Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Не Гамлет

Пролог

Нет! Я не Гамлет и не мог им стать;

Я из друзей и слуг его, я тот,

Кто репликой интригу подтолкнет,

Подаст совет, повсюду тут как тут.

Т. С. Элиот «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока»

* * *

Сигнал будильника в телефоне мерзко начал напоминать о необходимости вставать и ехать в институт. Я протянул руку, но источник звука не нащупал. Пришлось открыть глаза. Оказалось, я был рядом с целью, не хватило жалких десяти сантиметров. А ведь сам вчера положил его туда. Именно чтобы так утром случилось. Обижаться можно только на себя.

– Дима, совесть иметь надо, – сонно проворчала жена. – Дай поспать спокойно.

И сразу засопела, всем проснувшимся на зависть.

Я нащупал ногами тапочки и пошёл в туалет. Утренний ритуал начался. Всё выверено до минуты. Заминка произошла на кухне. Кофемашина сначала выдала полный набор капризов: «Очистите поддон», «Засыпьте зёрна» и «Долейте воду», а потом вместо кофе заскрипела и замолчала, выдав запах жжёной изоляции. Ладно, перейдём к плану Б. Чайник, кипяток, растворимая дрянь. Пока коричневая жижа остывала, я оделся. Соорудить бутерброд – секундное дело. Для этого продаются нарезки. Я откусил, начал жевать и почувствовал, как пломба пошла путешествовать куда-то вместе с хлебом. Да что же за день такой! От неожиданности я дёрнул рукой, в которой держал чашку, и кофе вырвался на волю, обильно заливая рубашку.

Самое обидное, что запасной глаженой не было. Лида вчера предлагала погладить, но я отказался. Ладно, доеду до работы в мятой, там специалисты найдутся.

Вернулся в спальню, открыл шкаф, потянулся за вешалкой и ударился ногой об уголок дверцы. Ясен пень, я зашипел от боли.

– Дима, какого? – проворчала жена. – Я в отпуске. Зачем ты меня будишь?

– Извини, Лидуся, – я наклонился и поцеловал её в щёку. – Побежал.

* * *

В месте повреждённой при ударе стенки мелкой вены немедленно запустился каскад коагуляции. Обычная, миллионы раз отработанная организмом реакция. Всё произошло быстро и заняло несколько десятков секунд.

* * *

Вот кто так паркуется? Какой-то гад на своей ушатанной «Гранте» оставил мне для влезания за руль щёлочку, в которую пролезет разве что кошка. Пришлось показывать чудеса акробатики, забираясь через пассажирское кресло. Когда я уселся за руль, возможное опоздание составляло минут десять.

Я нажал педаль тормоза, вдавил кнопку запуска, и… Стартёр бодро закрутился, но двигатель крутнул коленвал, попытавшись изобразить электродрель на последнем издыхании, и затих. На приборке – пусто. Бортовой компьютер выдал издевательское: «Система трансмиссии: продолжение движения возможно», а секунд через пять потух.

Мастер на сервисе взял трубку с третьего раза.

– Здравствуйте, Дмитрий Григорьевич. Прошу прощения, что только сейчас ответил. Что-то случилось?

– Нет, блин, доброго утра решил пожелать! Извини, что-то день не задался. Машина не заводится. Стартёр вертится, на приборке ни хрена не светится.

– Скорее всего, мозги отказали, – немного подумав, сказал мастер. – У седьмой серии бывает. Точный ответ после диагностики. Машина где сейчас?

– Возле дома.

– Я пришлю эвакуатор, потом отзвонюсь.

– Надолго это?

– Не знаю. Может, сегодня отдадим, может, дольше придётся. Я, Дмитрий Григорьевич, как и вы, по телефону диагнозы не ставлю.

– Ладно, жду звонка.

И я принялся выбираться через пассажирское сиденье.

* * *

Просвет мелкой вены, извитой от варикоза, тромб закрыл полностью. В обычных обстоятельствах он бы так и остался маленьким синячком на тыле стопы. Но повторный удар почти по тому же месту, хоть и гораздо более слабый, в смеси с турбулентным кровотоком, оторвал тромбик и пустил его в плавание по подкожной вене. Задерживаясь в клапанах, он неспешно пробирался вверх.

