Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Необязательные сведения

ОСОАВИАХИМ – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству, потом ставшее ДОСААФ. И десятка на него – не предел, могли содрать и побольше.

…здания, где в моё время находился угрозыск, не было… старый двухэтажный особняк… с боковыми флигелями – современное здание МУР в неповторимом архитектурном стиле «сталинский ампир» на месте бывших жандармских казарм было построено после войны.

Все, кому не повезло в жизни встретиться с Тухачевским, многословно каялись… – Маршала расстреляли 12 июня 1937 года.

… семь из двенадцати томов Джека Лондона – издание осуществлялось в 1925−27 годах. Перевод не очень качественный, но, вроде как, первая попытка издать всего Лондона на русском.

… магазина «Мюр и Мерилиз» – ЦУМ, с 1933 года уже так назывался. До того – «Мосторг» с 1922 года.

Глава 11

Когда я ждал этого письма, то немного боялся. Чужая жизнь – дело неизведанное. Кто знает, какие там у матери с сыном были знаки и словечки? Но сейчас понял: тревога была связана с растерянностью и неопределённостью первого дня. Теперь вижу, что всё написано по шаблону, надо просто соблюдать очерёдность предложений. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его. Желательно без эмоций.

Но письмо от матери Никиты я всё равно прочитал ещё раз. И даже перевернул, проверяя, не появился ли там какой-нибудь постскриптум. Конечно, нет. Сухие строчки, скрывающие материнскую любовь. Ни слова о том, почему была вынуждена уехать с насиженного места. Устроилась – и всё тут. Подробности – телепатическим сигналом.

Ответ сложился быстро. Я будто переписывал его, не задумываясь, из пособия «Письма сына родителям. Издание третье, дополненное и исправленное». Был рад получить весточку. Жаль, что передаточное звено отнеслось к своим обязанностям так наплевательски. У меня всё хорошо, лучше не бывает. Здоровье не подводит. Работаю, зарплата пристойная, начальник мне благоволит, а вышестоящий – так и вовсе почти любит. Соседей нет, новые штаны куплю вскорости. Не голодаю, семейных планов не строю. Если нужны деньги – сообщи, переведу сколько надо. Обнимаю, люблю.

Письмо даже перечитывать не стал, согнул листик пополам, потом сбоку ещё немного, чтобы тетрадная страница влезла по ширине. Написал адрес на конверте, заклеил. Сунул в портфель и постарался забыть. Утром брошу в почтовый ящик по дороге на работу.

Чтобы не размышлять о том, прочтёт ли мать что-нибудь между строк, ухватился за глупость. Я решил посчитать, сколько это – рубль за слово. Пришлось даже в столбик умножать. Нижний предел скорости речи лектора – примерно сто двадцать слов в минуту. За два академических часа – почти одиннадцать тысяч. Округлим до десяти за счёт показа таблиц и вводной части. Вопрос: есть сейчас в Советском Союзе специалисты, которым платят десять тысяч за лекцию? Вряд ли даже академику Павлову при жизни могли предложить такую ставку. Детская мечта так и останется несбывшейся. Но звучит красиво. О таком вспоминают, когда застолье переходит в стадию мемуаров и баек.

* * *

Доцент Кабаков наконец-то появился. Всё ему что-то мешало – то болел, то по основной работе был занят. Но вот – узрели кардиолога, да ещё и специалиста по ЭКГ.

Утром, когда мы с Неговским подходили к лаборатории, нас догнал мужчина с внешностью сумасшедшего учёного: крючковатый нос, залысины на лбу, взъерошенная пышная шевелюра и горящий взгляд.

– Здравствуйте. Кто из вас Неговский?

– Я, – отозвался Володя. – А вы?

– Кабаков, Исаак Борисович, – протянул он руку. – Что тут у вас за опыты такие, что без меня не обойтись?

– Давайте покажем. Вот, Никита Давыдов, наверное, лучше других сможет это сделать.

Гость только сейчас решил обратить на меня внимание. Протянул руку, ещё раз представился, будто я его не слышал несколькими секундами раньше.

– Начнём там, – кивнул я на дверь в лабораторию. – Кое-что лучше увидеть, раз вы заведуете кабинетом электрокардиографии.

