Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Займёшься?

– Нет. Отдавай, кому хочешь. Здесь работы – непочатый край. И с какого конца подходить, я даже не думал. Так что без меня, Володя. Я точно пас.

– Я посмотрю. Но как ты додумался?

– Ты знаешь, кто в Харькове возглавляет кафедру анатомии?

– Нет.

– Воробьёв. Который атлас издаёт. На такой кафедре можно придумать даже как зубы через прямую кишку лечить, не только в вену входить.

– Спасибо. Правда, от тебя столько идёт… Боюсь, скоро привыкну.

– Значит, мне пора начинать пить, – засмеялся я. – Это фонтан идей быстро прикроет.

– Даже не думай!

– Не буду. Мне похмелье не нравится. Ну что, извлекаю?

В лаборатории нас ждало известие. Неговского вызывают в Наркомздрав. Сегодня к трём.

* * *

Необязательные сведения

…кто в Харькове возглавляет кафедру анатомии? – Владимир Петрович Воробьёв, великий анатом. Прославился не только анатомическим атласом (5 томов, первые 3 – соло, четвёртый – на пару с Синельниковым, пятый – без него), но и работой бальзаматора. Главный результат его трудов на этой ниве и сейчас можно увидеть по адресу: Москва, Красная площадь, 1. В конце 70-х в скверике через дорогу от кафедры анатомии, которую он возглавлял до конца жизни, был заложен камень, на месте которого планировалось поставить памятник учёному. Но потом на этом месте появился памятник Людмиле Гурченко. А бюст Воробьёву можно найти на территории, прилегающей к главному корпусу Харьковского мединститута.

Глава 18

Неговский пошёл к начальству. Визиты в министерство, как бы оно ни называлось, всегда штука неприятная. Потому что сидящих там не очень волнует, что ты сделал. Для них главное – красивые отчёты. Мало кто из этих чинуш хоть день проработал «на земле». А если и было в их жизни что-то, связанное с практическим здравоохранением, то оно давно забыто. Вряд ли сейчас в здании на углу Неглинной и Рахмановского переулка по-другому.

Володя вернулся примерно через час, ничего не сказал, только собрал какие-то бумаги и снова понёс на третий этаж, к начальству поближе. И больше в этот день в лабораторию не возвращался.

Я вернулся вечером в общагу, переоделся, попытался читать. Текст, правда, в голову не лез. Подумал, что можно уже и сходить на разведку, воспользовавшись географической близостью начальника. Но не потребовалось. Неговский и сам зашёл.

– Ну, живой?

– Вроде, да.

– Сильно ругали?

– Нет, так, для порядка. Занимаюсь непонятно чем, от утверждённой программы исследований отошёл, публикации за границу отправляю без спросу. Чего на самом деле хотели, так и не понял.

– Но задачу поставили? Или они тебя вызывали, чтобы лицо не забыть?

– Настоятельно рекомендовали быстрее переходить к практическому применению. Чтобы простые граждане… Ну, сам понимаешь.

Ого. Что-то мои действия сдвинули в мозгах чинуш. В прошлый раз, вроде, только после войны до такого решения допетрили. А сейчас…

– То есть надо подготовить предложение по практическому воплощению?

– Две недели сроку дали, записку соорудить. Я чего пришёл. Подумал…

– Финансирование дадут? У меня перечень требований для открытия отделения, или хотя бы палаты, есть. Обоснуем каждую позицию. Просить, конечно, надо вдвое, а лучше втрое больше. Потому что никто пока не знает, сколько понадобится, чтобы осуществить затею.

– А ты? Знаешь?

– Скажем так: думаю, что понимаю в общих чертах. По крайней мере, направление движения представляю ясно.

– Ну, излагай. Будем искать слабые стороны.

* * *

Самое тонкое место конструкции нашли моментально. После первой же моей фразы:

– Четыре с четвертью ставки врачей и восемь с половиной сестринских. И санитарки отдельно.

– Кто же нам даст столько?

– Наркомздрав. Это же им хочется продемонстрировать достижения. А кроме ставок надо эту палату чем-то наполнить. Вот смотри. Начнём с кроватей. Обычные не подойдут. Давай-ка я лучше нарисую, чтобы понятно было.