* * *

Такси приехало через двенадцать, блин, долгих минут. Всё это время я смотрел на экране телефона, как водила, будто нарочно, собирал все светофоры.

Опоздание уже получалось безобразно большим. Пришлось звонить начальству. У меня его мало, но предупреждать о форс-мажоре всё равно надо.

– Николай Аркадьевич? Утро. Слушай, я задержусь немного. Тачка сдохла, пришлось такси вызывать.

– Хорошо, что позвонил. Как приедешь, давай ко мне. Разговор есть.

И бросил трубку.

Для вручения наград так не зовут. Это гадость какую-нибудь всучить спешат. Ладно, пришла беда – отворяй ворота.

Такси, несмотря на категорию «Комфорт», было так себе. На грани. Ещё и водила решил меня порадовать с утра родными мелодиями. Мне и автохтонные певуны удовольствия мало доставляют, а уж среднеазиатские – и подавно.

– Музыку выключи, – буркнул я.

– Да, извините.

Дорогу на работу я решил испортить чтением новостей. Прилетело, полетело в ответ, наши сказали, те ответили, санкции, биткоин куда-то стремится. В пятницу НИИ общей реаниматологии имени Неговского исполняется сорок лет. Офигеть. А я ведь там начинал, как раз в восемьдесят пятом. Надо поздравить. Не забыть бы только.

* * *

Тромб надолго завис перед бедренной веной. Просто скорость кровотока в расширенной подкожной была намного ниже. Но когда нога разогнулась, он скользнул дальше и продолжил путешествие вверх – прямо к нижней полой вене, без остановок.

* * *

– Дима, надо съездить на конференцию. Два дня, Смоленск. Выступишь с обычными докладами – и свободен.

Начальник сидел в своём кресле и курил трубку. Наверное, думает, что так выглядит умнее. На самом деле видок у него при этом – как у конченого засранца. Но это не моё дело. Членкорам уже можно нести почти любую дичь. Им до небожителей один шажок остаётся. Но мне и в профессорах хорошо. Комфорта примерно столько же, зато политики намного меньше.

– Не поеду. Пусть Гаврилов прокатится. Я в отпуске с понедельника. Опять гостиница и фуршет. Во где у меня эта радость стоит, – показал я на горло. – Дай отдохнуть.

– Дима, спонсоры просили тебя. Я всё прекрасно понимаю, но будешь кобениться – денег не дадут. Потерпишь ещё один фуршет. Не умрёшь. Давай, оформляй командировку.

– Тебе не кажется, что скоро спонсоры начнут рассказывать, когда сортир посетить можно?

– Если заплатят больше, я послушаю. Дима, не мне тебе рассказывать, что иногда приходится делать не очень приятные вещи. Чтобы потом жилось лучше.

Тут бы спросить, почему спонсоры тогда зажали деньги на лекарства. Только зачем? У начальника тоже своё кладбище. И оно побольше моего.

– У меня машина сломалась. Мне что, на поезде ехать? – трепыхнулся я напоследок.

– Возьми мою, – щедро предложил начальник. – Пока вернёшься, твою починят, – он задумчиво пыхнул вонючим дымом и начал выбивать трубку. – Но и на поезде четыре часа потерпеть можно.

– Сам знаешь, как я эти паровозы ненавижу. Ладно, разберёмся. Будешь должен, – вздохнул я. – А мне к стоматологу надо срочно.

* * *

Пройдя нижнюю полую вену, тромб без остановок попал в правое предсердие. У трёхстворчатого клапана попал в турбулентность и застрял между гребенчатыми мышцами на межпредсердной перегородке.

* * *

Когда долго катаешься по конференциям и съездам, начинаешь понимать рок-звёзд, которые путают города. Везде плюс-минус всё одинаково. Организаторы, гостиница, выступления, похожие вопросы, молодые ординаторы, пытающиеся навести мосты. Кофе-брейки и фуршеты с едой, которую, кажется, выпускают в одном и том же месте.