Результат ручного усовершенствования продукта американских промышленников вверг нашего гостя в прострацию. Он долго доводил степень беспорядка в причёске до максимума, потом почти простонал:

– Как же я сам до такого не додумался?

Я попытался утешить его:

– Всё пока несовершенно. Точность снижается, да и надёжность так себе. До массового применения очень далеко. В таком виде годится исключительно для экспериментов. Раньше был осциллограф…

– И до этого не додумался!

– Не стоит расстраиваться, тот вариант тоже только для исследований. Аппаратуры нужной нет. Или есть, но дорого и не достать. Золотая кардиограмма получается.

– Вы используете только три отведения? Читали работу Уилсона о «безразличных электродах»? Если соединить провода через резисторы… Ладно, не к спеху. Расскажите о сути эксперимента.

Через десять минут этот странноватый семит был наш с потрохами. Он знал об ЭКГ всё. Только собрать в кучу не мог. Впрочем, как и все остальные специалисты, сколько бы их ни существовало в мире. А уж когда на бумаге пошла настоящая фибрилляция, Кабаков вообще замолчал.

* * *

Теперь, когда все участники собрались вместе, можно было начинать то, ради чего всё и затевалось.

Дефибрилляция. Наш шаг вперёд. Стоит поблагодарить Неговского: никаких пафосных речей насчёт нового слова и возможного научного прорыва не прозвучало. Он просто объявил начало очередной серии.

Правильно, в общем. Потому что первые пятнадцать попыток закончились пшиком. Стимуляция, ведущая к фибрилляции, разряд – а за ним асистолия. И так раз за разом. Понятное дело, тут вопрос подбора силы воздействия и везения.

Вроде и объявлялось буднично, что эксперимент номер такой-то закончен с результатом «ничего не вышло», но было видно: все ждут. Я ничего не говорил, потому что про крысиную дефибрилляцию мало что помнил. Ну, и легенда о сотне с лишним попыток создания красного стрептоцида сидела в памяти. Если мы знаем, как должно закончиться, значит, надо продолжать.

Вроде собирались на сегодня шабашить, но кто-то сказал, что относить последнюю крысу назад в виварий – плохая примета. Володя подумал секунду, а потом скомандовал: «Давайте».

Самец, старый, со сколотым правым верхним резцом. Его зафиксировали, потом Белоусов объявил для протокола номер и время. Доступ получили быстро: что там резать, ножниц достаточно. Ещё одна фиксация хронометража и параметров разряда. Пошла фибрилляция, поползла лента. Ужасненько, конечно, наводка сильная. Разряд, и…

– Отмечаю самостоятельный ритм сердца. Синусовый, единичные желудочковые экстрасистолы. Время: шестнадцать часов двадцать минут.

Ну, это дело стоит отметить. Имеем право. Получилось. Массовые рукопожатия и похлопывания по спине – как без этого. Бумажную ленту в рамочку, вестимо дело. Думаю, эта кривоватая кардиограмма с наводкой теперь войдёт во все учебники. Иначе и быть не может.

* * *

Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. Так и есть. Во время бурного выражения чувств по поводу успешного финала опыта к нам заглянул сотрудник института. Я его часто видел. Ничего примечательного: субтильный, с немного виноватой улыбкой на типично интеллигентном лице, всегда, как говорится, застёгнут на все пуговицы. Молодой, ещё сорока нет. Работает в лаборатории электрофизиологии, рядом с нами. Особых причин для близкого знакомства не было. Я даже не уверен, что точно знаю, как его зовут.

– Здравствуйте. Владимир Александрович, что тут у вас? – спросил он у Неговского. – Не помешаю? У вас праздник какой-то?

– Опыт успешно завершили, Георгий Семёнович, – ответил Володя. – Думали, не получится, и вот, в последнюю минуту…

– На последней крысе, – добавил я.

– Да, – засмеялся Неговский. – Никита предложил, вычитал в журнале, мы решили довести до логического конца. Вы не знакомы?

– Юньев, Георгий Семёнович, – протянул руку наш гость.

