимое, рукопись отдадут Неговскому, а он решит, как распорядиться.

Я зашёл в писчебумажный магазин и купил амбарную книгу. Как раз хватит. С чего начну? Да с очевидного: «Азбука реанимации». Сегодня же и займусь.

Но в комнате, когда я переоделся и положил на стол гроссбух и ручку рядом с ним, писать перехотелось. Не сегодня, потом как-нибудь. Пока шёл домой, энтузиазм выветрился. Я отодвинул всё на край стола и собрался совершенно бессовестно бездельничать.

Сел и начал снимать носки. Надо бы новые купить, эти скоро прохудятся на пятках. И рубашек бы, хоть пару, чтобы не надо было стирать дважды в неделю. Конечно, моё участие в стирке заключалось в сборе грязной одежды и доставке её в прачечную, но хотелось бы сократить и эту деятельность. И ещё бы найти стул хороший, чтобы задница от сидения на нём не начинала ныть через десять минут.

В разгар моего умозрительного шопинга в дверь постучали.

– Открыто! – крикнул я и отбросил носки в угол.

– Не занят? – спросил Неговский и зашёл в комнату.

– Нет. Пока. Но ты ведь хочешь что-то предложить?

– Я подумал, что не стоит тянуть со второй статьёй о массаже. Внести новый материал, отправить в журнал. У нас ведь уже есть всё?

– Да. Держи, – я вытащил из чемодана скреплённые листы. – Написал уже. Если всё устроит, сдавай. Перевод на этот раз за тобой.

– А куда обращаться? В ВОКС?

– Закажи через наш институт, сделают бесплатно.

– Ты деньги платил? Свои? Сколько? Я верну…

– Володя, да перестань. Мне не в тягость. Статью поправь, если надо. И с Надеждой Аркадьевной у тебя получше выходит, попросишь перепечатать.

– Спасибо. А то я с этим всем… Пойду тогда.

– Погоди-ка. Вот, передай девчонкам своим, – я вытащил из портфеля пакетик с конфетами.

– Может, к нам тогда? Поужинаешь?

– Я не голоден. Привет Маше и Натке передавай.

Попью чай с баранкой, у меня как раз одна осталась. А «подушечки», купленные сегодня, я не очень люблю.

* * *

Срок, указанный джентльменами из «Ланцета», приближался, а из Лондона – ни слуху ни духу. Вот наступило второе октября – и тишина. Это у всего мира суббота, а у нас, в самом передовом государстве – второй день шестидневки.

Я дотерпел до седьмого числа и поехал в Ленинку.

– Здравствуйте! Какой «Ланцет» последний у вас?

– Подождите, сейчас посмотрю.

И почему я этих копуш считал симпатичными дамами? Пока они ходили, можно было до Лондона на трамвае доехать.

– От двадцать пятого сентября номер. Заказываем?

– Нет, этот не надо. Хотел более свежий глянуть, от второго октября.

– Сейчас выясним, когда его можно ожидать… – библиотекарша посмотрела по поступлениям. – Возможно, послезавтра.

– Спасибо.

Пришлось уйти. День взятия Бастилии впустую прошёл.

Естественно, я дождался нужной даты и заявился в библиотеку с утра пораньше. Специально предупредил Неговского, что задержусь. Но лучше бы не ездил. Пролистал весь номер. Начал с оглавления. Пусто. Никаких признаков сенсационной статьи прямиком из России, с любовью. Потом на всякий случай постранично. Нет ничего. Про сердце аж две статьи – изменения на ЭКГ при перикардите и острый инфекционный эндокардит, вызванный кишечной палочкой.

Значит, теперь через семь дней проверить.

И чего я уцепился за эту публикацию? Какая разница – неделей раньше или позже? Может, потому, что мне в прошлой жизни не довелось увидеть своего имени под минималистичной обложкой размерами пятнадцать на двадцать один сантиметр? А теперь появился шанс закрыть гештальт. «Воровством», – добавил внутренний голос и продолжал шпынять меня ещё долго.