Кровать в гостинице была ужасно неудобной, и я долго пытался найти позу, в которой мог бы уснуть. В итоге утром опять чувствовал себя как варёный. Пора в отпуск, ну их в болото, всех этих спонсоров, организаторов, членкоров, автосервис, аспирантов… Хотя, последних можно оставить. Люди, добровольно записывающиеся в рабство, иногда годятся.

Завтрак в этой гостинице оказался вполне пристойным. Даже яичницу сделали правильную, как я люблю – чтобы желток прожарился не полностью, но не растекался. Жизнь иногда делает приятные сюрпризы.

А иногда – не очень. На повороте водитель не заметил выбоины, и машину ощутимо тряхнуло.

* * *

Тромб отнесло к овальной ямке, посередине которой сохранилось крохотное отверстие овального окна. Толчок протиснул сгусток в левое предсердие, откуда через митральный клапан его вынесло в левый желудочек, и без остановок – в аорту.

* * *

Ассистент традиционно оказался тормозом. Сначала долго тыкал куда-то микрофон, а потом застрял с проектором. Модератор объявил программу конференции, которую я даже не попытался запомнить. Основной доклад – мой. Дождался перечисления регалий и пошёл к трибуне.

– Здравствуйте, дорогие коллеги и уважаемые гости. Пока наш помощник ищет возможность показать вам слайд с моим именем, я ещё раз представлюсь. Меня зовут Дмитрий Григорьевич А…

* * *

Из дуги аорты тромб вынесло в подключичную артерию, а оттуда – в позвоночную. Он завис на мгновение, когда сердце расслабилось, а потом двинулся к стволу мозга, лишь чуть сбавив скорость.

* * *

Фамилию я так и не успел произнести. Внезапно закружилась голова, в глазах всё поплыло и задвоилось, накатила тошнота. Я понял, что не могу ничего сказать. Попытался схватиться за край кафедры, но рука решила жить отдельно от моего угасающего сознания. Уже падая, я успел подумать: «Стволовой инсульт? Прости, господи, за…».

Глава 1

Как же мне хреново! Голова кружится, тошнит, во рту горечь от рвоты. Да я себя так отвратительно после обильных пьянок не чувствовал!

Ладно, я потерял сознание на конференции. Значит, не ствол. Откачали. Иначе меня бы здесь не было.

Правда, запах не больничный. Каким-то сараем воняет, что ли. Или казармой. И почему нет кислорода? Меня не интубировали? Ладно, но канюли я тоже не чувствую. И не шумит ничего. Нет привычных звуков гудения монитора. Не в реанимации? Ладно, хрен с ней, неврология, наверное. Но уж койку могли бы и получше…

Я попытался открыть глаза, и новый приступ головокружения последовал сразу. Пришлось отложить разглядывание окрестностей. Что-то у меня с руками не то. Правую почти отлежал. Но стоило мне повернуть голову, как стало ещё хуже. А ведь пару секунд назад казалось, что это уже край. Транзиторная ишемия после потери сознания? Но почему даже не капают ничего? Что за больничка такая? Музей земской медицины? Где персонал?

Совсем рядом, за дверью, наверное, послышались голоса.

– Привет, Юзик. Как ты, устроился?

– Да, расслабиться не дают. Сразу в работу включился. А у вас как?

– Нормально. Вот, зашёл к Давыдову, он обещал журнал занести.

– Ладно, Володя, пойду я. Бывай.

И через секунду тот, который отзывался на Юзика, спросил чуть издалека:

– Неговский, а ты не обратил внимания, почту на вахту принесли?

* * *

Фамилия ударила сильнее головокружения. Надо же.

Дверь противно скрипнула. Я даже не пытался открыть глаза – хватило одного раза.

– Ты чего разлёгся, Никита? Обещал журнал вернуть, помнишь? Я сам эту статью не читал, кстати. Выпивали вчера, что ли?

Странный врач. Какой журнал? И это вместо лечения. И почему я – Никита? Перепутал пациентов?

– Где?.. – прошептал я. – Что произошло?

– Что? – удивлённо спросил вошедший. – Вроде спиртным не пахнет. Ты заболел? Давай-ка посмотрю.

Он подошёл ко мне и оттянул веко. Левое, верхнее. Изображение получилось мутным из-за набежавшей слёзы. Да ещё и двоилось вдобавок ко всему. Но я увидел: за склонённым надо мной молодым человеком что угодно, только не больничная палата!