Меня как током ударило. Потому что я знакомился с тем, у кого, в сущности, потырил открытие. Спросить бы, где Гурвич, но как? Откуда я могу знать его будущего соавтора? И даже если узнаю, то что? Пойду к нему и скажу: так и так, Наум Лазаревич, не желаете ли потрудиться на ниве реаниматологии? Вы всё равно до конца жизни у Неговского проработаете, почему бы не сделать это немного раньше? Дурь, конечно.

Руку Юньеву я, конечно, пожал. С огромным удовольствием. А список тех, с кем хочется сфотографироваться, увеличился на одну строку.

* * *

Праздновать успешный эксперимент только словами не захотели. Послали гонцов за вином и закусками. Странное дело: после непрямого массажа сердца гулянок никто не устраивал. А ведь там тоже самые первые и всё такое. Странно работают мозги у инициаторов, конечно. Может, звёзды тогда не так стояли. Сатурн в пятом доме и ретроградный Марс. Представил, как диктор радио в тарелке на столбе рассказывает: Стрельцы, для вас сегодня благоприятный день, чтобы постараться перевыполнить норму на двадцать процентов. Львы, в первой половине дня избегайте лишних перекуров, а вечером идите домой, а не в пивную. Было бы весело.

Принесли четыре бутылки вина, хлеб и колбасу. И пригоршню карамелек на десерт. Ну, сейчас начнётся. Интересно, появится ли гармошка, или до танцев дело не дойдёт?

Моё участие ограничилось вступительным взносом. Если честно, я бы предпочёл уйти домой. Как-то после знакомства с Юньевым настроение слегка упало. Впрочем, внимания на моё душевное состояние никто не обращал. Люди были заняты гораздо более важными делами: собирали в кучу мензурки, чтобы разлить вино, и резали хлеб с колбасой. Я тоже помог: сдвигал столы и перекладывал с них всякое барахло в сторону.

Но стоило мне сесть за дастархан, я сразу успокоился. Разлили первую в лабораторную посуду. Неговский встал и сказал:

– За нас. Мы сегодня сделали великое дело.

Хорошо, когда тостующий не пытается изобразить из себя тамаду. Участники пьянки получают шанс запомнить, о чём говорилось в начале речи.

– Ну, между первой и второй – перерывчик небольшой, – сказал Белоусов и принялся разливать вино.

– Никита, следующий тост – твой, – скомандовал Володя.

– Тогда за лень. Как известно, трудолюбивые не придумывают ничего. Так что за тех, кто не захотел идти в виварий и сдавать крысу!

* * *

Сколько мы там выпили? Плюнуть и растереть. Даже по полбутылки вина на нос не вышло. Так что закончили, навели порядок и отправились по домам. Про добавку никто даже и слова не сказал. Вряд ли Неговский согласился бы: завтра на работу. Посидели немного, и хватит.

Домой поехали вместе с Володей. И трамвай оказался не таким забитым, как сразу после работы. А в метро, транспорте для богатеньких, и вовсе вдвоём сели на скамейку.

– А представляешь, если вдруг окажется, что кто-то занимается той же проблематикой? Просто мы совсем немного опередили их в исследованиях. Если узнаешь про такого человека, что делать будешь?

Неговский подумал немного.

– Конечно, напрашивается ответ «пригласил бы этого учёного к нам». Можно было бы отдать ему это направление и заниматься другим, не менее важным.

– Но?..

– В смысле?

– Это в книге какой-то было, там один персонаж говорит, что не обязательно слушать сказанное до этого слова.

– И правда, – улыбнулся Володя. – Кадры. Мы сейчас не сможем пригласить никого со стороны. В самом начале нам дали семь ставок. Николай Нилович добавил две. А ты… уже сверху пошёл. И я долго ругался из-за этого. До следующего года точно никого не разрешат, потому что…

– Штатное расписание менять не будут, под него уже ушло финансирование.

– Видишь, даже объяснять не надо. Сам дошёл.

– Ты статью про массаж закончил?

– Почему спрашиваешь?

– Я объяснял: чем больше значимых результатов, тем лучше. И надо просить Бурденко, чтобы он помог через Академию наук продавить публикации за границей.

– Времени не хватает.

