Текст книги "Не Гамлет (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Моей добычей стали два из двадцати четырёх томов Конан-Дойля, третий том Эдгара По, в котором были почти все рассказы, и четыре тома Дюма. Типичная макулатура, дешёвые издания, но суммарно по кошельку ударило. Даже не знаю, когда позволю себе такой загул ещё раз. Кстати, «Женщины в белом» на русском ещё нет. «Лунного камня» тоже. Это были сведения из авторитетного источника: букинист с уличного развала обладал поистине энциклопедическими познаниями о книгах. А я этот роман лет сорок, как собирался прочитать, да всё времени не хватало. Значит, не судьба. Так и не узнаю, о чём там.

Поел я в той самой столовой. Если взять одну порцию супа и две второго, то можно наесться. И хлеба надо есть побольше. Кстати, из разговоров в очереди я узнал, что карточки на продукты отменили только года два назад. Так что мне, оказывается, ещё и везёт несказанно.

В свою комнату я вернулся слегка осоловевший от еды, а потому добрый и немного расслабленный. И стук в дверь не насторожил ни разу. Подумал, что Рапопорт опять учебники ищет, или кто-то решил, что здесь находится пункт бесплатной раздачи соли и спичек.

– Да! – крикнул я. – Открыто!

– Привет. Не занят?

Голос смутно знакомый. Говорившего я не видел, потому что собрался выудить из портфеля книги, и стоял спиной к двери. Повернулся и увидел парня из комсомольского бюро. Как же его?

– Илья, Караваев, мы встречались…

– Да, помню, конечно. Извини, ты как раз против света стоял, не рассмотрел лицо. Проходи, присаживайся. Чай будешь? Кипятка только нет пока, я недавно пришёл.

– Нет, спасибо, – ответил он, опуская седалище на стул.

– Хорошо. Что-то случилось?

– Ты знаешь, тут такое дело… – замялся Караваев.

– Говори. Ты же уже пришёл. Так что давай без хождения вокруг.

– У Банько раскулачили тётку. Родную. Он с ней переписывается, – выпалил комсомолец.

Ах ты ж, стервец мелкий. На чужом горбу в рай въехать хочешь. Я разоблачу Банько, а ты сядешь в его кресло. «Интриги, скандалы, расследования», как обычно. Уровень «пятый класс, вторая четверть». А если рассказ о грехах комсомольского вожака – брехня, то получится подстава.

– Смотри, Илья. Допустим, я завтра на собрании это объявлю. И сразу возникнут два вопроса. Первый: откуда я узнал? Я ведь с Банько не очень хорошо знаком. Даже отчества его не знаю, не то, что такие подробности. А второй, самый главный: почему до сих пор молчал?

– Евграфович, – вдруг сказал Караваев.

– В смысле? Ты Салтыкова-Щедрина вспомнил?

– Это у Лёни отчество такое, – уточнил Илья.

Секунд десять я сдерживался, чтобы не заржать. Мне даже стало немного жаль комсомольского секретаря, потому что «Л» в инициалах всегда будет исчезать в сознании смотрящего. Останется жирная «Е», а после неё – фамилия. И больше никак. До конца, блин, жизни. Или пока не пойдёт в загс, чтобы сменить.

– Не имеет значения, – сказал я. – Всё равно ответ «нет». Для меня это бесполезное знание. Даже если бы я решил испортить жизнь Леониду. Так что без меня.

* * *

Комсомольское собрание объявили на время обеденного перерыва. На это обстоятельство я обратил внимание только сегодня утром, когда, руководствуясь мазохистскими устремлениями, решил ещё раз прочитать объявление. Как будто там могло что-то измениться и мою фамилию срочно заменили на другую.

Сегодня экспериментов в лаборатории не проводили, занимались бумажной работой. Я похвастался полученным заключением комиссии, которое официально подтверждало, что английский я знаю, причём уровень не «со словарём», а такой, за который деньги платят. Почему-то большого энтузиазма это не вызвало. Очень странно, люди ведь должны радоваться, что рядом с ними работает знаток неизвестного им языка. Завидуют, наверное.

Когда до собрания оставалось минут двадцать, я встал и направился к выходу.

– Не рано, Никита? – спросил Неговский.

– Я ещё в отдел кадров зайду. Отдам удостоверение.