Простая же штука, но мой эскиз такое впечатление произвёл, будто я начертил космическую ракету.

– Никита, ты что, вот это всё сам придумал?

– Нет, у меня связь с межпланетной сущностью на орбите Юпитера, она мне сигналы прямо в голову посылает. Только никому не говори, а то нас с тобой в психиатрическую больничку запрут.

– Иногда я во что-то такое начинаю верить.

– Дальше. Мешки эти, что Белоусов сварганил, до ума довести нужно. И сделать их не один и не два. По большому счёту, лучше, если наркомат даст нам кого-то, кто займётся организационными моментами. Человека, знающего, где и что могут сделать. Сами не потянем. Так и напишем. Но это всё лирика. Ты Бурденко говорил уже?

– Когда?

– А позвонить? Хотя, конечно, затея та ещё. Он еле слышит, а по телефону до утра рассказывать будем. Завтра тогда. Думаю, Николай Нилович лучше знает, что нам делать, и как при этом не получить по голове.

– Я понял, ты согласен этим заниматься?

– Нет, но пока не придумал, на кого можно спихнуть. В идеале я себя вижу в удобном кресле, лениво попивающим чай, и раздающим ценные указания безо всякой ответственности.

– Быстро заскучаешь.

– Ничего, я постараюсь пережить.

– Набросаешь пока предварительно список необходимого? Или у тебя, как всегда, уже есть готовый?

– Знаешь, вот как раз сейчас – нет. Придётся поработать.

* * *

Бурденко с утра в разъездах: постов он занимает много, хоть иногда надо там присутствовать. Я особо не переживал: не так уж и важно, когда начальника проинформируют, что лаборатория получила задание из серии «пойди туда, не знаю куда».

Позвали нас к нему часа в два. Надежда Аркадьевна только заглянула в кабинет, доложила: «Неговский и Давыдов», а потом сразу махнула рукой, мол, заходите.

– Здравствуйте, Николай Нилович, – чуть вразнобой произнесли мы.

– Присаживайтесь. Что у вас?

– Меня вчера в Наркомздрав вызывали, – начал Неговский.

– Вот это новость! Да я и сам там пару раз в неделю бываю. Чего хотели?

– Практического результата исследований.

– Это кто там такой бойкий нашёлся?

– Чапленко, Эдуард Викторович.

Бурденко кивнул, что фамилия ему известна.

– Что сказал?

– Дал две недели подготовить записку с предложениями.

– Какие же непробиваемые дурни там сидят! – Николай Нилович даже за голову схватился. – А потом он потребует через месяц открыть отделение и начать работать?

Как я и думал, у нас эксцесс не в меру ретивого исполнителя. Товарищ Чапленко решил на чужом горбу прокатиться прямо в рай. Что там у него за мотивы: прыгнуть вверх или удержаться на плаву, не очень и важно. Хотя я слышал байку, как после войны, когда восстанавливали ДнепроГЭС, кто-то спустил директиву, в которой вместо трёх месяцев нарисовали столько же недель, а работяги возьми, да и выполни всё.

Бурденко снял очки, потёр переносицу, хитро прищурился и спросил:

– А вы, конечно же, предложения подготовили?

– Вчерне, – совершенно серьёзно ответил Неговский и подал резюме нашего вчерашнего совещания.

Николай Нилович снова надел очки и начал читать.

– Интересно… Что вы сообразили на пару… Ого! Кровати – это твоё, Никита?

– Да, – кивнул я.

– Молодцы, нечего сказать. Тут на полгода работы только подготовить материальную базу. Или больше, как повернётся. Куда ни плюнь – везде штучные изделия. И обосновано хорошо. Может, тебя замом ко мне взять, а, Давыдов? От кого угодно отбрехаться сможешь, наверное. Четыре с четвертью ставок врачей и вдвое больше – сестринских. Плюс одна отдельная санитарка в смену. И вот это богатство – всего на четыре койки. Не треснет лицо, а? Сам как думаешь, подпишут тебе это?

– Да. Потому что им это надо больше.

– В корень зришь! А отвечать за результат готов? Кому много дано…

Я вздохнул и кивнул:

– Готов, Николай Нилович.