– Понимаю. Сейчас приедем, отдашь мне материалы к статье, я напишу. Условия те же.

– Странный ты, Никита. За помощь спасибо, но я от участия не уклоняюсь.

– Знаешь, я письмо от матери получил. Она напомнила, как я в детстве заявил, что каждое моё слово будет стоить рубль. И я посчитал.

– Смешно. Знаешь, насчёт скорости. У нас один доцент был, пришёл лекцию читать, видит, в первом ряду сидит какая-то девушка незнакомая. Он спросил: кто такая? Она отвечает, мол, стенографистка, записывать буду. Доцент обиделся, что его не предупредили, за час прочитал материал трёх лекций. Естественно, никто ничего записать не успел, стенографистка в том числе. Представляешь, сколько ему должны были бы… по такой ставке…

Мы смеялись весь перегон между Комсомольской и Красносельской.

* * *

Брюки я купил в выходной, на Преображенском рынке. Хорошие штаны, полушерстяные, такой ткани сейчас не найдёшь. Ношеные совсем немного, зато пошиты – стежок к стежку, ни одного не пропущено. И швы – как по линеечке, сейчас так уже не делают. Подкладка – чистый шёлк, не сатин какой, прости господи. Гладиться будет – одна красота, о складку порезаться можно. Да и утюжить их почти не надо, не мнутся совсем. А уж чтобы пузыри на коленях, как в дешёвке какой – и думать не стоит. Основа такая, что ни в жисть.

Сам бы я такого и половину не придумал, это всё продавец, смешной коротышка, рыжий до рези в глазах и чемпион мира по курносости. Так что не знаю, правда ли это, особенно насчёт складки, которую следует наглаживать, промазав изнутри мылом. Но цвет мне понравился: тёмно-синий в почти невидимую узенькую полоску. Люблю такой, а потому купил бы, даже будь подкладка из презренного сатина.

Подгонять пришлось только по длине, совсем немного. Услугу оказали на месте. Продавец сел на ящик, иголка замелькала – и через пару минут я получил покупку. И да, от швейной машинки не отличить.

Вообще-то приличную одежду сейчас принято шить. То, что продают в магазинах, вызывает в памяти слова про эпоху «Москвошвея» и топорщащийся пиджак. То есть, всё равно дорога ведёт к портным, которые приведут в божеский вид изготовленное на фабрике. Да и толковая ткань, костюм из которой переживёт не один сезон – дефицит. Во времена закрывшегося полтора года назад Торгсина купить качественный товар было можно, но сейчас этой сети уже нет, равно как и у меня – изделий из золота, серебра и платины. А какая из себя сейчас иностранная валюта, понятия не имею. Так что мне, как и большинству населения, дорога на рынок. Если повезёт, то можно и найти какой-нибудь пристойный секонд-хенд. И на это не у всех средств хватает. Половина мужчин на улицах имеют в гардеробе что-нибудь военное. А уж в сапогах как бы не две трети щеголяют.

Спокойно донести покупку до комнаты не удалось. В коридоре меня окликнул Рапопорт:

– Никита! В баню пойти не желаешь?

– В какую?

– В Боевские, наверное, тут рядом. Хотя там очередь сегодня, выходной же.

– Или в Сандуны?

– Шиканём? А что, давай. Сядем на трамвайчик, и без пересадок. Встречаемся через пять минут у входа.

* * *

Горячей воды нет не только в нашей общаге. Много где ещё. Желающих попасть в дешёвые Боевские бани было больше, чем в очереди номер один на Красной площади. Так что правильно мы сели в трамвай и едем в Сандуны.

Я там был аж целых три раза. И всё – в своей молодости. Идея тогда казалась неплохой, но потом я понял: не моё. Вот примерно как рыбалка – признаю, что кому-то интересно, но не мне. А сейчас баня не роскошь и не блажь, а неотъемлемый элемент жизни. Холодной водой не намоешься, а греть и обливаться из ковшика – и вовсе грустное занятие. Чтобы вечером пот смыть – куда ни шло, но обходиться только этим – тяжкий грех.