– Ну что? – спросил Володя, когда я появился на рабочем месте. – Голяк?

– Он самый, – вздохнул я. – Теперь через неделю.

– Не переживай. Я вот баранки принёс. Чай будешь?

* * *

Если честно, я мало чего в жизни так ждал, как этого треклятого шестнадцатого числа. Подписчики в Англии уже неделю, как получили номер 5954, а я тут по стенам скоро бегать начну.

Неговский, по крайней мере, внешне, относился к ожиданию проще. Руководил лабораторией, проводил опыты. Отправил вторую статью о массаже в «Бюллетень экспериментальной медицины», и даже позвонил Штерн, чтобы предупредить. Отдал рукопись для перевода. ВОКС предоставляет такую услугу.

Страна готовилась к выборам в Верховный Совет, газеты пестрели обращениями бесчисленных стахановцев к великому вождю. Нет, ещё японских агрессоров порицали и клеймили, равно как и фашистских выродков местного разлива. Товарища Ежова на пленуме ЦК избрали кандидатом в члены Политбюро. Казалось, никому нет дела до безвестных патофизиологов. Даже Бурденко перестал к нам заходить.

Но я упорно ждал нужного дня и снова, как на дежурство, попёрся в читальный зал.

– Здравствуйте. «Ланцет» за девятое октября. Пожалуйста. Хотя бы оглавление посмотреть.

– Вы, товарищ Давыдов, наверное, больше всех читаете этот журнал. В формуляре в основном ваша фамилия. Посмотрим… За девятое октября… Есть, вчера пришёл. Сейчас закажу.

Не знаю, сколько мне пришлось ждать. Но я чуть не порвал обложку вожделенного издания, когда попытался побыстрее добраться до страницы с содержанием номера. Да! Самая первая статья, на странице 835! Неговский и Давыдов, Москва, Советский Союз.

– Спасибо! – прошептал я чуть громче, чем принято в библиотеке.

Отдал журнал, кивнул и пошёл. Надо поскорее сообщить нашим.

– Так это ваша статья, товарищ Давыдов? – услышал я вопрос вдогонку.

– Да! – ответил я на ходу, улыбаясь во все наличные зубы.

В лаборатории царила тишь да гладь. Все были чем-то заняты.

– Привет! Нашу статью напечатали в «Ланцете»!

Я удостоился вербального одобрения окружающих и даже нескольких искренне выглядящих улыбок.

– А где Неговский?

– У директора. Тебе, кстати, тоже к нему подняться надо, – сказал Белоусов. – Извини, сразу не сообщил.

Неужели прислали авторские экземпляры? Я, как в детстве, бежал на третий этаж через ступеньку. Запыхавшись, остановился только возле Надежды Аркадьевны.

– Заходи, – кивнула она.

Я вошёл и увидел на столе у Николая Ниловича точно такие же номера журнала. Навскидку – штук шесть. И конверт сверху. Естественно, вскрытый.

– Здрасьте, – выдохнул я. – В библиотеке был. Там… такой же… На первой странице!

– Поздравляю, товарищи, – улыбнулся Бурденко. – Никита, доставай, там рюмки в шкафу. У меня коньяк есть, подарили недавно. Надо бы это дело отпраздновать.

* * *

Необязательные сведения

Лина Соломоновна Штерн – ещё одна фигура из серии «гиганты». Получила образование в Швейцарии, там же занималась физиологией. Вернулась в Россию, возглавляла Институт физиологии при АН СССР. Огромный вклад в лечение травматического шока и исследование гематоэнцефалического барьера. Первая женщина-академик АН СССР, а затем и АМН СССР. В реальной истории именно с её подачи Гурвич и Юньев опубликовали самую первую статью о дефибрилляции. Участвовала в работе Еврейского антифашистского комитета и осталась единственной выжившей из арестованных по делу ЕАК. Согласно легенде, помиловал её лично Сталин, надеявшийся, что с помощью исследований Штерн ему продлят жизнь. Реабилитирована, звание академика ей восстановили. Дожила до 92 лет.

