Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Выпивали скромно. Больше закусывали. И разговаривали. Так я окончательно перезнакомился со всеми. Выяснил, что Верочка – двоюродная сестра Федьки, и почти нарком лёгкой промышленности. Пока делопроизводитель, но надеется на карьерные подвижки. Анна Герасимовна – счетовод в жилконторе. И Александра, одноклассница Ани, сейчас студентка третьего курса консерватории. Будущая пианистка. Вот откуда эти прекрасные пальцы. И я, доктор медицинских наук, профессор, в настоящее время старший, куда пошлют в лаборатории. Хорошая шутка, только вслух не произнесёшь.

Примерно через час Михаил Степанович встал из-за стола и сказал:

– Пойдём, мать, нечего молодёжи мешать. Заводи, Пашка, патефон свой.

А сейчас – дискотека, если кто не понял. Пока мы с Федькой переносили стол в сторону, включили первую песню. «Рио-Рита», можно было даже не задумываться. Звучит из всех утюгов и унитазов, сдвинув на второе место «Утомлённое солнце». Но народ вдохновился, и две пары начали топтаться на середине комнаты.

Посмотрел на Сашу, сидевшую на стуле у окна. И встретился взглядом с ней. Подошёл, остановился в шаге от неё и кивнул:

– Разрешите пригласить?

Она улыбнулась, совсем немного, встала, поправила платье – простое, тёмно-синее, с маленькой серебряной брошкой, и протянула мне руку.

– С удовольствием.

В романах пишут, что персонажа должно в момент прикосновения долбануть током, но, видать, статического электричества набралось маловато. Я просто взял её ладонь в свою левую, правую положил на талию, постаравшись сделать это легко и непринуждённо. Лицо Саши оказалось прямо перед моим. Я улыбнулся, она ответила, и я сделал первый шаг.

Танцор из меня так себе. Уровень – тройка с плюсом по десятибалльной системе. На ногу партнёрше не наступлю, если ей не захочется внезапно показывать высокий класс. Саша была милосердна. Чувствовалось, что танцует она лучше меня. Но мы честно дотанцевали до конца, когда иголка громко зашипела в немой дорожке, а Пашка сразу пошёл ставить следующий диск.

– Спасибо за терпение, – снова улыбнулся я.

– Давайте посидим.

– Согласен, только лучше на «ты».

– Договорились.

Мы смотрели, как остальные участники танцуют под какой-то фокстрот, а я старался не забыть обещание, данное себе.

– Аня рассказывала, что у вас там интересные вещи происходят в лаборатории.

– Она просто не совсем хорошо понимает, чем мы занимаемся. Это как у вас. Выходит на сцену пианистка в концертном платье, оркестр во фраках, все нарядные, исполняют какую-нибудь сороковую Моцарта. Но никто не видел десятки часов репетиций, пальцы, ставшие колом, ругань с дирижёром. Вот мы, если проводить аналогию, придумываем технику игры на фортепиано. Скучно и монотонно. Но когда получается издать правильный звук, слышат все.

– То есть, до концертного платья ещё далеко?

– Лет пять, не меньше. По самым оптимистичным прогнозам.

* * *

Мы ещё танцевали, совсем немного. Но больше разговаривали. Судя по тому, что нам даже не пытались мешать, я стал жертвой хорошо продуманного заговора. Иначе почему никто не приставал с глупыми вопросами, не подсаживался, чтобы принять участие в разговоре? Только когда часы пробили двенадцать, мы снова влились в коллектив, подняв бокалы с вином.

Не очень хитрый план, конечно – затащить на гулянку холостого докторишку и познакомить с незамужней подружкой, которая, согласно актуальным трендам, засиделась в девках. Впрочем, обмануть меня нетрудно. Я сам обманываться рад, как в том стихотворении.

Хвост я распушил, наверное, сугубо инстинктивно. И о «Ланцете» рассказал. Если это и вызвало восторги, то очень замаскированные. А ещё ляпнул, что меломан и книгочей. Второе – ладно, а вот признаться профессионалу, что любишь музыку… Но Саша вежливо спросила, какое произведение для фортепиано мне больше всего нравится.

– Фантазия ре-минор Моцарта, – выдал я ответ, гордясь своей эрудицией.

– Хорошая пьеса, – как-то без энтузиазма сказала девушка.