В Сандуны очередь тоже стояла, но оказалось, это те, кто не желает платить за быстрый проход. А в зал подороже, двухрублёвый, работал фасттрек. И я, совершенно не жалея, отдал запрошенную цену, чтобы опустить чресла на мрамор. Веник можно было взять тут же. Я недолго колебался между берёзой и дубом, и выбрал первый вариант, как более мягкий.

Попарились, помылись. Юзик рассказал банный анекдот об изобретении азбуки Морзе. Я от души посмеялся, хотя и знал его. И кружка холодного пива влетела в желудок как родная, так вовремя появилась.

Хороший день. Простой и бесхитростный. И мысли в голове почти не появляются. Какая же красота!

* * *

Необязательные сведения

Кабаков – доцент, но заведует всего лишь кабинетом ЭКГ – стоит учитывать, что в 37 году это примерно как сейчас руководить отделением какой-нибудь компьютерной томографии. Или даже чем-нибудь более технологичным. Должность скорее исследовательская, вряд ли там бабушки массово в очереди под дверью сидели.

Юньев, Георгий Семёнович… Гурвич Наум Лазаревич – в 1939 году опубликовали статью об электрической дефибрилляции. Юньев потом от темы отошёл, а Гурвич создал первый в мире дефибриллятор и до самой смерти занимался этой темой у Неговского.

Доцент обиделся, что его не предупредили, за час прочитал материал трёх лекций – эту историю рассказывал о себе Игорь Фёдорович Бодня, доцент кафедры рентгено– и радиологии Харьковского меда.

Во времена закрывшегося полтора года назад Торгсина – официально Торгсин закрылся в феврале 1936 года. В период расцвета сеть насчитывала более полутора тысяч точек в стране.

Боевские бани – географически находились совсем рядом со студгородком на Стромынке. В настоящее время разрушены.

Глава 12

Кабаков чем-то напоминал туриста: увидел чудо и сразу начал требовать следующее. Мол, фибрилляция желудочков и её купирование – дело хорошее и важное, а что ещё можете предложить?

– Большая тема. Инфаркт миокарда, – подбросил я ему идею. – Изменения на ЭКГ…

– Этингер и Лукомский давно описали, – перебил меня Кабаков. – Всё уже известно.

– Правда? И сколько отведений они использовали? Три стандартных? Нарисовать тебе вектор, чтобы ты убедился, что так можно запросто пропустить инфаркт передней стенки?

– Но в усиленных сигнал слишком слабый…

– Кто мешает отключить активный электрод от резистора?

– Подожди!

Кабаков схватил с моей половины стола листик и начал писать расчёты.

– Эй, это же моя статья!

– Ничего, перепишешь… так… Вольтаж в полтора раза больше! Никита, ты гений!

– Нет. Я просто сообщил об очевидной вещи. Но с помощью этих шести отведений мы всё ещё плохо видим переднюю стенку и перегородку.

– Грудные отведения! В тридцать втором Вольферт и Вуд писали…

Утащить второй лист я ему не дал. Не хватало ещё ради его озарений заново переписывать полстатьи.

– Если начать серию опытов на собаках, вызывая искусственную ишемию… – начал рассуждать Кабаков.

– Нет, Изя. Никто не даст тебе это исследовать у нас. Иди к Этингеру или Лукомскому, улучшайте кардиограф – и вперёд, к новым свершениям. А у нас тема другая, если ты забыл.

– Я упомяну в статье, что идея была твоя!

– Изя, только никому, ладно? – тихо сказал я, наклонившись почти к его уху.

– Что?

– Это всё Неговский придумал, только не стал возиться. Посчитал, что толку от этого никакого, и забыл. Сам понимаешь: тема…

– Значит, о нём обязательно напишу!

– Удачи тебе.

* * *

Насчёт упоминания Неговского в качестве автора идеи, о которой он даже не слышал, я не переживал. Когда та статья ещё выйдет? К тому времени слишком много чего произойдёт, можно будет списать на рассеянность Кабакова, сказать, мол, не так понял. Да и будет об этом пара слов всего, что-нибудь типа «По предложению В. А. Неговского мы занялись более детальным изучением условий…». Главное, что никто не вспомнит Н. Давыдова, который может получиться ко всякой бочке затычка – и про дефибрилляцию с закрытым массажем придумал, а тут ещё и на ниве электрокардиографии гениальное озарение походя выдал. Кстати, об изобретениях. Хорошая мысль ведь!