«Азбука реанимации» – ГГ вспоминает книгу Петера Сафара с этим названием, выпущенную в 1958 году.

Про сердце аж две статьи – изменения на ЭКГ при перикардите и острый инфекционный эндокардит, вызванный кишечной палочкой. – Желающие могут найти номер «Ланцета» номер 5953 от 2 октября 1937 года и почитать эти статьи.

Самая первая статья, на странице 835. – В «Ланцете» до сих пор придерживаются сквозной нумерации страниц в пределах года. Номер 5954 начинался именно с 835 страницы.

Глава 17

Всего авторских экземпляров было шесть – каждому соавтору по три. Один сразу ушёл в музей института. Я благоразумно не стал спрашивать, где можно ознакомиться с экспозицией. Придёт время – покажут. Ещё один забрал Бурденко лично. Мы с Неговским расписались на обоих. Лаборатории тоже пожертвовал я. Последний, соответственно, возьму себе.

Письмо, как и ожидалось, было не от благодарного редактора. Редакции научных журналов в переписку с авторами не вступают. Исключение возможно для светил вселенского масштаба. Нам до такого далеко.

Послание от Сигериста. На имя Бурденко. Естественно, те, кому положено, узнали о его содержании куда раньше нас. Так что крамолы там точно нет.

Мне, как единственному из присутствующих знатоку английского, разрешили перевести. Обычные благоглупости: поздравляю, рад, что смог помочь, восхищён, в будущем рассчитывайте на моё участие, искренне ваш, всё такое. Подпись, кстати, говорила о простой вежливости. Самая формальная из деловой переписки – суше Sincerely yours не придумать. Да и кто сказал, что Сигерист сам писал? У такого парня наверняка имеется секретарь, специально обученный составлять всякого рода послания. А начальник подмахивает, не глядя. Было, правда, одно небольшое «но». Это ведь не ответ был. Он сам написал, хотя мы и не просили. Значит, проникся, буржуин.

Бурденко оставил письмо у себя. Может, тоже для музея. В любом случае мне такое дома не надо. Потому что для меня оно – дань вежливости, типа стандартного приглашения иностранцев «приезжай, обязательно встретимся». А для следака с образованием четыре класса и коридор, дополненного революционной сознательностью – задание от иностранного государства шпионить и пускать поезда под откос.

Коньяк, кстати, оказался не очень. Этикетка обещала больше, чем ощущал язык. Сивуха чувствовалась, что придавало вкусу излишнюю резкость и тяжесть. Но этим грешат многие производители, можно и у «Хеннеси» с «Реми Мартелем» на такое нарваться. Бывает. В конце концов, в празднике главное – компания, а не напиток. А с таким коллективом я готов и паточного самогона выпить, всё равно в радость будет.

* * *

– Кстати, Никита, с днём рождения! Двадцать пять – хорошее число, стоит отпраздновать с коллегами. Ты как думаешь?

Признаться, Гаевская поймала меня врасплох. Точно ведь, сегодня. Как я мог забыть? Да вот так! Выпустил из головы. О другом думал.

Именинники, по традиции, проставлялись. Скромненько, но не пропускал никто. А коллектив помнит, халявное угощение, оно, знаете ли, хорошо память сохраняет.

– Каюсь. Сейчас исправлю.

– Давай, с тебя торт. Или пирожные.

– Или и то и другое. Плюс вино. Понял.

– Ты всё-таки бываешь совершенно нормальным, хоть и не очень часто, – улыбнулась Маша. – И статью в «Ланцете» отпразднуем заодно.

– Сейчас Неговский вернётся, отпрошусь у него.

– Это я беру на себя. Иди уже.

Вина я купил четыре бутылки. Массандровский «Кокур» и грузинское с номером двадцать на этикетке, по паре каждой. Красное и белое, кому что понравится. Со сладостями пойдёт.

Торт и пирожные купил в кулинарии. Даже выпросил для переноски картонную коробку, потому что упаковка не предусмотрена. Бутылки, допустим, я в карманы пиджака суну, и то – вряд ли, тяжеловато будет.