* * *

А ещё лицо. Он выглядел так, будто с портрета молодого Неговского сошёл. В принципе, дедушка реаниматологии за свою жизнь мало изменился внешне – разве что залысины стали побольше, да выражение лица приобрело печать лёгкого раздражения. А этот – ну, будто со старой фотографии взяли. Одет в какой-то поношенный синий плащ. И на рукаве капли незасохшей грязи!

– Никита, ты точно не пил ничего?

– Не-е-ет, – промычал я.

Почему он называет меня этим странным именем, да ещё и тыкает?

Взгляд чуть прояснился, и я снова обратил внимание на облупленные стены и одежду, висящую на гвоздях. Мой гость подтащил табурет, причём сделал это привычным жестом. И достал карманные часы! На цепочке! Старые, потёртые, с глубокой царапиной. Щёлкнула крышечка, и он схватил моё запястье холодными пальцами.

Потом снова оттянул мне веки, дёрнул голову, поворачивая к свету. Опять накатило головокружение.

– Пульс восемьдесят четыре, терпимо, хорошего наполнения. Зрачки одинаковые, реакция на свет…

– Володя, – прошептал я. – Я встать не могу. Дай воды немного… рот прополоскать.

Он только сейчас посмотрел на пол.

– Да тебя вырвало, и не раз. А я и не заметил. Сейчас уберу. Да, вода.

И скоро мне в губы упёрся край глиняной кружки. Я глотнул немного, только во рту освежить. Лучше потерплю.

– Спасибо.

– Слушай, ты лежи пока, я Машу попрошу, она позже подойдёт. А я с Наткой дома посижу. Жена всяко лучше управится. Хорошо? Журнал я заберу, если ты не против.

* * *

Вариант первый: у меня галлюцинации после ишемии. Отсюда и головокружение. Мозг просто подхватил воспоминания о работе, выдал такую картинку. Весьма правдоподобную, кстати. Но этот Володя меня трогал! Двигал мою голову! Онейроид? Делирий? Надо было попытаться прочитать текст в журнале.

Может, это розыгрыш? Организаторы решили сляпать для выздоравливающего высокого гостя спектакль? Я чуточку приоткрыл глаза и поднял левую кисть. Нет, всё же онейроид. У меня даже ногтевые пластинки не такой формы. И пальцы эти от худого человека.

Это пройдёт? Или сейчас меня сплавят в психбольницу? Помурыжат немного до стабилизации, да и отправят в столицу. В какой-нибудь стационар попристойнее.

Да нет же! Какой, нахрен, онейроид? Вон, из коридора вполне ясно слышатся голоса, отчётливо произносят связные фразы. Комната стабильна, не меняется. Даже запахи керосина и подгоревшей картошки никуда не делись. Плюс сдохшая от сырости тряпка где-то недалеко. Слишком статично всё для галлюцинаций. Впрочем, я не специалист. Да и когда я последний раз смену в блоке дежурил? В прошлом столетии? То-то же.

* * *

Я всё-таки уснул. Мозг отключился от непонятного самым доступным способом. Подождать, а там, может, и разъяснится всё.

Разбудил меня скрип двери и цоканье каблучков по деревянному полу.

– Здравствуй, Никита, – услышал я женский голос. Обычный, совсем не примечательный. И поздоровалась вошедшая, будто извиняясь: тихо и робко.

Я открыл глаза. Молодая, лет двадцать пять, не больше. Симпатичная. Росточку среднего, плащик серенький, пояском подвязанный, береточка белая на гладко зачёсанных тёмно-каштановых волосах, сзади, наверное, собранных в пучок. Из косметики – немного помады. Маша, так назвал её Неговский. Больше некому.

– Привет, – тихо ответил я и снова закрыл глаза.

– Володя, конечно, невозможный человек, – сказала девушка сквозь шелест снимаемого плаща. – Хоть бы убрал немного. Покормить не догадался? Прибежал, говорит, сходи к Никите, он заболел. А сам в свои бумаги полез. Где тут тряпка? Ага, есть. Я сейчас.