– Что, приходилось долго учить? – догадался я.

– Ага, – кивнула она и засмеялась, прикрыв рот ладошкой. – Ненавижу её. Никак не давалась, и я долбила и долбила, потому что на экзамене играть надо. Снилось даже, будто я пропускаю паузу после пятого такта, и меня выгоняют из музыкалки.

– Ужас какой-то. Ладно, пускай моим любимым будет двадцатый концерт того же автора.

– Да хоть «Кирпичики», – улыбнулась Саша. – У каждого свой вкус. Могу сыграть, если захочешь.

– Нет уж, лучше что-нибудь другое. Венгерский танец, любой номер, я согласен.

– Договорились.

Мне что, намекают на следующую встречу? Та-а-ак, надо собираться.

– Слушай, мне пора уходить. С утра на работу, лучше с ясной головой. Было приятно познакомиться.

Я сыпал банальностями, которые должны показать меня скучным и совершенно недостойным внимания. Но наверное, я пропустил момент, когда это сработало бы.

– Первый час ночи. Транспорт уже не ходит, наверное. Тебе куда?

– На Стромынку, студгородок. Такси возьму, на Садовом должна быть стоянка.

– Никита, а можно с тобой? Правда, мне не совсем по пути, на Таганку. Ульяновская улица. Я оплачу.

– Да. И не вздумай даже.

– Не поняла.

– Возьму с собой, денег не надо.

– Подождёшь пару минут? Я быстро.

* * *

Федькины родители не вышли провожать меня. Вполне возможно, что они осуществили мой нереализованный план и сейчас спят. Ничуть не осуждаю. Я взял свой портфель, который, наверное, с утра оставлю дома выветриваться, потому что уксуса у меня точно нет. Завтра буду добывать, вместе с лимонной корочкой. Хотя…

– Аня, Фёдор, спасибо за чудесный праздник. Привет родителям передавайте, очень рад, что познакомился с ними. И с вами всеми. У вас ведь есть лимон?

Пока искали заморский фрукт, я помог Саше одеться. Шубка из кролика, ботиночки на выпендрёжной тоненькой подошве, береточка. Можно только делать короткие перебежки от подъезда до машины, желательно прогретой. Валенки надо носить и романовский полушубок с оренбургским пуховым платком, чтобы не мёрзнуть. А барышням всё лишь бы красоваться.

На улице дул морозный ветер. Направление: в лицо. Стандартная зимняя погода, чему удивляться? Хорошо хоть не те самые минус двадцать. Мелкими перебежками мы двинулись к Садовому кольцу. Если по глобусу, то это не очень много, а когда ночью и холодно – наоборот. Совершенно незаметно Саша вцепилась в мой локоть, и я стал играть роль буксира.

На Садовом ветер направление не поменял, и потому нам было не до разговоров. Тут бы не промахнуться мимо Самотёчной площади, где точно дежурят такси, а светскую беседу лучше продолжить в тепле.

Целых четыре «эмки» стояли рядком в ожидании граждан, которым внезапно захотелось куда-то поехать.

Первым оказался молодой водила с русым чубом, выбивавшимся из-под фуражки.

– С Новым годом! – поздравил он нас. – Располагайтесь, поедем.

– И вас тоже. Нам на Ульяновскую, потом на Стромынку, – предупредил я, садясь рядом с Александрой на заднее сиденье.

– Да хоть куда, – жизнерадостно заявил таксист. – Оплата по счётчику, остановки не более пяти минут. Готовы?

– Здесь варежки чьи-то. Ваши? – спросила Саша.

– Нет, пассажиры забыли, наверное. Сдам в бюро находок. Вдруг придут искать.

До Таганки с Самотёки ехать минут десять, если не спешить. Водила и не торопился. Впрочем, рассматривать «эмку» в качестве гоночной машины я бы не стал. Мы молча сидели каждый у своей дверцы, оставив посередине пространство, в которое спокойно влез бы ещё один не очень крупный пассажир.

– Ульяновская куда? Направо или налево? – спросил таксист, когда мы доехали до поворота с Садового.

– Направо. девятнадцатый дом.

Ну вот, адрес Саши я выяснил. Ещё не понял, полезное ли это знание. Посмотрим.

– Я девушку провожу, – сказал я, когда мы остановились у пятиэтажного доходного дома.