В лаборатории рабочая атмосфера куда-то улетучилась. Столы уже сдвинули, мензурки расставили. Неговский с довольной улыбкой следил, чтобы драгоценному журналу никто не приделал ноги.

Когда я выставил бутылки на стол, начальник улыбаться стал чуть меньше, но потом, видать, произвёл нехитрые арифметические расчёты, дававшие по стакану не очень крепкого напитка на одного пьющего, и праздничное выражение лица вернулось на место.

– Готово, – дал отмашку Белоусов. – Слово для поздравлений предоставляется заведующему лабораторией.

Володя спрятал журнал в ящик своего стола, подошёл к нам. Пододвинул к себе мензурку с красным вином, зачем-то покрутил её, потом поднял.

– Сегодня у нас большой день. И не в последнюю очередь благодаря имениннику.

– Юбиляру, – тихо вставила Гаевская.

– Никита, думаю, выражу общее мнение: нам всем повезло, что ты влился в коллектив лаборатории. Спасибо тебе. За юбиляра!

* * *

Сладости смели быстро. Остались только крошки от торта в картонной коробке. Впрочем, вина тоже хватило на три тоста. Меня отпустили, милостиво разрешив прогулять остаток дня. Мол, все новые свершения – завтра. Я оделся, проверил, лежит ли в портфеле авторский экземпляр, да и пошёл.

Плащик мой на рыбьем меху пора уже менять. Это в конце сентября стояла рекордная жара. Все газеты писали, они соврать не дадут. А сейчас у нас плюс десять, зябко. Впрочем, сегодня можно пожаловаться только на сплошную облачность, но ветра нет. Решено: в выходной пойду покупать тёплый плащ. Или пальто демисезонное. Буду форсить. Перчатки бы ещё кожаные, а то у меня в чемодане лежат вязаные, по непонятной причине до сих пор не выброшенные.

Зачем-то меня понесло на Тверскую, которая сейчас носит имя писателя Горького. Заодно с переменой имени власти принялись перестраивать тут всё, и я изрядно запылился, пока дошёл до Бульварного кольца. В итоге долго пытался почистить брюки и ботинки, толком ничего не получилось, зато носовой платок извозюкал до той степени, что я оставил его в урне.

Желания возвращаться в общагу не было, и я пошёл по Тверскому бульвару. Листьев на деревьях осталось маловато, трава сильно пожухла, но всё равно красиво. Посидел на лавочке, засунув руки в карманы, и двинулся дальше.

Возле памятника Гоголю, ещё старому, сидячему, который потом перетащили зачем-то на Никитский бульвар, меня обогнала парочка. С мужчиной мы даже столкнулись плечами, совсем чуть-чуть, но он выронил изо рта папиросу, которую, видно, собирался прикурить. А ещё его повело в сторону, на даму, державшую спутника под руку.

– Миша, аккуратнее, – сказала она и улыбнулась.

– Прошу прощения, – мужчина повернулся ко мне и приподнял шляпу.

– Ничего страшного, – пробормотал я и замер.

Иногда люди в жизни мало похожи на свои фотопортреты. Что-то такое происходит при переносе образа на плёнку. Но тут – нет, один в один.

– Рад встрече, Михаил Афанасьевич, – ляпнул я первое пришедшее в голову.

Он снова приподнял шляпу и улыбнулся.

– Взаимно, молодой человек. Леночка, я становлюсь знаменитым, меня узнают на улицах.

Они пошли дальше. Наверное, домой, в Нащокинский переулок. Это же совсем рядом. А я остался стоять на месте, и медный Гоголь смотрел мне в спину с укоризной. Или с равнодушием. Не знаю, я у него не спросил.