– Прямо фотографируй и на первую страницу газеты! «Молодой учёный не боится трудностей!». Слушайте меня теперь. Идите к себе и сидите тихо. Ни с кем не обсуждайте. Я постараюсь разузнать, откуда эта инициатива идёт. За две недели многое может измениться. Статью про дефибрилляцию написали? Занимайтесь.

* * *

Меня обокрали. Взломали дверь в комнату и вынесли: три кинокамеры заграничных… Короче, всё, нажитое непосильным трудом. Хотя нет, кинокамер у меня не было. Потырили зимнее пальто вместе с чемоданом. И ботинки тоже. А я, кстати, ни то, ни другое не примерил ни разу. Разбросали книги по полу. Наверное, искали заначки. Распотрошили тайник с письмами, но денег там уже давно не было. Я перепрятал их в ножку кровати, и эта хитрость осталась неразгаданной.

Пока я стоял и думал, что делать и как жить дальше, со мной поздоровался Рапопорт.

– Ты чего стоишь на пороге, Никита? Ого, какой у тебя знатный бардак. Праздновал что-то?

– Собираюсь. Кражу тёплых вещей. Придётся ведь покупать, зима близко.

– Ну да, и замок вывернули.

– Да он и держался на соплях после того, как Неговский вынес дверь. Когда я заболел.

– Помню.

– Я всё думал слесаря вызвать, но откладывал, считал, воровать у меня нечего. Оказалось, есть.

– Подожди, я на вахту сбегаю.

Через пять минут ко мне заявился комендант, поохал весьма натурально и убежал. А полчаса спустя пришёл милиционер. Невысокий, лет тридцати, в шинельке горчичного цвета. В петлицах аж по две полоски. Начальник, наверное. Разговаривал представитель власти с густым татарским акцентом.

Спросил, что вынесли, особое внимание уделил чемодану. Вот уж чего не жалко было: старый и дешманский даже на вид.

– Не понимаете вы, товарищ Давыдов, – объяснил он мне. – Сейчас поспрашиваем, чемодан – штука приметная.

В торжество справедливости я не верил. Мент слегка поимитирует бурную деятельность, а потом скажет что-то типа «Расследование будет продолжено» и скроется за горизонтом. Нафига ему бегать и искать пальто с ботинками? Отпишется у себя, и дело с концом.

Так что, когда спустя каких-то полтора часа татарин притащил мой чемодан и предложил проверить, на месте ли вещи, я был изумлён до крайности. Офигеть и не встать.

– Спасибо, – пробормотал я, рассматривая пальто. – Как же вы так быстро?

– Я же говорил, что чемодан – вещь заметная. Один видел, второй показал. Вот и нашли негодяев.

– Слушайте, мне вас даже угостить нечем, вот досада. Может, деньгами возьмёте? Подарок жене купите, я не знаю.

И я полез в карман за портмоне.

– Вы что, с ума сошли совсем? – милиционер даже покраснел. – Как вы смеете предлагать мне деньги? За такое могут привлечь к ответственности!

– Так я же от чистого сердца. Не хотел обидеть, извините. Как мне вас отблагодарить? Давайте, письмо вам на службу напишу.

– За такую ерунду? Не смешите хоть никого. Так, спасибо скажете, и хорошо. Это же служба моя.

Я, наверное, где-то в параллельной вселенной, не иначе. Неужели такие люди существуют?

* * *

Пережитые эмоции дали стимул к плодотворной работе. Я сел за девственно-чистый гроссбух и вывел заголовок: «Азбука реанимации». Подумал немного и добавил строчкой ниже: «Базовая сердечно-лёгочная реанимация».

А дальше как попёрло, только и успевал записывать. Начинаем с проверки сознания – приёмы экспресс-диагностики состояния. Контроль дыхания. Попытки восстановить. Способы и приёмы. Сафар, дорогой, ты сейчас, наверное, ходишь в школу в пригороде Вены, или где ты там в Австрии жил. Прости, дружище. Запрокидывание головы, открывание рта и выдвижение нижней челюсти вперёд. Тройной приём, красиво звучит. Основные возможные осложнения.