– Помню, Стромынка, – кивнул таксист. – Недолго только.

Мы отошли от машины метров десять и остановились.

– Спасибо, Никита. Что подвёз. И вообще, за всё.

– И тебе. Рад, что познакомился с тобой.

– Пожалуйста, давай без расшаркиваний. Я ведь не хотела идти. Знаешь, у меня есть листок со стихотворением, подружка подарила. Такое… грустное. «Новый год я встретила одна…». Очень красивое. И я думала, что тоже буду сидеть, как девушка эта. А тут Аня, она может быть очень настойчивой. И я не жалею.

– Я, богатая, была бедна? Где-то много-много сжатых рук и много старого вина? В том стихотворении?

– Да. Ты знаешь?

– Читал.

– Ничего себе.

– Ладно, я поеду. Спасибо за всё.

* * *

Прав ли я был, когда не спросил номер телефона и не поинтересовался возможностью следующей встречи? Ещё как! Тысячу раз молодец. Нечего девчонке мозги компостировать. Пусть заканчивает свою консу, встретит концертмейстера солидного. Или даже виолончелиста. А я пойду другим путём, где пока нет места симпатичным пианисткам, рядом с которыми хочется просыпаться. Потоскую пару дней, или чуть дольше.

У нас статья в «Ланцете» на днях или даже раньше. Потом третья, про дефибрилляцию. Плюсом командировка, может, даже в этом месяце. И большая зарплата, потому что ещё на прошлой шестидневке меня позвали в отдел кадров и велели написать заявление о переводе с первого января на должность старшего научного сотрудника. Сразу из непонятного внештатника. Так, смотришь, и жилищный вопрос решится в обозримом будущем. Вот тогда и подумаю. А сейчас лучше сидеть рядом с таксистом, перебравшись вперёд, и стараться не уснуть под его байки об узбекских чабанах, которых он возил на какую-то выставку.

Интересно, у Сани оригинальный автограф или кем-то переписанная копия? А вдруг текст того стихотворения написан крупным почерком с наклоном влево и буквами МЦ внизу. Хотя… было бы желание. Сейчас в Москве можно найти Кручёных, который давно стихов не пишет, зато торгует автографами. Любой каприз за ваши деньги.

– Стромынка, студгородок! – жизнерадостно оповестил таксист, вырвав меня из полудрёмы. – Выходите или дальше поедем?

* * *

Я даже зубы не чистил, разделся и завалился спать. И увидел я во сне жену свою, Лидочку. Она сидела за столом, тем самым, что стоял в моей комнате на Стромынке. Перед ней лежала здоровенная куча гречки, килограмма два, и она её перебирала. За таким занятием я её помнил только в девяностые, когда от безденежья сидели вот на этой крупе, в которой была куча мусора. Сортировка гречки в моём сне осуществлялась отлично наманикюренным ногтем, с помощью которого несъедобная фракция отделялась и отодвигалась в кучку.

– Лида, – сказал я. – Зачем ты это делаешь? Давай закажем, сейчас привезут, если тебе так захотелось вспомнить молодость.

– Молодость вспоминаешь ты, – жена подняла палец, покрытый ярко-красным лаком, и помахала им. – Но я тебя не виню. Ты хороший, Дима. Только будь честным. Ладно?

– Да, – ответил я и попробовал кивнуть. Как обычно бывает во сне, движения мне не дались. – Лидочка, как ты без меня? Как дети?

Но ответа не дождался. Жена исчезла вместе с гречкой.

Не выспался, конечно. Но терпимо. Будильник остался цел. Встал, побрился, завтрак решил пропустить. Перед выходом понюхал нутро портфеля и понял, что жить можно. Лосось никуда не делся, но спрятался за лимонным ароматом. Если голову не засовывать, вполне терпимо. Возьму с собой пакет с сушками, чаю попить. Хватит, чтобы до обеда в голодный обморок не рухнуть.

У крыльца меня ждал Неговский.

– Привет, Володя, с Новым годом!

– И тебя тоже. Что это ты такой радостный, улыбка от уха до уха.

– А чему печалиться? В штат приняли, статья сегодня выйдет. Если повезёт.

– Ты уверен, что первый номер сегодня?