– Хорошо. Встретимся на месте.

Вот Виктор Семёнович мне был рад просто так. Увидел, улыбнулся, встал, протянул руку. Будто сдача ерундового экзамена сделала нас друзьями.

– Как вы, Никита Алексеевич? Без сюрпризов?

– Да, спасибо, что помогли ускорить. Вот, удостоверение принёс.

– Очень хорошо. Ну, для завершения процедуры теперь заявление написать надо. На имя директора. «Прошу производить доплату за знание иностранного языка в размере десяти процентов от должностного оклада с первого июня сего года». Число, подпись.

Вроде и недолго оформлял всё, но в актовый зал на втором этаже пришёл, когда комсомольское бюро уже расселось за столом. Сегодня гендерное равенство было соблюдено: к предыдущей троице присоединилась ещё одна барышня. Ликом она на плакатных комсомолок не походила никак. Скорее, её можно было принять за студентку-заучку: субтильное телосложение, платье, по поводу которого даже комиссия с приподъездной лавочки ни слова не сказала бы, коса, торчащие уши. Ей бы причёску поменять, чтобы взгляд за локаторы не цеплялся, но меня никто не спрашивал, как девочке улучшить внешность.

Я посмотрел в зал. Человек тридцать, наверное. Интереса в глазах немного. Нашёл взглядом Авдееву, кивнул, но подходить не стал. Сел рядом с Неговским в первом ряду.

Банько посмотрел в зал, откашлялся и сказал:

– Товарищи, давайте начинать. Времени мало.

Дверь актового зала открылась, и вошёл человек явно не комсомольского возраста. Лет пятидесяти, высокий, сутуловатый. Волосы зачёсаны назад, усики щёточкой, пока ещё не ассоциирующиеся с одним немецким политиком. Тёмно-серый пиджак с торчащей из кармана ручкой, галстук чуть сбился в сторону и видно, что на резинке. Молча сел рядом со мной.

Банько начал перечислять мои грехи. Получалось, что коммунизм во всём мире ещё не победил по одной причине, и фамилия её – Давыдов. Потом, видно, увлёкся, и назвал мой вклад в научную работу сомнительным. Неговский напрягся, а мужик, сидевший рядом, тихо крякнул. Мне показалось, осуждающе. Или нет. Кто такой, не знаю, но почему-то захотелось, чтобы он был за меня.

Заслушали Авдееву. Та рассказала, что газету мы сделали, она сейчас висит на обычном месте. Зачем-то добавила, что во время работы я переживал, что процесс застопорился из-за состояния моего здоровья. Спасибо, Аня, хотя я об этом не просил.

Лёня и тут бросил реплику, что справки о болезни я не предоставил, а потому веры мне нет. Неговский снова напрягся, но промолчал. Ему слово ещё не давали.

Впрочем, когда предоставили, помогло это слабо. Володю не перебивали, но рассказ о моём участии в субботнике и самоотверженном убийстве подопытных животных вкупе с намёками на, несомненно, выдающийся вклад в советскую науку, вызвал у комсомольского вожака только презрительное хмыканье.

После этого Банько задал явно риторический вопрос:

– Кто-нибудь желает высказаться?

И тут мужик с усиками меня удивил. Он ещё раз крякнул, встал и сказал неожиданно высоким голосом:

– Давайте, я.

* * *

Необязательные сведения

Плетнёв? Виноградов? Этингер?… Мясников… – великие терапевты. Каждый заслуживает отдельного повествования. Если коротко, Неговский предлагает корифеев.

Кабаков – Исаак Борисович, выдающийся кардиолог. Действительно получил степень кандидата медицинских наук без защиты диссертации в 1935 году. Ученик великого Зеленина, впоследствии работал с Мясниковым.

Конан-Дойля – я в курсе, что сейчас пишут Конан Дойл без дефиса и мягкого знака. Но вот в дореволюционных изданиях, которые приобрёл ГГ, именно так и писали.

Глава 8

Внезапный персонаж выдающимся оратором явно не был. Говорил тихо, голос не очень приятный. Но Банько сразу подобрался, подался вперёд, показывая, что заранее готов согласиться со всем, что тот скажет. Не иначе – прибыл представитель старших товарищей.