Очистка полости рта, положение головы. Первый вдох, контроль за экскурсией грудной клетки. Проверка сердцебиения, магистральные сосуды. Прекордиальный удар. Один реаниматор, два. Мы с Тамарой ходим парой, конечно.

Зрачки, блин, не забыть. Корнеальный рефлекс, куда без него? Критерии эффективности, ошибки, осложнения. Кто не видел надутый, как воздушный шарик, желудок, который лопает под простым нажатием руки альтернативно одарённых помощников, тот не реанимировал никогда.

Случаи, свои и чужие, разбор полётов. Ещё и ещё. А потом – что вспомнил после того, как записал.

У меня кончились чернила. Копеечное школьное пёрышко стукнулось о дно непроливайки, но писать потом не захотело. Я потянулся к пузырьку, чтобы добавить, и глянул на будильник. Без четверти три. Лягу-ка я лучше спать. Вот только попытаюсь отмыть руки от следов бумагомарания, а потом ещё зубы почищу. С теперешней стоматологией лучше не шутить.

* * *

Молодость – это когда всю ночь пил, гулял, а утром выглядишь отдохнувшим и свежим. У меня даже хватило сил просмотреть наскоро плоды ночного вдохновения. Сумбур вместо музыки, товарищи. Смешались в кучу кони, люди. Ничего, если что, структурировать наброски довольно просто, любой, имеющий навык написания научных работ, сделает это легко. Даже переписывать не буду, пусть лежит как есть.

Ведь есть ещё многое из того, что в современной реанимации станет рабочей азбукой уже чуть ли не при позднем Брежневе. Кислотно-щелочное равновесие, к примеру. Или водно-солевой баланс. И любимое: смерть мозга. Ведь именно этим я занимался плотно и усиленно последние лет двадцать. Если внести элемент фантастики, то я и Николаю Ниловичу смогу рассказать многое, о чём он даже не догадывается. Но, как известно, слона лучше есть маленькими кусочками. Глупо вести разработку производства компьютерных процессоров, если у тебя даже плоскогубцев нет. Запишу, конечно, всё равно.

Настроение было такое хорошее, что я бы даже насвистывал какой-нибудь бодрый мотивчик, если бы мог. Вот только навыка художественного свиста у меня нет. Так что я просто глупо улыбался. Наверняка увидевшие меня думали, что я влюбился.

Неговский стоял на улице у входа в общагу и слушал, как Рапопорт что-то ему рассказывает. Чтобы освободить для более уверенной жестикуляции руки, он зажал портфель между коленками.

– Доброе утро, коллеги, – поздоровался я.

– Чему это ты так радуешься? – спросил Володя.

– Анекдот вспомнил. Приходит дама к гинекологу, просит средство от беременности. Врач говорит: я вам аспирин выпишу. Та возвращается через месяц, говорит: фигня этот ваш аспирин, принимала и до, и после, а всё равно забеременела. Доктор: Да не глотать надо было, а зажать между коленками и не отпускать!

Юзик посмотрел на свой портфель и засмеялся.

– Подловил. Не поспоришь. Ладно, не знаю, как вы, а я на работу.

– Мы тоже, – сказал Неговский. – Все в сборе, можно выходить.

– Кстати, а почему ты не зашёл ко мне, когда я опоздал?

– Собирался, но мне сообщили, что ты жив и бегаешь по коридору довольно шустро. Расскажи лучше, как тебя обокрали.

– Местный Шерлок раскрыл дело по горячим следам, всё вернул. Я ему сдуру хотел на лапу дать, так он меня самого чуть не арестовал.

– В обычных вещах, Никита, ты иногда ведёшь себя не очень умно. И лучше бы это было признаком гениальности, чем непроходимой тупости.

– Одно другому не мешает, – добавил Юзик. – Но что ботинки покупать не придётся – это хорошо.

* * *

Пока мы доехали до института, игривое настроение испарилось. То ли тому виной трамвайная перебранка, в эпицентр которой мы втиснулись, тому виной, то ли просто заряд бодрости закончился – не знаю. Даже письмо из «Ланцета» о приёме к публикации заключительной части статьи большого энтузиазма не вызвало. Второй раз – не первый. Привычки ещё не появилось, но эффект новизны уже пропал. Так что начала января я буду ждать спокойнее.