– Говорили уже. Все предыдущие годы в первую субботу января. Я специально смотрел в библиотеке. Пора думать о следующем шаге. Потрясём мир дефибриллятором!

– Нет, Никита, слишком уж ты жизнерадостный. Не помню тебя таким.

– Сон хороший увидел.

* * *

До Рождества, которое советские люди, естественно, не отмечают, я был загружен так, что не всегда помнил, какое число сегодня. Дважды мы ездили к воякам – не в санитарное управление РККА, а в тихий и совершенно неприметный особнячок в Замоскворечье. Бычкова видели только однажды. А нам пытались втиснуть в головы всю Испанию. Или хотя бы Каталонию.

Занимались курсом настоящие профи: никто не сыпал цитатами из Маркса и не заставлял выучить наизусть список членов политбюро местной компартии. Всё по делу. Как сказал один из инструкторов:

– Главное, что вы должны запомнить, товарищи: там идёт война. А на ней всякое бывает. И плохого среди этого всякого больше, чем хорошего. Человеческая жизнь ничего не стоит. Так что без лишнего героизма. Делайте своё дело. Не обсуждайте приказы, не спорьте с местными командирами, не обещайте невозможного. И вернётесь ко всеобщему удовольствию.

С деньгами, как оказалось, всё хорошо. Базовые потребности нам закроют, начиная от нательного белья и заканчивая лекарствами. И капельку – на карманные расходы. Вдруг доктору захочется срочно купить сигарет или еды. Особо не разгуляешься: мало того, что суммы мизерные, так ещё и инфляция выше крыши.

И к хорошим новостям: никакого комиссара в пыльном шлеме над нами не будет. Скорее всего, дадут куратора из местных, чтобы помог общаться и показал, куда ходить не надо. Впрочем, от нас ждут не гулянок, а работы. Но вместе с тем руководство понимает: все на нервах, так что расслабиться можно, но в меру. Мы, как врачи, должны понимать.

А Бычков, как мы узнали, едет с нами. Предварительно отчаливаем в Одессу двадцать восьмого января. Подробности – ближе к дате отъезда.

Хорошо, что появилась определённость. Хотя кто их знает, может, кураторы испанского направления уже заразились от местных «маньяной»? Доживём, увидим.

И на работе – новая серия опытов, которую затеял Неговский. Очень ему стало интересно нарушение кислотно-щелочного баланса в момент клинической смерти. Спрашивается: зачем я об этом рассказывал? Вот теперь пожинаю плоды.

Аню я увидел в столовой аж пятого числа. Столкнулись в дверях. Улыбнулся, поздоровался. Только открыл рот, чтобы передать привет Фёдору и пойти дальше, как она схватила меня за локоть и потащила прочь от еды.

– Что ж ты за человек такой, Никита? Как можно вести себя так безответственно?

– Подожди, давай с этого места чуть подробнее. И вообще, наверное, я начало пропустил. Суть обвинений, медленно и коротко.

– Сашка. Ты её бросил. Закрутил голову и пропал.

– Погоди. Я отвёз её домой, практически до подъезда. Всё было хорошо. Мы попрощались и…

– Давай честно, Никита: она тебе понравилась?

– Да, но…

– Так почему ты не спросил у неё номер телефона? Не пригласил на свидание? Она мучится, ночей не спит.

– Так не предложила…

– Ты в своём уме, Никита? Девушка прощается с тобой и говорит: дорогой, вот мой номер телефона, позвони. И давай на свидание сходим. В кино, допустим, на «Семеро смелых». Мне не смешно. Короче, звонишь сюда и просишь прощения.

У меня в руке оказалась неровно оборванная половинка тетрадного листочка с буквой при пяти цифрах.

– Теперь мне можно сказать? Спасибо. Я говорил, что уезжаю в командировку? Когда вернусь – не знаю. Я и решил…

– Неправильно решил. Звони, Никита, я тебя очень прошу.

– Слушай, давай я сам буду решать, что…

– Нет. Потому что ты ей тоже понравился. Говорю тебе это по большому секрету. Не проболтайся.

* * *

Необязательные сведения

… на Таганку. Ульяновская улица – с 1991 года – Николоямская.

«Новый год я встретила одна…» – стихотворение Цветаева написала ровно за 20 лет до описываемых событий, 31 декабря 1917 года. Но ГГ таких подробностей не помнит.