– Что мы выяснили, товарищи, – начал он и тут же остановился, вдохнул. – Комсомолец Давыдов трудится, показывает результаты, получившие хорошую оценку своего руководителя. В общественной работе участвует.

Тут мужик полез в карман, вытащил платок и долго откашливался. Туберкулёзник, наверное.

Я посмотрел на Банько. Интересно, как он будет реагировать? Его линию признают неправильной. Комсомольский секретарь уже не хмыкал и глаза не закатывал. Поёрзал только немного, будто складка на брюках жмёт где-то в паху, а встать и поправить мешают обстоятельства.

Платок отправился по месту постоянной прописки, и спич продолжился:

– Возможно, товарищ Давыдов общественной работе уделяет меньше внимания, чем стоило бы. Но комсомольская организация вместо того, чтобы найти своему товарищу участок работы, на котором он бы оказался полезным коллективу, обратилась к репрессивным мерам. У вас, Леонид, наверняка резолютивная часть протокола уже готова, так?

Банько молчал. Впрочем, вопрос был явно риторическим. А Караваев и девочка-заучка почти синхронно начали быстро записывать. Не иначе, решили зафиксировать оригинальный оборот канцелярской речи.

– Хотелось бы узнать, Леонид, когда комсомол начал превращаться в сборище бюрократов? Какие ещё справки должны предоставлять ваши товарищи? Не высоко забрались?

Последнее слово он не договорил: его снова настиг приступ кашля, гораздо более интенсивный и продолжительный. Наконец, мужик разогнулся, вытер уголки рта и решил закончить, что задумал. Хотя, глядя на его синеватые губы и нездоровый румянец, я бы порекомендовал кислородиком подышать. Молча.

– Извините, – буркнул он. – Кстати, руководство института высоко ценит научные достижения лаборатории, которой руководит товарищ Неговский. За короткий срок они показали, что народные деньги потрачены не зря. Нужной работой занимаются наши товарищи. У меня всё.

* * *

После этого заседание прошло скомкано. Мужик ушёл в коридор и уже там снова принялся кашлять. Мне даже замечания не объявили. Это заметил Караваев и возмутился: как же, Авдееву наказали, хоть и без занесения. Непорядок. Быстренько проголосовали считать взыскание ошибкой.

Зато Леонид Евграфович показал бойцовский характер. Ни грамма отчаяния, вёл себя так, будто ничего и не случилось. Давал ценные указания секретарю, при этом удерживая за рукав Караваева, которому, наверное, хотел дать ещё более ценные указания. Почему-то вспомнились слова антисоветской песни «Как с верёвки смотрит вдаль комсомольский секретарь», но тут секретарь был бодр и активен. Подумаешь – слегка пожурили, чуть скорректировали курс. Уж не знаю, чья инициатива, но спасибо тому, кто озаботился моими возможными зарубежными поездками. «Хафиз Мустафа», жди меня, я верю, что мы встретимся.

– Идёшь? – спросил Володя. – Давай, успеем перекусить по-быстрому.

Знает, чем соблазнить. Конечно, в столовую сходить намного полезнее, чем созерцать бюро комитета комсомола в полном составе и по отдельности.

– Слушай, а что это за мужик был? – спросил я уже на лестнице.

– Парторг института, Виленкин.

– Может, ты знаешь, кто его пригласил? Вряд ли он посещает каждое комсомольское собрание.

– Я. Сходил и объяснил.

– Спасибо.

– Думаешь, отделаешься словами благодарности? Ты обещал много свежих идей.

– Разве я отказываюсь?

* * *

После работы произошло неожиданное. Встреча с дамой, причём, не по моей инициативе. Я шёл спокойно, никого не трогал, думал о науке и нравственных критериях строителей коммунизма. И немного о сегодняшнем меню в полюбившейся столовке.

– Никита, подожди, – вдруг услышал я сзади.

Голос женский, незнакомый. Точно не наши, лабораторные. Не Авдеева. И даже не секретарша Бурденко. Пришлось остановиться и посмотреть, кто же эта неизвестная мне девушка.

А мы встречались. Без общения. Лопоухая комсомолка. Фамилия её… такая смешная, казацкая… Непейвода, точно! А вот имя секретарь собрания не объявила.

– Слушаю, – ответил я без намёка на эмоции.