Кстати, «Бюллетень экспериментальной медицины» находит для наших статей место моментально. Может, Лина Соломоновна Штерн их лично рецензирует? Или просто дала поручение не тормозить публикацию статей? Кто знает. Да и дефицит годного материала исключить нельзя. Белоусова с дыхательным мешком тоже напечатали. Только премию так и не выписали. Нет пророка в своём отечестве. Вот начнёт какой-нибудь «Красный треугольник» штамповать эти изделия направо и налево, тогда, может, слава и настигнет автора полезной штучки.

Короче, день был как день. Не лучше и не хуже других. Занимались рутиной, я даже находил некоторую прелесть в составлении таблиц с результатами опытов. Сидишь спокойно, отхлёбывая время от времени остывший чай из стакана, тихо переговариваешься с соседями. Сходили в столовку, я сбегал на улицу и купил пирожков с капустой для послеобеденного чаепития.

А потом Неговского вызвали к директору. Минут через двадцать он вернулся и кивнул мне, вызывая на улицу. Не стал говорить при всех.

– Что-то случилось? Ты какой-то встревоженный вернулся.

– Да. Чапленко вчера арестовали.

– Постой. Это тот…

– Который мне давал поручение записку готовить.

– И что теперь? Отмена?

– Бурденко сказал – на всякий случай пусть будет. Есть она не просит. А спросят, достанем и покажем. Как обычно у Николая Ниловича: идите и работайте.

– А я вчера начал курс подготовки специалистов писать, представляешь?

– Покажешь?

– Пока демонстрировать там нечего. Так, наброски. Даже не черновик. Ты, кстати, уже думаешь о диссертации? Руководитель, тема? Чего ждём? Работать надо, товарищи, – сымитировал я глуховатый голос Бурденко.

– Хорошо получилось, – чуть улыбнулся Неговский. – Почти как у настоящего. Ладно, пойдём, холодно тут стоять.

* * *

Необязательные сведения

В петлицах аж по две полоски – никакой не начальник, конечно, отделенный командир. Третье снизу звание в милицейской иерархии тех лет, после простого милиционера и старшего.

Азбука реанимации – Сильно коротко и не совсем полно. Напоминаю алгоритм. Проверка сознания, дыхания, сердечной деятельности. При ответе «нет» на все 3 пункта сначала обеспечивают дыхание, во вторую очередь – начинают закрытый массаж. Сразу смотрят зрачки. Если они расширены по максимуму, возможно, спасать уже некого. Корнеальный рефлекс – закрытие глаза при попытке притронуться к роговице. Нет его – тоже плохо. Перед тем как дышать, аккуратно запрокидываем голову, открываем рот и тянем нижнюю челюсть вперед. Это и есть тот самый «тройной приём Сафара», цель которого – обеспечить наилучшую проходимость дыхательных путей. Описан в конце 50-х. Если во рту есть что-то постороннее – убираем, потому что при ИВЛ всё это полетит в лёгкие. Закрытый массаж начинают с прекордиального удара: ребром ладони коротко и сильно дважды бьют в область сердца. Иногда этого достаточно, чтобы восстановить сердечную деятельность (но дышать всё равно надо). Ну, и далее – как в кино. Работать корпусом, руки максимально выпрямлены, нажатия для взрослого 5–7 см. Темп нажатий и частоту вдохов смотрим в общедоступных инструкциях.

Глава 19

Письма из-за границы нам показали. Вернее, не сами письма, а реферативную выжимку, подготовленную в недрах Наркомздрава. На первой странице реферата были пометки из серии «копия в Главлит». Как же, секретные, блин, сведения о тщательно спланированной смерти очередного кабыздоха в научных целях. Я представил, как в редакции «Ланцета» послания собирают в отдельную папку или даже коробку, а потом курьер отвозит их в посольство. Потом, уже в Москве – в ВОКС, а оттуда – в наркомат. Главное, отзывы пришли. От восторга до скепсиса. Ну да, профессор такой-то решил повторить и быстро добился контакта оторванной грудины с позвоночником. На основании косорукости своих ассистентов он пришёл к выводу, что только освящённый дедовским благословением прямой массаж имеет право на жизнь.