…можно найти Кручёных, который давно стихов не пишет, зато торгует автографами. – Алексей Елисеевич Кручёных, автор знаменитого «дыр бул щыл», до конца жизни перебивался случайными заработками на почве букинистики. Несколько раз его обвиняли в подделке автографов Маяковского.

Глава 22

Я позвонил. Тут же, со служебного телефона. Нарушил инструкцию на табличке о запрете личных разговоров. Рухнула какая-то плотина внутри, когда я взял этот обрывок с номером телефона. И вовсе не сон с Лидочкой дал мне индульгенцию. Прекрасно понимаю, что видел только мешанину из собственных мыслей и желаний. Доктор Фрейд не даст соврать. Я просто махнул рукой на всё. В конце концов, я уже не Дима, а Никита. И нечего хоронить себя ради старой жизни. Хоть она никуда не делась из памяти. А вдруг я действительно паду на той единственной гражданской? И симпатичная пианистка расстроится, что даже не поцеловалась со мной ни разу. И я – тоже.

Институтские телефоны подключены к автоматической станции, так что за мной – только набор номера. На той стороне щёлкнуло, длинные гудки пошли. На третьем ответили.

– Алло, – произнёс мужской голос. – У аппарата.

– Здравствуйте. Можно пригласить Александру?

– Как вас представить?

– Никита.

– Наверное, у вас и фамилия есть? – не унимался собеседник.

– Давыдов, Никита Алексеевич, старший научный сотрудник института нейрохирургии, – выдал я ответ на этот и все предстоящие вопросы. – Только не говорите теперь, что Александры нет дома.

– Не скажу, Никита Алексеевич, – не скрывая иронии, ответил голос. – Сейчас приглашу.

Ходил он долго, наверное, минуту я оставался наедине с помехами на линии, и только после этого услышал:

– Алло, Никита, здравствуй.

– Привет. Как ты?

– Меня папа напугал, говорит, звонят из института нейрохирургии. А я понять не могу кто. Спрашиваю: Аня? А он говорит: нет, старший научный сотрудник Давыдов. Не сразу поняла, кто. Прости, заболтала тебя.

– Ты сейчас не учишься?

– У меня сессия, на занятия не хожу.

– Не хочешь встретиться? Часов в шесть. У твоего дома.

– Да, конечно.

* * *

До назначенного часа времени оставалось много, можно кое-что успеть сделать. Грех идти на первое свидание без подарка. Вкусы, по крайней мере, часть их, мне известны. Способы им потакать доступны. Я пошёл на второе за сегодня нарушение служебной дисциплины и поставил в известность непосредственного руководителя, что мне надо уйти пораньше.

– По какой причине? – спросил Володя.

– Личные обстоятельства.

– Свидание?

– Назовём это так.

– Хорошо. Сегодня разрешаю уйти в три. Но не надейся, что сможешь постоянно убегать.

– Конечно. Мог бы и не напоминать. К тому же завтра – выходной.

Я помчался на Кузнецкий мост. И удача улыбнулась мне почти сразу. С четвёртой попытки. Потому что сначала никто не хотел признаваться, что знает нужного мне человека. Посылали в букинистические лавки, «Международную книгу». Кстати, показал в правильную сторону сравнительно молодой продавец.

– Извините, вы не знаете, где найти Кручёных?

– Алексея Евсеевича? Да только что здесь видел. Посмотрите на углу Рождественки, он там часто бывает.

Ещё бы знать, как он выглядит. Сколько ему сейчас? Лет сорок или чуть больше? Высокий, низкий, тощий, толстый? И я решил спросить.

– Не знаю его в лицо. Посоветовали обратиться…

– Худощавый, рыжая кроличья шапка, длинное серое пальто.

На углу Рождественки народу было немного. Двое забулдыг решали, где добавить, но ни один из них под описание не подходил. Продавщица в ватнике мороженым торгует. Ну да, самое январское лакомство. Тоже не то. Ага, вот из подворотни вышел тощий, сутулый, в рыжей шапке.

– Извините, Алексей Евсеевич? – спросил я в паре шагов от него.

– Мы знакомы?

– Нет. Но я слышал, что вы собираете книги.

– Как и многие другие, молодой человек.

– Мне нужна Цветаева. Марина Ивановна.

Кручёных остановился, зачем-то посмотрел по сторонам.