– Привет, – улыбнулась комсомольская деятельница. – Ты что-то не заходишь к нам.

Ещё бы знать, где это самое «нам» находится.

– Работы много, нет времени совершенно, – выдал я отмазку номер один из железобетонного списка.

– Конечно, вы там что-то выдающееся готовите. Весь институт говорит. Директор хвалил, а это серьезно.

Первый раз в жизни вижу, как человек пытается проковырять дыру в асфальте с помощью носка дамской туфли. Но если Непейводе хочется, кто я такой, чтобы отговаривать.

– Я на трамвай. Тебе в ту сторону? Могу проводить.

– Да, конечно, пойдём.

Ну, вот и спас асфальт от разрушения. Туфлю тоже.

До трамвая здесь – пять минут, даже нога за ногу. В отличие от дорогого метро, на остановке народу всегда много. А в час пик – и подавно. Вот и сейчас колыхалась такая толпа, будто там что-то бесплатно раздают. Поэтому я остановился метрах в десяти от скопления народа. Выгодная позиция: когда трамвай подъедет, вклиниваешься с разгона, выставив перед собой портфель, и тебя внесёт внутрь. Хотя можно пройтись пешком до Охотного ряда, погода хорошая.

– Ты извини, что я тебе до собрания не сказала, – после нескольких вздохов и фальстартов решилась начать девушка.

– Что именно?

– Лёня всех собрал и потребовал, чтобы тебе выговор объявили. Караваев не хотел…

– А ты промолчала, да?

– Извини. Я… Он же приказал.

– И зачем ты мне это говоришь? Чтобы я тебя пожалел? А вдруг Банько завтра тебе ещё что-нибудь велит сделать?

– Зачем же так? Я ведь…

– Всё, извини, мой трамвай.

Не знаю, что там у них было, мне не надо никак. Даже если забыть об ушах. Слабовольная девица, нуждается в сильном плече и бесконечном утешении. Пусть поплачет и найдёт себе другую жилетку. Может, она местная, и Давыдов хотел решить жилищный вопрос? А мне и в общаге неплохо. Привыкнуть ко всему можно. А то вляпаться по самое не могу с ней запросто: скажу что-нибудь не так – и готово.

В толпу я ввинтился вовремя, даже не на подножке висел, а прямо в салон внесли.

* * *

Кардиограф привезли через три дня, если считать выходной. Какой же дебил придумал эти шестидневки с фиксированными днями отдыха шестого, двенадцатого и так далее? Ведь так можно и умом двинуться. Это как вот брюмеры с термидорами у французов. До чего те дошли с этими экспериментами! При нормальном календаре Бонапарт бы наверняка остался простым артиллерийским полковником.

– Вот, Никита, ты просил – получай, – громко объявил Неговский. – Американский аппарат, осваивай.

Охренеть и не встать. Два чемодана, которые затащил Володя, стояли у входа. Я подошёл и посмотрел. Солидное изделие, конечно. «Дженерал Электрик», не китайский ноунейм. Приподнял один кейс, потом второй. Суммарно тянет килограмм на тридцать пять. Открыл тот, что ближе стоял и был меньше размерами. Судя по надписям, здесь аккумуляторы. Во втором оказался сам прибор. Внешне, конечно, всё круто: орех, металл, стекло, резина. Глянешь и сразу проникаешься уважением к такой солидной вещи.

В чехле с мануалом лежала и рекламная листовочка. Никакого глянца, скромненько. Производитель совершенно неполиткорректно заявлял, что человечество получило fool-proof изделие. В переводе на русский: любой дурак справится.

Но когда я прочитал руководство, захотелось заплакать. Хрень эта была совершенно непригодной для исследовательской работы. С помощью магии и электричества запись велась на фотопластинку, которую потом… надо проявлять! Хрен с ним, что пишет всего три стандартных отведения. Ни об усиленных от конечностей, ни о грудных никто ещё не знает. Но ждать проявки, чтобы выяснить, что записалось! Может, в поликлинике это и нормально, а для ловли фибрилляции желудочков, которая длится всего ничего – бесполезная груда металла с радиолампами внутри.

– Ну, что? – спросил Неговский, когда увидел, как я перевернул последнюю страницу мануала.