Громыхнуло железо. Наверное, ведро. Дверь она закрывать не стала, и общажная смесь запахов пригоревшей картошки, тухлых тряпок и керосина хлынула в мой нос с новой силой. И лизол. Какая древность, им ещё пользуются?

Наверное, сон пошёл на пользу. По крайней мере, сейчас голова кружилась совсем немного. Если не шевелиться. И глаза открывались безболезненно.

Маша вернулась скоро. Поставила на пол ведро с водой, вытащила из него тряпку, отжала немного, а потом бросила у кровати.

– Засохло всё, пусть отмокнет. Ты отравился, Никита? Бледный совсем, как покойник.

– Нет. Это от головы, – снова ответил я. – Пройдёт.

– Я бульон принесла, давай, попей, пока тёплый. Вот, в полотенце завернула.

Она завозилась за моей головой, в той части комнаты, которую я ещё не видел.

– Потом. Сейчас, боюсь, не удержится. Вы мне воды дайте немного. Пожалуйста, – добавил я.

– Какой-то ты странный, Никита. Разговариваешь, будто мы совсем не знакомы. Сейчас напою тебя.

И она тут же поднесла кружку, чуть приподняв мою голову свободной рукой – неожиданно приятной, мягкой и тёплой.

– Давай, осторожно, чтобы не облиться. А то придётся лежать на мокрой простыне.

Я глотнул раз, второй. Потом остановился, хотя вода впитывалась ещё в пищеводе, не долетая до желудка.

– Спасибо. Слушай, а что в мире творится? А то лежу тут…

Я таким нехитрым приёмом хотел сориентироваться во времени. А получился совсем козырный заход.

– Так вот же, газета лежит, «Известия». Дать почитать?

– Свежая?

– Нет, позавчерашняя. За двадцатое число. Кстати, это же наша! Вот, написано «Нег» и номер дома. Почтальон отмечает. Володя сказал, что потерял.

– Наверное, оставил, когда приходил. Почитаешь? Мне легче с закрытыми глазами.

– Сейчас.

Маша пододвинула табурет, села и зашелестела газетой.

– Так, ну, тут на первой странице, как всегда – двадцатой годовщине наш ударный труд. Дальше… Ага, станция «Северный полюс» готова к старту. Подготовка к беспосадочному перелёту в Америку… Вот интересное, об испанской войне, секундочку.

Я дальше уже не слушал. Потому что ясно видел первую страницу газеты «Известия». Номер сто восемнадцать за двадцатое мая тридцать седьмого года. И там действительно рапортовали о подготовке к юбилею Октября.

Сторонний участник воспроизвёл то же, что вижу я сам. Значит, гипотеза с галлюцинацией отпадает.

* * *

Я умираю. Мой мозг в последние секунды создал эту симуляцию жизни, поместив меня в тело Никиты, живущего в тридцать седьмом году. Взял знакомые имена, и мне кажется, что я – это он, молодой, худощавый. Других предположений у меня нет. Сказки про матрицу и прочую хрень из кино оставим восторженным молодым людям, которые научились не замечать противоречий в теории.

Сколько мне осталось? Да какая разница! Рассказы о светящихся коридорах и прочий фольклор говорят, что время – штука тягучая. К чему рассуждать об этом? Надо жить. Изменились условия – хрен с ними. Оттянемся на полную катушку. Неговский только начал работать. Кто во всём мире лучше меня знает реаниматологию на текущую дату? Никто. Какие критерии регистрации смерти используют? Зеркальце и воткнутый в сердце флажок? Если это действительно тридцать седьмой, Нобелевскую премию можно было бы заказать заранее! Вот только… А надо оно мне? Жизнь в удовольствие никак не вяжется с научной карьерой. Это скольких же гадов придётся в дёсны целовать для достижения целей? Я знаю – гораздо больше, чем можно себе представить. Простым научным сотрудником проживу куда счастливее. Ладно, старшим.

И тут пришло воспоминание, которое я до этого, наверное, старательно глушил. Мои. Лида, Варя, Сашка. Что с ними будет? Смерти не надо бояться, сначала нет её, а потом нет меня. Слабое утешение. И мне захотелось один разочек, последний, прикоснуться к ним, обнять, заглянуть в глаза. Сказать какие-то слова. Любые, лишь бы услышали. Нет. «Выйдя вон, плакал горько».