– Не так громко, пожалуйста. Ну, допустим, я знаю Марину. Неплохой поэт. Да. Но её книги трудно найти.

– Понимаю. Готов компенсировать поиски.

– Надо подумать, поспрашивать, может, у кого-нибудь и есть.

– Алексей Евсеевич, давайте мы пропустим политесы и экивоки. Меня устроит «Ремесло» или «Вёрсты» с автографом. Или «После России», даже без авторских отметок.

– А вы знаток, оказывается.

– Спасибо за комплимент, но я так, по верхам. Мне на подарок хорошему человеку. Сегодня.

Он подумал, почесал нос рукой в синей варежке.

– «Вёрсты», первый выпуск, автограф. Сто двадцать рублей. Оплата вперёд.

– И где мне вас искать потом? Сто и деньги после получения.

– Хорошо. Есть списки стихов рукой Марины. Пятьдесят за лист. Интересует?

– Три за сто.

– Встретимся здесь через час. Устраивает?

* * *

Деньги были. До конца месяца хватит, если не обедать в «Метрополе» каждый день. К тому же я уезжаю на полное гособеспечение. Кстати, а что будет с институтской зарплатой? Или нам оформят отпуск за свой счёт? Дурья башка, сколько раз была возможность, а не спросил. И Неговский тоже молчит. Его семья, пока он по заграницам будет шастать, на какие шиши питаться собирается? Спрошу завтра. Вернее, седьмого, как на работу пойдём. Вдруг Володя уже знает, и только я остаюсь в неведении.

Я не стал ждать Кручёных на улице. Мёрзнуть не хотелось. Почитав минут пять «Правду», развешанную на стенде – издевательские новогодние поздравления первого числа, когда вся страна с утра пораньше двинулась на работу, целая поэма для вождя народов (так и написали) от Тбилисского горсовета, уравновешенная рассказиком Паустовского. Короче, как справедливо заметили в будущем: в «Известиях» нет правды, а в «Правде» – известий.

Ушёл в букинистический, там точно теплее. Лениво изучал книги на полках, но ни на чём не остановился. Предстоящая сделка с жуликоватым, как писали мемуаристы, собирателем рукописей, не давала сосредоточиться. Понять, зачем он подделывал автографы Маяковского, можно, при отсутствии стабильных заработков и не так раскорячишься. Успокаивает только, что Цветаева не пользуется таким спросом. Это как доллары: сотки подделывают часто, пятёрки – никогда. Смысла нет. Вот и с книгами так. Может, в шестидесятые кто и будет, но не сейчас.

Время я отслеживал по настенным часам в магазине. Надо бы купить свои – наручные или карманные, но всё никак не соберусь. Дома будильника хватает, по дороге на работу в метро вижу, а в лаборатории снова настенные. А престиж… Не часами измеряется, наверное.

На условленное место я вернулся точно в срок. Напрасно, как оказалось. Кручёных, как красна девица, опоздал как раз на те самые пятнадцать минут, которые даже отдел кадров может простить. Букинист ничего не сказал, мотнул головой, мол, давай за мной, и нырнул в ту же подворотню, на выходе из которой я его засёк. Остановился он у стены, куда падал свет от фонаря, который включился как по заказу.

– Вот, пожалуйста, как и договаривались, – сказал он.

Сразу же вытащил из-за пазухи папочку и продемонстрировал товар.

– Список стихотворения «Мне нравится», – огласил он, подавая первый лист.

Вроде всё в порядке, бумага дрянная, чуть не обёрточная, перо в паре мест споткнулось о заусенцы, красные чернила слегка выцвели. Слева четыре дырочки – следы прошивки. Возможно, страничка из рукописного сборника, одного из тех, которые Марина Ивановна сама изготавливала.

Следующим лотом оказался ещё один хит – «Вчера ещё в глаза глядел». Состояние – примерно такое же. Я сравнил отверстия – наверное, источник тот же, совпадают. А третий лист отличался. Бумага получше, не «верже», но и не откровенный хлам. «Никто ничего не отнял». Даже почерк немного другой, более аккуратный, что ли.

– Хорошо. Это я возьму. Книга?

– Деньги покажите сначала.

– Мы с вами кусок сала торгуем, что ли? Смотрите, – и я вытащил из кармана подготовленные две сотни. Пачка получилась внушительной, потому что набрал я её из десяток.