– Помнится, Николай Нилович обещал нам предоставить какого-то инженера-электрика? Так вот, он нужен срочно. Иначе придётся отдать это великолепие за ненадобностью.

* * *

Откладывать не стали. Разве что потратили немного времени, чтобы включить кардиограф, убедиться, что лампочки горят, а прибор гудит, после чего Неговский поволок меня на третий этаж. Секретарша посмотрела на нас ещё менее доброжелательно, чем в прошлый раз. Когда я поздоровался, даже вида не сделала, что услышала. Обозначать кивок – и то не стала. Володе, правда, процедила:

– Директор сейчас занят. Когда освободится, не знаю. И у него потом обход.

– Надежда Аркадьевна, может, на минутку хотя бы? – спросил Неговский.

Блин, будь я девушкой, и со мной мужчина любого возраста таким ласковым тоном заговорил, точно не отказал бы. А вот у секретарши сила воли куда сильнее! Зато я узнал, как её зовут. Я с ней сталкивался по дороге в институт. Может, теперь ей труднее будет игнорировать меня, когда буду обращаться к ней по имени-отчеству? С такими людьми всегда надо пытаться если не дружить, то хотя бы не ссориться. Может, от того, что ты с вахтёрами за руку здороваешься, ничего хорошего и не случится. А им приятно. Наверное.

Нам велели ждать, если так хочется, и мы с Володей оккупировали оба свободных стула в приёмной. Был ещё третий, но на нём возвышалась башня папок с несомненно важной документацией. Впрочем, с прошлого раза особых изменений сооружение не претерпело: верхняя, с синей завязочкой, не сдвинулась ни капли.

Сидели молча. Надежда Аркадьевна строчила короткими очередями на пишущей машинке, причём тугой ход клавиш ощущался на расстоянии. Как же у неё, наверное, вечером болят пальцы. Неговский что-то писал в записную книжку, а я просто бездельничал. Размышлял, конечно, о том о сём, но бесцельно. Почему-то начал думать, какая судьба уготована моей машине. Лида её продаст, наверное. Она всегда испытывала странное чувство антипатии к изделиям баварских мотозаводов, но мирилась с наличием в нашей семье дорогой кучи железа, уважая мою юношескую мечту.

Посреди этого сеанса самокопания дверь открылась и оттуда вышел хмырь в военной форме с тремя ромбами и змеёй на зелёных петлицах с красным кантом. Судя по материальчику, из которого пошит китель, чин немалый. Мужик, кстати, вида не особо начальственного, лет пятидесяти, со лбом, плавно залезающим на темечко, лицо мясистое. Брюхо вперёд выпирает. Чувствуется излишек килограмм пятнадцать. В цивильном – максимум старший препод, или доцент, если с натяжкой.

Увидев, что Неговский встаёт, я вскочил следом. Военный скользнул по нам взглядом и пошёл к выходу. Следом за ним появился Бурденко, махнул нам рукой, мол, ожидайте, и двинулся за своим гостем.

– Кто это? – тихо спросил я Володю.

– Баранов, корврач. Начальник Военно-санитарного управления Красной армии.

Ещё бы кто рассказал, какому нормальному званию соответствует это странное слово. Но вряд ли меньше генеральского.

Бурденко вернулся довольно скоро. Наверное, провёл военного только до лестницы.

– Заходите, – вздохнул Николай Нилович.

* * *

Стул мне достался тот, на котором сидел приезжий начальник. Тёплый ещё.

– Кардиограф получили? – поинтересовался Бурденко.

– Да, спасибо, – привстал Неговский.

– Но? – продолжил Николай Нилович. – Что? Поломан? Не можете разобраться? Давай, излагай, в чём проблема? Времени нет совершенно. Вас точно в планах не было.

– Разрешите, я.

– Даже не сомневался. От тебя, Никита, в последнее время слишком много шума.

Сказал он это по-доброму, с какой-то усталой улыбкой. И впервые назвал меня по имени и на «ты». Вроде как признал право на существование. Включил в ближний круг.

– Он не подходит для наших целей.

– Объясни. Ты знаешь, сколько эти чемоданы стоят? За них золотом плачено, между прочим! Я для института не… Ладно, говори.