* * *

Маша закончила политинформацию и бросила газету на стол за моей головой.

– Оставь себе. Я уже всё прочитала, а заворачивать у нас есть во что. Пожалуй, отмокло, – сказала она, двинув ногой тряпку. – Сейчас протру.

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как она, подоткнув подол, начала протирать полы. Юбка задралась так высоко, что я увидел мелькнувшую прямо перед моим лицом резинку от чулка. Впрочем, слабость была такой жестокой, что я даже не подумал о возможных нормах приличия.

– Слушай, а ты не рассказывал, почему из Харькова решил уехать? – Маша продолжила разговор, отжимая в очередной раз тряпку в ведро. – Там же у Даниила Евсеевича перспективы, сам рассказывал, когда Володя приводил тебя к нам в гости.

Я пару секунд завис, сопоставляя имя и отчество, довольно знакомые, и город. Потом будто увидел потёртую обложку учебника патологической физиологии и фамилию автора.

– Мы с Альперном не сошлись во взглядах на одно место из блаженного Августина.

– Ха-ха, представляешь, я совсем недавно перечитывала Дюма. Очень смешно.

– Просто не захотелось лет до пятидесяти носить за мэтром портфель на лекции и ждать, что он потом отпустит на вольные хлеба. Тянет одеяло на себя, ничего сделать не даёт без своего ведома.

Я плёл отговорки без участия коры головного мозга. Большинство руководителей научных школ так себя и ведут. Вряд ли Альперн был исключением.

– Ничего, зато Володя ещё молодой и портфель носит сам. Думаю, вы сработаетесь.

– Так он ещё даже не кандидат. Вот станет профессором, тогда и адъютант появится, и студенток третьего курса отгонять придётся.

– А вот сейчас не смешно было, – Маша распрямила спину и попыталась сдуть в сторону выбившуюся прядь волос, лезшую в глаз.

– Извини. Действительно, не очень хорошая шутка. Спасибо, что поухаживала за мной.

– Ерунда, мне не трудно. Кстати, у тебя будильник есть? Не проспишь завтра? Володя говорил, будете какой-то новый эксперимент ставить. Ой, а ты… сможешь?

– Думаю, да, – ответил я. – Разве что для страховки… Попроси мужа, пусть зайдёт за мной.

* * *

Чтобы так гладко всё прошло… Даже не верится. Пришла эта Маша и рассказала важные детали моей биографии. Занимался патфизо у Альперна, переехал в Москву, работаю у Неговского. Остальное постараюсь придумать.

Я сел, нашёл взглядом домашние туфли, стоявшие чуть в стороне. Наверняка Маша сдвинула, когда убиралась. Встал, схватившись за спинку кровати, потом обулся. Голова закружилась сильнее, но я постарался не обращать на это внимание. Не падаю – и ладно. Посмотрел по сторонам. Обстановочка спартанская. Даже шкафа нет. Вещи частично висят на гвоздях, а ещё – лежат в чемодане, обитающем в углу. Вон, воротничок рубашки торчит.

Но не это главное. Мне надо в туалет. И срочно. Ладно, плевать на головокружение. Дойду. Найду по запаху. Я же в какой-то общаге. Значит, всё рядом.

Дверь была выкрашена синей краской, того самого противного казённого оттенка, от которого голова болеть начинает просто так. Правда, случилось это довольно давно. Снаружи небрежно намазюканный белой краской номер – триста двадцать.

Кто-то шёл по длинному коридору навстречу, но я не смотрел, сосредоточившись на стене, за которую я держался, чтобы не упасть. Подумают, что пьяный? Вот уж что меня меньше всего беспокоит. Я уже достиг того возраста, когда понимаешь, что на самом деле о тебе никто не думает.

Уборная нашлась дверей через десять, у выхода на лестницу. И тоже всё скромненько – четыре чаши Генуя в рядок, без перегородок, бачки под потолком. На полу – обрывки газет, которые местные используют вместо пипифакса. Даже руки помыть негде. Я упёрся рукой в стену, расстегнул брюки и сделал своё дело. На душе легче стало. Ничего, освоюсь, дайте время. Найду и умывальник, и кухню. Это всё мелочи. Детали. А пока надо поискать документы Никиты. Вернее, мои. Посмотреть, кто же я такой.