Кручёных достал из папки книжечку, совсем небольшую, размером с фотографию девять на двенадцать или чуть крупнее. На обложке алыми буквами «Вёрсты».

– Пожалуйста, автограф, как и было условлено.

Вдруг он оглянулся и быстро спрятал книгу за пазуху. Снова посмотрел назад, подождал и достал сборник.

– Давайте не задерживаться. Здесь неспокойно.

А что ж ты более тихое место не выбрал? Наверняка ведь знаешь все входы и выходы здесь, ведь с букинистами каждый день лясы точишь.

Я спрятал полученное в портфель, потом взял книгу и открыл. Автограф имеется, те самые две буквы, что и на рукописях, крупно, над оглавлением. Я даже пальцем по ним провёл.

– Интересно, – сказал я.

– Если вас устраивает, давайте деньги и будем расходиться, – поторопил меня Кручёных.

– Не буду спорить, – ответил я и снова достал пачку. – Один вопрос только.

Букинист чуть слышно вздохнул и кивнул:

– Слушаю.

– Алексей Евсеевич, вам в этом году лицо уже били? Или я сейчас, так сказать, открою сезон?

Только я это сказал, Кручёных вдруг шагнул назад и сгорбился, будто хотел стать меньше и незаметнее.

– Как вы смеете? – вяловато огрызнулся он и попытался схватить книжечку.

– Понимаю, пришёл покупатель, с виду наивный, спрашивает почти запрещёнку, почему бы не заработать лишнюю копейку. Да? – рявкнул я и сунул предмет спора в карман пальто.

– Что вы себе позволяете? – ещё тише ответил букинист и ещё сильнее втянул голову в воротник.

– Как же, просит издание с автографом. Небось, девчонку впечатлить. Только книжка есть, а надписи нет. И ты бежишь домой и рисуешь. Чернила не высохли, так спешил. Сначала запудрил мне мозги рукописями, потом это подсунул. Или надеялся, что я тебя за «дыр бул щыл» пожалею?

– Подождите, вы не так поняли. Я не…

– Молчи уже. На, полтинник за всё. Как легенде русской литературы. Бить не буду, я сегодня добрый.

* * *

Возиться с Кручёных не хотелось. Да и некогда. Если сейчас притопить по Солянке, то на место я должен прийти как раз вовремя. Надеюсь на это. «Вёрсты» я даже не стал перекладывать в портфель, так и оставил в кармане пальто.

Разогнался так, что на подходе к Ивановской горке слегка запыхался. А когда преодолел подъём, чуть затормозил, чтобы спина не взмокла. Только простыть ещё раз не хватало. Да и по времени вроде успеваю.

На Яузской, перед мостом, заскочил на почту, глянуть на часы. Без двадцати шесть, успеваю с небольшим запасом.

Но оказалось, что у Саши терпения чуть меньше, чем у меня. Несмотря на мороз, она уже стояла под уличным фонарём в своих несерьёзных ботиночках и изображала памятник ожидающим девушкам. Увидев меня, она пошла навстречу, из пятна тусклого света.

– Привет.

– Здравствуй, Никита. Как хорошо, что ты пришёл. Я тут просто немного замёрзла.

– Одета чуточку не по погоде?

– Красота требует жертв!

– Лучше бы ограничить жертвы мужским кошельком, а не здоровьем.

– Зовёшь меня в содержанки?

Я не выдержал и засмеялся.

– Представил тебя в моей комнате на Стромынке. Идеальное место, чтобы привезти содержанку.

– Конечно, я в шёлковом пеньюаре с общей кухни иду в комнату немного поиграть на фортепиано. Уместится, кстати?

– Только если выбросить кровать.

– Придётся спать на инструменте.

– Лучше под ним, потому что сверху можно упасть.

– А снизу – удариться головой.

И мы начали хохотать вдвоём.

– Саша, если мы здесь ещё немного постоим, то мне придётся нести твоё заледеневшее тело домой. Только из милосердия предлагаю пойти куда-нибудь, где тепло и кормят пирожными.

– На Кирова есть такое место, называется «Чай-Кофе». Рассказывают, что там тепло и вкусно кормят.

– Извини, а Кирова, это Мясницкая?

– Она самая.