– Ознакомились? – спросил Бурденко. – Неделя вам для подготовки тезисов ответа. Кто говорил о приоритете советской науки? Идею поддержали, так что вперёд, к новым свершениям. Бумагу вам не даю, единственный экземпляр. Придёт копия, получите на руки.

– Если позволите, Николай Нилович, я себе сейчас в приёмной перепишу основные моменты. И, конечно, на оригиналы писем взглянуть бы. Переводчики в наркомате хорошие, сомнений нет, но мало ли, какие нюансы…

– Я дам знать, когда нам их передадут. Под этот вопрос у учёного секретаря отдельная папка уже заведена. У него и почитаешь. Неговский, задание понятно? Выполняйте.

Ну да, наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи! За новые победы коммунизма! Был бы я на месте Банько, обязательно бы потянул цитатку у Никиты Сергеевича. Но мы – люди скромные, действуем только на ниве реаниматологии. Никаких песен, стихов и прочего контента. Даже если бы захотел – целиком не помню ничего.

* * *

Второго ноября на башнях Кремля зажгли рубиновые звёзды. Если честно, я не видел. Не пришлось как-то побывать в тех краях. Но, судя по газетам, прогрессивная часть всего мира провела этот день в радостных танцах с обращёнными в сторону Москвы лицами, а враги Советского Союза скрипели зубами в бессильной злобе. А что ещё оставалось делать, если такое стряслось?

А ещё все как один ликовали по поводу двадцатой годовщины Октября. Мне тоже посчастливилось. Во-первых, я комсомолец. Так что участие в собрании, на котором все дружно били себя коленкой в грудину, обещая очередные свершения, для меня обязательное. А потом ещё раз, в качестве члена коллектива института. Господь миловал, кстати, в колонну для участия в демонстрации трудящихся меня не включили.

Вот как можно делать науку, если виварий закрыт в связи с межвузовской конференцией, посвящённой… правильно, юбилейной дате? И ведь не проявишь недовольства. Даже в неформальной обстановке положено радоваться жизни, искренне восхищаясь свершениями. Газеты в течение двух недель, если не больше, перепечатывали речи товарищей, постоявших на трибуне Мавзолея, перемежая их крайне «содержательными» восторгами трудовых коллективов.

Нет, было ещё, на последних страницах: о станции «Северный полюс», войне в Испании, какой-то Брюссельской конференции, новом здании Ленинки и «черновом окончании» строительства Москворецкого моста. Ну, и выборы, выборы, кандидаты… Пожалуй, эту песню из будущего не стоит даже про себя вспоминать. А то вдруг наши органы под руководством ещё не ставшего врагом народа товарища Ежова научились мысли читать?

А ещё мне казалось, что совсем скоро должна приключиться какая-то жопа, причём неимоверных размеров.

Кстати, ботинки Никита купил вполне годные. Почти как новые, если хорошенько начистить.

* * *

Предчувствие меня не обмануло. В первый день очередной шестидневки, двадцать пятого ноября, с утра пораньше меня вызвали к директору института. Вернее, не одного, а сопровождающим к заведующему лабораторией.

Я посмотрел на Володю, но он только пожал плечами. Ему, как и мне, начальственные планы недоступны. Так что мы одёрнули халаты и пошли.

Надежда Аркадьевна пригласила нас посидеть в приёмной, и я от нечего делать начал листать телефонный справочник. Любой и каждый может узнать номер и адрес, допустим, писателя Пастернака. Или композитора Прокофьева. Есть шанс отправиться к ним в гости, попросить сделать селфи и взять автограф. Возможно, некоторые так и поступают.

Но нам не к деятелям культуры. Нас ждёт главный по нейрохирургии в этой стране.

Бурденко что-то писал. Никак не привыкну, что большинство документов создается от руки. Машинопись даже для руководителя такого уровня – на финальном этапе. Потому, наверное, и популярны все эти писчие наборы с тематическими скульптурками. Это позже они превратятся в бесполезные пылесборники, а сейчас – очень даже в ходу.