* * *

Слабость. Вот что беспокоило меня, когда я наконец-то вернулся в комнату триста двадцать. Трясущимися руками я взял баночку с еле тёплым бульоном и выпил его, закусывая краюхой чёрствого серого хлеба. И только после этого начал обыск. Хотя, если честно, мест для выяснения, чем владел Никита, было не очень много.

В чемодане, который я счёл главным хранилищем, не было почти ничего. Две пары кальсон, заношенных до сеточки в паху, штук пять синих сатиновых трусов, носки с подтяжками, белая рубаха, с начинающейся бахромой на манжетах и опасно прохудившимся сгибом воротничка, и её сестра серого цвета, столь же сильно уставшая от жизни. А часть чемодана занимала кучка грязной одежды. Тоже негусто.

На гвоздях в углу комнаты висели брюки, не очень хорошо выглаженные. Низ бы истрепался, но подшитая тесёмка предохранила их от этого. В карманах – расчёска с несколькими потерянными зубьями, да мелочь. Тридцать две копейки. Похоже, вопрос «Куда девать деньги?» для меня не актуален. Оставались пиджак и рубаха, висящие на самодельных плечиках из проволоки.

В рубашке, желтоватой от старости, с пристёгивающимся воротником и манжетами, даже карманов не было. А пиджак принёс добычу. Во-первых, свёрнутый галстук. Такое себе, дешевенький и не очень чистый. Может, даже видевший не одного владельца. Во-вторых – портмоне. Натуральной кожи, почти новое. В кармашках – не густо. Тридцать пять рублей. Незнаком с нынешними ценами и обязательными тратами, но подозреваю, что это – слёзы. В-третьих – паспорт. Немного потёртая серая книжица с чёрным советским гербом. Ну, здравствуй, Никита Алексеевич Давыдов, шестнадцатого октября девятьсот двенадцатого, город Полтава, русский, служащий. Двадцать пять лет. Всё только начинается. Фотографии нет, зато написано, что не женат и прочерк в графе «Отношение к прохождению воинской службы». Место работы: сначала Харьковский мед, уволен в марте тридцать седьмого, сейчас – Центральный нейрохирургический институт. Прописка – Стромынка, тридцать два.

Сунул паспорт назад, в карман. Ага, вот ещё чемодан, под столом. Закрыт и обмотан верёвкой. Еле открыл. Мог бы и не тратить сил. Зимние вещи. Наверняка той же породы, что и остальное. Да ещё под кроватью парусиновые туфли. Писк моды для нищих. Чем их хоть белили? Мелом или зубным порошком?

Кстати, а вот и мыльно-рыльные принадлежности. Умывальник серии «дачный простой». Зубная щётка, уже порядком растрёпанная, из натуральных материалов, коробочка зубного порошка, безопасная бритва, помазок с облупленной ручкой, стаканчик, в котором, наверное, надо взбивать мыльный порошок. Обмылок. Вафельное полотенце.

Долго же я оттягивал этот момент. Взял зеркальце, протёр углом полотенца. Подождал немного и заглянул. Обычный парень, тощий, волосы тёмно-русые. Щетина не очень густая, дня два. Губы тонковаты, нос с горбинкой. Зато ресницы густые. И глаза светло-серые с зеленцой. Уши торчат слегка. Не супермен. Терпимо.

* * *

Необязательные сведения

Неговский Владимир Александрович – отец-основатель реаниматологии. Стал академиком, дожил до 2003 года. Маша – его жена, Мария Васильевна.

Альперн Даниил Евсеевич – харьковский патофизиолог, автор учебника, которым мучили студентов-медиков долгие годы.

Темы 118 номера «Известий» соответствуют реальным.

Онейроид? Делирий? – ГГ перебирает различные состояния, сопровождающиеся галлюцинациями. Один из способов проверки – попросить участника событий прочитать текст, он проходит.

«Выйдя вон, плакал горько» – ГГ цитирует Евангелие, историю с отречением апостола Петра.