* * *

Для начала нужны четыре функциональных кровати, хотя бы убогих, трёхсекционных, но сейчас и такие никто не делает. Ничего сложного, если попадётся мастер, я быстро расскажу, что и как. Это первое. Хотя бы один аппарат ИВЛ, хрен с ним, «железные лёгкие». И незачем закупать эту ерунду за золото. Любой жестянщик такое добро соберёт, а приделать моторчик, наверное, даже я смогу. Это два. Трубки эндотрахеальные и ларингоскопы к ним. Это три. Стойки для растворов, амбушек наклепать, кардиомонитор, хоть самый примитивный. Найдут осциллограф, не проблема. Захотят – добудут. А желание появится, когда в Наркомздраве поймут, что первое в мире отделение реанимации – такой флаг, которым ещё долго размахивать можно, и не только на парадах. Они ведь смогут организовать какой-нибудь всемирный конгресс по реаниматологии, причём очень скоро. Года через полтора, не больше. Всем нос утрут. К этому времени Неговскому неплохо бы кандидатскую сделать. Пусть присвоят без защиты, как Кабакову. Или сразу доктора, honoris causa. И врач Давыдов за широкой спиной. Мне отдельной квартиры хватит, я не гордый. И зарплаты, чтобы на домработницу хватало.

На этой мечте я отключился. Последней мелькнула мысль, что я, наверное, забыл завести будильник. Но я её отогнал. И так встану.

* * *

Естественно, я проспал. Почти. Времени побриться не было, на подбор одежды – тоже. Натянул вчерашнее и помчался. Пришлось возвращаться, потому что комнату я закрыл, а ключ не забрал. Когда я сунул руку в карман и не нащупал привычной металлической неровности, посмотрел назад. Головка ключа издевательски поблёскивала на утреннем солнце. Потерял секунд десять. Но когда до начала работы остаётся двадцать пять минут, это много.

Я мчался к метро молодым сайгаком, перепрыгивая лужи. Конечно же, на общественном транспорте я не успею. Но рядом с входом на станцию подземки есть стоянка такси. Кровососы в форменных фуражках поджидают своих жертв. Вампирская религия запрещает им колесить по улицам в поисках заказа.

Услуга в таком пролетарско-студенческом районе большой популярностью не пользуется. Большей частью население последний хрен без соли доедает, о том, чтобы прокатиться с шиком на чёрной «эмке», даже не думает. Но партия и советское правительство поручили Моссовету обеспечить граждан этим видом транспорта. И таксёры стоят, хоть шансов и мало. Оплата по счётчику, сдачу дают до копейки, особо даже настаивать не надо. Сам пока не пробовал, ребята знакомые рассказывали. Так что свободные машины имелись.

– Кто первый? К кому садиться?

– Допустим, что я, – неспешно ответил работник баранки лет сорока.

Сразу видно: опытный кровопийца. Сейчас начнёт тянуть время, демонстрировать значимость. Вон как усы разглаживает. Осталось проверить давление в шинах и поохать минут пять перед запуском двигателя.

Но я не угадал.

– Куда ехать?

– Первый Тверской-Ямской переулок, там покажу.

– Что, номер дома не запомнили?

– Тринадцать дробь пять.

– Институт нейрохирургии, что ли? Так бы и сказали. Это мы в курсе.

У него в голове что, навигатор встроенный? Иначе как объяснить такое знание города? И я плюхнулся на переднее сиденье. Взгромоздил портфель на колени, правая рука привычно дёрнулась назад, в поисках ремня. Но я вовремя вспомнил, что их сейчас нет, и сделал вид, будто почесал спину.

Водила влез за руль, поколдовал с рычажками, кнопками, и машина завелась. Я бы последовательность действий не воспроизвёл. Не готов пока управлять автомобилем.

– Долго ехать?

– Не. Сейчас напрямую, до трёх вокзалов, а там – на Садовое, и, считай, на месте. Минут двадцать. Или быстрее. Как выйдет.

Мне понравилось: ни пробок, ни светофоров. Красота! Таксист к тому же оказался любителем получить от машины всё возможное. Жал шестьдесят, а временами – и больше. Небось, сейчас штрафов за превышение скорости нет. А уж камер на каждом столбе – и подавно.

Водила после пуска двигателя сразу перешёл на «ты».

– Проспал?

– Ага. Будильник не завёл.

– Бывает. Работаешь там, в институте?

– Да.

– Видел, как на мозгах операции делают?