– Не будем водить хороводы, – сказал Николай Нилович вместо приветствия. – Я выяснил, откуда пошла инициатива, которую озвучили в Наркомздраве.

Фамилия Чапленко не прозвучала, будто её и не существовало. Таково селяви, что поделать.

Мы с Неговским остановились возле стульев. Глянули друг на друга, а потом сели.

– Принято решение, что результаты работы вашей лаборатории настолько хороши, что требуют практического воплощения.

Бурденко снял очки, достал бархотку, неспешно протёр стёкла, потом дохнул на них, снова протёр. А я всё ждал, когда же он произнесёт «но».

– Надо показать практические результаты. Не статью про собачек и трупы, а реальное клиническое применение. Понимаете?

Мы кивнули, хотя было ясно, что вопрос риторический.

– И где это предполагается осуществить? – осторожно спросил Неговский.

– Где, где. Там, где поводов много. Никита, тебе придётся поехать в Испанию. Ненадолго, на пару-тройку месяцев. Естественно, ты некомбатант, работа при госпитале. До линии фронта некоторое расстояние будет. Там тебя примут, обеспечат всем необходимым. Дата отъезда пока не определена, это предварительные намётки, не план даже.

– Разрешите?

– Говори.

– Считаю, что со мной должен поехать Неговский, – осторожно начал я.

– У него и тут работы хватит.

– Сами сказали, это ненадолго. Объясню свою позицию. Он – основатель лаборатории. Первое публичное применение метода должно быть связано с его именем. Это вопрос принципиальный. А я буду помощником.

Очки снова отправились на протирку. А Володя смотрел на меня взглядом, в котором смешалась, как говорят деятели искусств, целая гамма чувств.

– Серьёзно? Понимаешь, что ты – не того масштаба фигура, чтобы условия ставить?

– Поэтому я делегирую это вам, Николай Нилович. У вас масштаб как раз впору.

– Ты мне что? Делегируешь? – затрясся мелким смехом Бурденко. – Ой, не могу, – он хлопнул ладонями по столу. – Такого я никогда не слышал.

– Ну, и раз результаты хорошие, может, поднять вопрос о присвоении Владимиру Александровичу кандидатской степени без защиты?

Николай Нилович засмеялся так громко, что, наверное, его слышала не только Надежда Аркадьевна в приёмной, но даже и Непейвода через четыре кабинета в своей канцелярии.

– Идея хорошая, – сказал, вытирая слёзы, Бурденко. – Правда, трудностей не вижу. Но вопрос можно поднять только после… Ладно, развеселил, Никита, спасибо. Я сообщу о результатах.

* * *

Неговский молчал, пока мы шли по коридору третьего этажа. На лестнице тоже. Лицо вроде без эмоций, но губы слегка поджал. Перед дверью во двор я пропустил его вперёд. Он прошёл, но только затем, чтобы развернуться и стать ко мне лицом.

– А меня ты решил не спрашивать? Никита, это нечестно! Ты меня подставляешь!

– Погоди! – я поднял руки ладонями вперёд, но к Володе не прикоснулся. – Давай отойдём, нечего здесь стоять на дороге.

Мы шагнули в сторону вместе, будто репетировали этот танец долго и упорно.

– А теперь скажи, что я предложил не так? Что ты основатель и тебе надо продемонстрировать приоритет? Или степень не заслужил? Вспомни, Кабакову дали года два назад за пару статей. А в Испанию съездить – так для пользы дела. Согласен?

– Не надо мне зубы заговаривать, – хмуро ответил Неговский. – Нечего за меня расписываться, я и сам могу сказать. В конце концов, я твой руководитель. Забыл, кто тебя пригласил?

– Давай не будем доводить этот спор до взаимных обвинений и сравнительной пенисометрии. Ты – главный. Я как раз это и пытался подтвердить у Бурденко. А что в этой ситуации оказался бессловесным статистом – ну, извини. Просто момент очень уж хороший был.

– Говнюк ты, Никита, – буркнул Володя. – Всё правильно сказал. Понимаю, что это надо всем нам. Просто…

– И ещё раз прошу прощения. Предлагаю вечером собраться, подумать, что с собой брать из оборудования. Выпивка с меня, за тобой – закуска.