– Слышь, Белоусов, не надоело тебе мехи качать?

– Спрашиваешь. Ещё и рвутся, заразы, постоянно. Плечи после них болят, кстати. А что делать?

– Жизнь себе облегчать. Вот смотри: берёшь камеру от футбольного мяча, прилаживаешь клапан на впуск, с другого конца – выпускной клапан, прижал локтем, отпустил. А свободной рукой можно… голову почесать, к примеру.

– Так не расправится! Погоди, если поставить пружинки на распор… Я нажал, отпустил, оно… через клапан… А что, можно сделать! Мяч, предположим, я найду. В мастерской «мерзавчик» ребятам отдать, они пружинки приладят, клапана…

– Бутылку лучше. Тогда сделают как надо.

– Загнул, ты, Никита. Поллитру жалко.

– Потом можешь провести новшество как рацпредложение. Или даже изобретение. Если грамотно подать, то ты в сплошном плюсе. Статью напишешь, за рацпредложение премию могут выдать. А бутылка сколько стоит? Можно и вовсе – спирту им дать. Бесплатно получится.

Белоусов начало разговора точно не вспомнит. Завтра утром решит, что сам придумал, а со мной только обсуждал. А даже если и предложит совместную статью, я скажу, что некогда, с Неговским пишу про массаж.

А что, красиво будет звучать: Belousoff bag.

* * *

Только вышел из метро, сразу попал под ливень. Непогода налетела так внезапно, что я даже не успел никуда забежать, чтобы спрятаться. А когда подумал, стало поздно – сухого на мне не осталось ничего. Ещё и ветер какой-то неправильный, не по-летнему холодный. До общаги я доскакал по лужам совершенно продрогший.

В комнате сил хватило, только чтобы снять с себя и развесить мокрую одежду. Вытерся полотенцем и залез под одеяло.

Чтобы я днём спал, такое крайне редко случалось. Ладно, сейчас ранний вечер, но тем более. Что тогда ночью делать? Но глаза слипались, и я решил, что один разочек можно поддаться соблазну.

Проснулся я ночью. По крайней мере, за окном была непроглядная темень. Но не потому, что выспался. Меня знобило. Нет, меня колотила такая, блин, дрожь, что соседи запросто могли подумать, что я завел кроликов, которые по ночам занимаются устройством личной жизни.

Сесть я смог с большим трудом. Слабость неимоверная, и вдобавок ко всему – одышка. Дышу раза в два чаще, чем обычно. Часов с секундной стрелкой у меня нет, так что только на глазок. Пульс напоминал терзания испуганной птицы. Больше ста двадцати, это точно.

Я прислушался к дыханию, которое вырывалось из горла. Хрипит и свистит. И, сдаётся мне, «снежок похрустывает». Допустим, на крепитацию я бы всё не поставил, её ухом иной раз не услышишь, только в фонендоскоп. Но остальное говорило, что дела мои плохи. Нет, не так. Хреновые дела.

Что у меня с лекарствами? Примерно ничего. Пусто. Нет рядом со мной заботливой жены, которая собрала бы аптечку на всякий случай. Даже сраного порошка для снижения температуры не завалялось. Да что там, у меня и термометра нет. И фонендоскопа. И тонометра. Что ж ты за врач такой говённый, Никита? Должен же был помнить, что бессмертие и абсолютное здоровье человеку не свойственно. Люди, блин, болеют и дохнут от этого. Пневмония – вот что у меня. Антибиотиков нет. Умирает каждый третий. В том числе и молодые самонадеянные дебилы.

А озноб не проходил. Только становился сильнее. Надо бы позвать кого-нибудь. Пусть разбудят Неговского.

Я попытался встать – не смог. Закружилась голова, и я рухнул на кровать. Попробовал ещё раз, на этот раз предусмотрительно держась за спинку. Шагнул на подгибающихся ногах и щёлкнул выключателем. Слабенькая лампочка под потолком ослепила, перед глазами замелькали круги и пятна. Единственное, что я успел увидеть: на будильнике – четверть пятого. А потом рухнул на пол как бревно.