– Аппарат отличный, – подсластил я пилюлю. – Для клиники, допустим. Но не для исследований. Нам надо знать ответ в ту же секунду. А ждать, пока там фотографию проявят… Как бокс по переписке.

– Хорошая шутка. Что делать надо? У вас же есть готовый рецепт?

– Чтобы вывод сигнала осуществлялся на бумагу. Ничего сложного, просто так почему-то…

– От меня что надо?

Вот, правильно заданный вопрос. Сразу чувствуется руководитель. А я как-то быстро в шкуру гимназёра влез, будто и не знал, что начальству говорить.

– Вы говорили об инженере-электрике.

– Всё вам разжуй и на ложечке поднеси… – проворчал Бурденко, листая записную книжку. – Самим пора, взрослые уже.

– Обещаю, как только Владимир Александрович станет директором института и академиком, для решения служебных вопросов буду обращаться исключительно к нему.

– Шут, – хмыкнул Николай Нилович. – Но уел, не спорю. Всё, молчите.

Он набрал номер, заглядывая в записную книжку, подождал и сказал:

– Бурденко, Николай Нилович, институт нейрохирургии. Соедините с Карлом Адольфовичем.

Судя по взгляду, Володя о том, кому звонят, знал не больше меня.

– Карл Адольфович, здравствуйте. Да, дело есть. Вы же при знакомстве говорили, мол, обращайтесь. Вот я воспринял всерьёз, звоню. По вашей части. Приобрели мы электрокардиограф, а мои исследователи просят сделать вывод сигнала, чтобы сразу видеть результат. Пришлёте кого-нибудь? Спасибо, будем ждать. Я тоже надеюсь, что в услугах моего института вы не будете нуждаться. Заранее благодарен.

Он повесил трубку и посмотрел на нас.

– Чего сидим? Слышали: приедет человек. Сегодня. Академик Круг сам не сможет, извините. А теперь освободите кабинет, не до вас.

* * *

Гонец от академика с оригинальным сочетанием фамилии и имени-отчества прибыл очень оперативно. Часа через полтора. То есть специалиста нашли, снарядили к нам, и тот добрался. Практически мгновенно.

– Здравствуйте. Лаборатория оживления, я правильно попал? – спросил он, входя к нам.

Сразу стало как-то тесновато. Ростом посетитель был метра два, судя по плечам, занимался не то плаванием, не то гимнастикой. Лет тридцати, русоволосый, сероглазый. Натуральный парень с плаката.

– Да, верно. А вы по какому вопросу? – спросил Белоусов.

– Пока не оживляться, – улыбнулся он. – Я из Московского энергетического института.

– Это сюда, – показал я на ящики. – Присаживайтесь, объясню, что есть и чего хочется. Никита. Давыдов, – представился я, протягивая руку.

– Артём. Марченко.

– Вот, привезли нам кардиограф, – жестом фокусника открыл я кейс и показал чудо техники. – Хочется вывод сигнала, который можно сразу зафиксировать. На бумагу, к примеру.

– И как вы это представляете? Схема есть?

– Вот, пожалуйста, – подал я ему мануал. – Сейчас регистрация на фотопластинку. Но если взять лентопротяжный механизм, там перо с чернилами или ещё как-нибудь. Понимаете?

– Так, что тут у нас? – Артём уткнулся в схему. – Ну, вроде ничего сложного… На бумагу? Можно. Но не быстро.

– А сколько?

– Вчерне – недели три. У меня ведь и своих задач хватает. Но красиво, как вот это, – кивнул он на кардиограф, – не будет.

– Нам, чтобы ехало.

– Тогда договорились.

– А можно, пока вы делать будете, что-нибудь временное? Осциллограф?

– Ничего себе, у вас запросы. У нас в лаборатории три штуки всего. Приборы капризные. Но идея хорошая. А почему производитель не предусмотрел вывод на бумагу?

– Наверное, не подумали, что это кому-то понадобится. Нет таких приборов.

– Но вы сможете? – спросил Неговский.

– Да.

* * *

Необязательные сведения

Баранов, корврач. Начальник Военно-санитарного управления Красной армии – корврач в 1943 стал генерал-лейтенантом.

Карл Адольфович Круг – выдающийся электротехник, один из основателей Московского энергетического института. Бурденко немного повысил его в ученом звании – он так и остался членом-корреспондентом АН СССР.