– С какой радости сразу пьянка?

– Значит, ты не против составления перечня?

Наконец, Неговский улыбнулся.

– Не сегодня только.

– Конечно, завтра на работу.

* * *

Хороший день. Даже предстоящая поездка на войну не сильно пугала. Ну, посидим в каком-нибудь госпитале, попьём винишка, и домой. Возможно, будет не всегда комфортно, так и сейчас я не в «Хилтоне» живу. Не испугать меня бытовыми трудностями. Конечно, получилось как в старинной шутке о сбывшихся желаниях. Кто мечтал о поездке в Испанию, где сейчас британских туристов нет? Получите и распишитесь.

А что брать с собой? Ручку и фонендоскоп, остальное приложится. Наклепать бы амбушек с десяток, а то возьмёшь одну, так ей сразу ноги приделают. По идее, нам должны приставить армейца, чтобы ввёл нас в курс дела. И особиста, чтобы слишком вольно себя не чувствовали. Политрука ещё, который расскажет о вреде анархистов и прочих гадов, хотя мы с ними вроде по одну сторону фронта. Чего переживать? Вот когда появятся проблемы, тогда и начну думать. А сейчас зачем голову забивать ерундой?

Я от армейских дел далёк, как от полётов в космос. Как стал лейтенантом медицинской службы запаса, так сразу и забыл всё, что на военной кафедре пытались до нас донести. А, не, помню. Вадик Кольцов припёрся на отработку, зашёл в преподскую и сказал: «Товарищи офицеры». Те повскакивали, думали: начальство. Капитан Морозов потом втолковал студенту положения устава путём соприкосновения армейского сапога и низа спины вечного отработчика. Всё, знания кончились. Да сейчас и офицеров нет, так что байка не годится.

Фигня всё. Поеду на Кузнецкий Мост, попробую устроить себе праздник. Вдруг удастся купить что-то хорошее, такое, чтобы не на один вечер, желательно с перечитыванием.

Развалов стало чуточку меньше. Не то погода нелётная, не то начали разгонять продавцов в преддверии выборов. Но стояли лотки с наваленными кучами книг, манили. И покупатели не толпились. Один-два на торговое место, никакого ажиотажа. Такие же искатели, как и я.

Пошёл рыться. Сплошная ерунда – дореволюционная макулатура с потерянными страницами и покоцанными переплётами, современный хлам. Не на чем взгляду остановиться. И вдруг… Я глазам своим сначала не поверил. Не может такого быть! Неужели его уже переводят? Два томика с совершенно небрежными надписями на аляповатых обложках – чёрной и кирпичного цвета. Я сразу схватил их, чтобы уже не отдавать. И только тогда посмотрел на оглавления. Рассказы из сборников «В наше время», «Мужчины без женщин» и «Победитель не получает ничего». А из давшей название «Смерть после полудня» – всего лишь отрывок из двенадцатой главы. Годится, беру. Так, что в чёрной? Только «Фиеста».

– Сколько за Хемингуэя? – спросил я.

– Семь рублей за обе, – глянув, ответил продавец.

Я бы и семьдесят не пожалел за такое счастье.

Спрятал приобретение в портфель и вдруг замер на месте. Ведь теоретически я могу с ним встретиться. Интересно, а не в Испании ли сейчас Хэм?

* * *

Кто устраивает гулянку в единственный выходной, тот глуп и не умеет предвидеть последствия. Как хорошо знают пьяницы: чем веселее сегодня, тем дольше завтра. Идти на работу с бодуна можно, но лучше не надо. Окружающие страдают от твоего выхлопа, ты – от их присутствия. Так что обсуждать поездку в Испанию мы сели у меня в комнате в предпоследний день шестидневки. Куцый аналог пятницы подошёл для этого дела как нельзя лучше.

Я купил коньяк «Юбилейный» за восемнадцать рублей с полтиной. Во-первых, он армянский. Во-вторых – хороший. В-третьих, его охлаждать не надо. Ни одного минуса. Если даже останется (в анналах истории есть описание таких редких случаев), его можно добавлять в чай. Ещё лучше – в кофе, но у меня нет ни зёрен, ни джезвы. Знаю, надо купить, но забываю.