* * *

Я, конечно, очнулся. Обморок от слабости, как и все другие – штука конечная. А тут полежал, кровь к мозгу вернулась, я и очухался. Но сил у меня от этого не прибавилось ни капли. Хотелось пить и согреться. Встать не получалось, даже на четвереньки. Хорошо, что сумел стянуть на пол одеяло. И укрылся им.

Так и провалялся целую бесконечность, временами уходя в беспамятство. Сном называть это я не хотел. Очнулся потому, что кто-то ломился в мою дверь. Которую я, как самый умный, по возвращении запер.

– Никита, ты дома?

Неговский. Помнится, как раз его я совершенно эгоистично собирался разбудить среди ночи.

Ответить пришлось, а то вдруг Володя решит, что меня нет в комнате, и уедет на работу. К моменту его следующего визита я гарантированно окочурюсь. А жить так хочется, ребята. И я что-то прохрипел пересохшим горлом. Изо всех сил. Хорошо, за дверью в этот момент объявили три секунды тишины.

– Слышал? – спросил у кого-то Неговский.

– Вроде да, – ответил ему неизвестный.

– Ломаем.

Общажная дверь хлипенькая, поддалась со второго удара. Заскрипело ломающееся дерево, и через секунду я увидел штиблеты у своего носа.

– Воды, – прохрипел я в киношной манере.

– Ого, брат, да ты горишь весь, – сообщил мне мой начальник, попробовав на ощупь лоб.

Сил и желания шутить про капитана Очевидность не было. Все мои хотелки сосредоточились на звуке льющейся в кружку воды. Вскорости мне приподняли голову и начали утолять жажду. Божественный напиток.

– Наверное, у меня пневмония, – попытался сказать я.

Вышло так себе. Никто не услышал. Неговский как раз давал ценные указания неизвестному взломщику, чтобы тот мчался к телефону и вызывал неотложку. А я с ужасом осознал, что у меня холодные пальцы на руках. Первый признак инфекционно-токсического, чтоб его, шока. Ставлю все свои деньги против одной копейки, что преднизолона сейчас в больницах нет.

* * *

Неотложка ехала целую вечность. Я пытался вспомнить, чем сейчас можно лечить шоковых пациентов, и утыкался в глухую стену. Нет ничего. Совсем. Нихрена вообще. Антибиотики? Нет. Гормоны? Ответ прежний. Восполнить ОЦК? Ладно, тут что-то возможно. Литр пятипроцентной глюкозы и литр, хрен с ним, Рихтера. Или его не придумали? Кем был этот Рихтер? Пианистом. Очень смешно. Ладно, любой солевой раствор. Если не поможет, вернее, когда, переводим на ИВЛ. Что там? Нет аппарата? Пишите уже посмертный эпикриз, самое время.

Извозчики примчались вдвоём. Возможно, врач и фельдшер. Или без врача. Главное, сразу с носилками. И чемоданчиком. Наконец-то я узнал свои показатели. Сорок и три десятых градуса, восемьдесят на сорок миллиметров ртутного столба, сто сорок ударов и тридцать шесть дыханий. И да, крепитация мне не послышалась. Снежный хруст слипшихся альвеол подтвердил весь конвульсиум, собравшийся вокруг моего тельца. Над средней и нижней долями правого лёгкого. Диагноз простой, студенческий, без изысков. Крупозная пневмония. Мои поздравления, Дмитрий Григорьевич, также известный как Никита. Теперь точно сдохну.

Меня загрузили на убогие брезентовые носилки, даже ничего не постелив. Получилось чуть боком, и я лежал щекой на воняющей лизолом и какой-то дрянью поверхности. Сил сопротивляться не осталось. Зато мне жахнули камфоры! Наверное, теперь должно сразу полегчать. И резиновый аромат кислородной подушки. Мёртвому припарки, конечно. Сейчас, жди, дадут потоковую подачу.

Неговский спросил, куда меня повезут, и я услышал адрес своего последнего пристанища: терапия Первого мединститута, что на Большой Пироговской. Кто там сейчас заведующий? Какая разница, меня никакая фамилия не спасёт.