– Конечно.

– Во, страсти. Придумали же такое. Девка моя школу в следующем году заканчивает, на врача хочет учиться. Как думаешь, получится?

– Я же с ней не знаком. Нагрузка большая.

– Она отличница у меня, такие дела, брат. Потянет. Поддержим её. Я работаю, моя тоже. Выкрутимся как-нибудь. Ты же выучился? Родители помогали?

– У меня мать одна.

– Вот, видишь. Я так думаю: пусть идёт.

Я не стал говорить, что если его дочь поступит, то на четвёртом курсе её ждёт ускоренный выпуск. Нечего из себя пророка корчить.

– Ну вот, приехали. Пятнадцать минут, и почти не опоздал. Два шестьдесят, по счётчику. Удачи!

* * *

Неговский не ругался. Просто посмотрел на меня, потом на стену, где висели часы. И всё.

– Доброе утро. Извини, проспал. Постараюсь не повторять.

– Я прождал тебя пять минут лишних, сам бегом всю дорогу потом.

– Ладно, давай покажу тебе кое-что. В качестве извинения.

Володя смотрел, как я натягиваю халат, потом беру в операционной толстую иглу, из тех, что шли для внутриартериального нагнетания крови, и выуживаю из ящика уретральный катетер.

– Странноватый набор.

– Ничего. Главное, что на пользу делу. Пойдём.

– Куда?

– Здесь рядом.

В морге института все мы уже стали если не своими, то наиболее близкими из пришлых. Ведём себя пристойно, за собой убираем. А что шумим иногда, так в секционном зале это не очень мешает.

Я сразу пошёл в кабинет к заведующему. Руководитель должен дать добро посторонним лицам творить сейчас в его подразделении нечто, не предусмотренное приказами. Неговский шёл за мной молча. Точно заинтересовался.

– Анатолий Фомич, здравствуйте, – поприветствовал я главного по вскрытиям.

– С утра пораньше решили? Есть для вас тело. Условия прежние.

– Да нам одну вещь проверить, обещаю – без большого вмешательства.

– Вы сказали, я услышал. Матюхин! Проведи коллег к вчерашнему!

Санитар показал нам труп. Старик, лет семидесяти. Худой, почти истощённый. Что же, для моей демонстрации это даже удобнее.

– И что ты хотел показать? – спросил Володя.

– Что там под ней, помнишь? – ткнул я пальцем в ключицу.

– Зачёт по анатомии решил мне устроить? Подключичная вена.

– А теперь смотри.

Точка Обаньяка ещё никак не называется. Не придумали пока этот доступ, значит и вход безымянный. Так что я просто воткнул толстую иголку в нужное место и направил куда надо. Эту манипуляцию я проводил много раз. Разучиться невозможно. Сопротивление, после него ожидаемый провал – и я на месте. Потом я взял катетер, до сих пор неизвестно зачем лежащий в нашей лаборатории. И продвинул его в иглу. Диаметры не совпадают, но это неважно. Сейчас как раз тот случай, когда кровотечение из центральной вены не грозит. А потом я сдёрнул иголку и изобразил лёгкий поклон. Не удержался.

– Берите, люди, пользуйтесь.

– Это ты что сделал?

– Показал принцип катетеризации центральной вены. Можно вводить что угодно под любым разумным давлением. И оставлять надолго.

– Где читал?

– Нигде. Не описано, я проверял. В кубитальную вену уже вставляли, видел статью. Баловство, там диаметр, сам понимаешь. Толку мало.

– Так просто… Никита, сейчас ведь ты скажешь своё любимое «но».

– А как же! Введение катетера через просвет более широкой иглы не годится. Риск кровотечения. Нужен гибкий проводник. Вводим его с иглой, потом по нему катетер такого же диаметра. Сам понимаешь, придется начать с поиска материалов. Всё должно стерилизоваться. Кровь в катетере будет сворачиваться. Нужен гепарин, промывать. И это точно не всё. Потом ещё всплывёт, гарантированно. Но сейчас есть принцип. Никем не описанный. А технику разработаем.