– Пешком? Минут двадцать идти.

– Ерунда какая. Пойдём?

– Да. Я готов.

* * *

У меня точно здоровье будет о-го-го. За сегодняшний день я сколько тысяч шагов нарезал? Да двадцатку, наверное. Маркетинг в чистом виде, конечно, все помнят, откуда взялась пресловутая десятка как норма: просто рекламщикам нужна была красивая цифра. Исходя из этой логики, сельские почтальоны – верные кандидаты на вечную жизнь.

До «Чай-Кофе» мы домчались быстренько. Молодость на то и дана, чтобы расстояния не замечать. Внутри действительно было тепло. Пирожные тоже имелись. Кофе, правда, подавали на американский манер – непонятную бурду коричневого цвета наливали из бадьи посредством крантика. Сам не пью и другим не советую. А чай производили путём смешивания чифиря и горячей воды. Стаканы в подстаканниках, но не гранёные, а гладкие. Или классическую форму ещё не создали? Вроде как скульптор Вера Мухина придумала символ сурового советского пьянства, но когда – не помню.

Царила тут буфетчица, одна на весь зал в полтора десятка столов. И ещё уборщица, которая как раз протирала столик, смахивая крошки. Я не стал на неё смотреть: вдруг она разводит антисанитарию и трёт все поверхности той же тряпкой? Как гласит одна из важнейших медицинских аксиом: что глаза не видели, организму повредить не может.

Из пирожных предлагались эклеры, картошка, корзиночки с кремом, какая-то песочная фигня и слойки. Волевым решением я остановился на эклерах – при их употреблении шансов обсыпаться крошками чуть меньше. К тому же они мне просто больше нравятся. А от Саши я получил карт-бланш: «Что угодно на твой вкус».

Заказ приходилось забирать самостоятельно, но это же и избавляло от необходимости общаться с официанткой. Нет худа без добра. В ожидании я рассматривал дешёвенькие литографии с видами столицы на стенах. Качество – детская раскраска. Зато, может, дыры в обоях закрывают.

– Ничего себе, у нас пир, – сказала Саша, когда я притащил по два эклера на каждого. Ну, и чай, единственный плюс которого был в том, что он – горячий.

– Сама сказала, что я волен заказывать что угодно. Ешь, потом покажу кое-что. Тебе понравится.

– Почему не сейчас?

– Потому что смотреть это лучше с чистыми руками и без внешних помех.

– И как мне теперь изображать воспитанную девушку, откусывать маленькие кусочки и тщательно их пережёвывать?

– Считай это испытанием.

– Как я могла забыть, ты же привык ставить опыты на живых существах.

– Ага, я такой.

Саша не выдержала, съела всё первой, и чай допила торопливо. Но я ведь никуда не спешил. И мне досталось прекрасное зрелище изнывающей от нетерпения девушки.

– Хоть намекни, что там у тебя.

– Зачем? Через пару минут сама увидишь. А сейчас, как говорила моя бабушка, пусть тебе похочется.

– Ещё немного, и я начну считать тебя живодёром.

– Заметь, я ведь не тяну время. Просто ем. Совсем немного осталось.

Наконец, я сдвинул тарелочки и стаканы на край стола, вытер руки свежим платком, и после этого достал из портфеля папочку. А их неё – первый лист. Глянул мельком: «Никто ничего не отнял». Хорошее начало.

* * *

– Почитай, – протянул я листочек.

– Почерк тот же! Как ты нашёл?

– Автора я знал, где искать – тоже. Единственная просьба: не стоит распространяться, что эти стихи у тебя есть.

– Она…

– Сейчас во Франции, – тихо сказал я.

– Тогда понятно.

И Саша начала читать. Один раз, потом второй.

– Как же красиво, да? Целую вас через сотни разъединяющих вёрст. Какие чувства!

– К моменту написания она с адресатом уже рассталась. Нравится?

– Спрашиваешь!

– Тогда вот ещё.

Следующим оказалось «Вчера ещё в глаза глядел». После него Саша чуть не заплакала. По крайней мере, уголки глаз промокнула. Ну да, сейчас стихи выполняют роль рок-музыки – вызывают массовые проявления эмоций. Поэтому огромное число людей совершенно спокойно шпарят рифмованные строчки чуть не километрами и не считают это особым достижением.