* * *

Дальше всё как в тумане. Меня куда-то тащили, грузили, везли, переносили, а я думал о кончике носа, который при тряске соприкасался с брезентом. И даже стандартная мантра приёмного покоя «Что ж вы таких возите, ироды, ему жизни осталось на три вдоха» не отвлекла меня.

Путь к палате в памяти не задержался. Был холодный стол рентген-кабинета, скучная перебранка санитарок, койка с деревянным щитом и кусачее одеяло, которым меня накрыли. Кто-то прислонял холодный край стетоскопа к коже, совершенно бесцеремонно ворочая с боку на бок, открывал мне рот и оттягивал веко. Потом щупали живот и, перевернув набок, пытались что-то обнаружить в прямой кишке. А после всего воткнули в вену иголку, вроде даже с первой попытки, и положили грелки под руки. А ещё – что-то холодное на лоб. Я не спорил. Лежал и пытался дышать. Кто-то напоил меня. Добрые люди, спасибо, что вы есть.

Мне кололи что-то в ягодицы, с обеих сторон, чтобы не обидно было. Может, я бы и спросил, что там такое бесполезное в меня вводят, но сил не было. Сознание держалось на раздражителях, мысли отсутствовали. Только и осталось: повернули, дёрнули, укололи, укрыли. И носик поилки, пробирающийся между зубов.

А потом я провалился в спасительное забытьё. Как же хорошо, оказывается – уснуть. Даже если при этом и не увижу снов.

* * *

Я просыпался – снова ночью, под хрип и кашель соседей по палате и тусклый отсвет лампы из коридора в дверном проёме. Подумал даже, что коль скоро замечаю такие подробности, может, мне стало легче? А потом опять проваливался.

Утром проснулся на влажной подушке. Это хороший знак, как говорили старые врачи. Температура рухнула, не иначе. На сколько? Градус? Два? И у меня достаточно жидкости, чтобы потеть. Вроде даже и почки работают. Где тут эти лекари? Давайте, докладывайте: температура, давление, газы крови. Что там с биохимией? Активность трансаминаз? Очень весело. Тут бы хоть общий анализ крови сообщили.

Нет, правда, если не обход, то хотя бы медсестра с термометром – где? Санитарка с уткой тоже не спешит.

Дождался, конечно, и ту и другую. Показатели мне, правда, не сообщили, заявив царственно: «Доктор на обходе скажет». Помог сосед, старик с жестоким кашлем, со снайперской точностью сплёвывавший мокроту в форточку. Он поднял планшет с температурным листом, висевший в ногах, и сообщил:

– Написала тридцать восемь и девять десятых. Херовые дела, паря. Дышишь, будто подстреленный. И койка твоя чёрная. За неделю третьим будешь.

Умеет наш народ вселить оптимизм. Прямо каждое слово укрепляет жажду к жизни.

На обход меня снова разбудили. А я и не заметил, как задрых. Целая делегация пришла глянуть, как я тут загибаюсь.

Возглавлял шествие натуральный барин – с императорской лысиной и профессорской козлиной бородкой, в ослепительно-белой накрахмаленной рубашке с галстуком, завязанным шикарнейшим узлом. Он остановился возле меня и молча глянул на ассистента – лет тридцати, в стоящем колом халате и колпаке без намёка на складочки.

– Здесь, Максим Петрович, наш коллега, врач.

– Сейчас он больной, пора запомнить. Выздоровеет, станет коллегой. Докладывайте.

– Правосторонняя крупозная пневмония с поражением средней и нижней доли. Болеет вторые сутки, доставлен… При поступлении… Вводилось…

– Анализы, – оборвал его барин.

– Лейкоцитоз тридцать, Максим Петрович, формула с резким сдвигом влево, множество юных форм…

– Понятно, – с раздражением ответил начальник. – Продолжайте. Следующий.

Даже для порядка не подошёл. Не говоря уже о том, чтобы послушать. Ему хватило лейкоцитоза с моей одышкой и синей мордой. И я понял, что интереса ко мне нет. Потому что перспективы отсутствуют. Хотя руки, кстати, не холодные. Впрочем, на этом хорошие новости и заканчивались.