Текст книги "Искатель, 2012 № 12"

Автор книги: Сергей Корогодин

Соавторы: Людмила Лапина,Василий Ворон,Татьяна Косова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

13

Четырнадцать дней тянулись как никогда долго. Птиц вместе с женой кушался в Средиземном море, шлялся в шортах по улочкам старых городков, пил наивную «Сангрию», и не было ни минуты, чтобы он не думал о своей Еве. В толпах туристов он безошибочно определял женщин из России – первая попавшаяся простушка из отечества легко обходила любую несгибаемую немку, конопатую англичанку и щуплую француженку, но Ева затмевала для него всех. Он считал дни до отъезда, писал полные одиночества стихи, а самолет из Барселоны тащился в Шереметьево нескончаемо долго.

В условленный заранее день Ева в парке-леске не появилась. Он безуспешно прождал несколько часов и в тот же день, думая бог весть что, потащился к ее дому, нарушая все правила конспирации. Знакомые окна на втором этаже были наглухо закрыты, а сама квартира казалась безжизненной, и он, нарушая еще одно табу, позвонил по телефону. Никто не ответил.

Птиц заметался, а время, до этого еле двигавшееся, остановилось совсем. Птиц не мог ни есть, ни спать, а на кладбище ребята не доверяли ему опускать гробы в ямы – мог и уронить. Он каждый день приходил к ее окнам, но в них ничего не менялось – квартира была явно покинута. Через пять дней он обнаружил окно в комнате распахнутым. Позвонил по телефону и услышал мужской голос. Подумав, что нарвался на ее мужа, Птиц все же попросил к телефону Еву. Ему ответили, что «здесь такие не проживают». В ужасе он прибежал к двери квартиры, и на его звонок открыл незнакомый мужчина, под описания Евы своего мужа мало подходивший.

– Простите, но здесь раньше жили другие люди, – пролепетал Птиц дрожащим голосом. – Вы не знаете, куда они съехали?

Мужчина пожал плечами, сказал, что квартира служебная, и он о прежних жильцах ничего не знает.

Не понимая, что происходит, больной и потерянный, дома в почтовом ящике Птиц обнаружил письмо без обратного адреса на свое имя. Письмо было от Евы. Трясущимися руками Птиц вскрыл конверт и...

Она прощалась с ним навсегда. Она просила ее простить и не пытаться разыскивать. Она ничего не объясняла, твердя как приговор: «мы должны расстаться».

Он читал и никак не мог понять, что эти слова обращены к нему, что их писала его Ева. Он споткнулся на извечной бабьей фразе, разрушающей всё на свете: «так будет лучше», – и начал перечитывать заново.

Через полчаса бесконечных повторений его крупно колотило, как от сильнейшего озноба. Он выронил листок, потому что не мог его удержать. Он безуспешно пытался сообразить, что именно с ним произошло, и ничего не понимал. Ему было ясно одно: произошло страшное. У него отняли Еву. Его Еву.

14

Жена нашла его пьяным в дым у Димыча. Тот ничего объяснять не стал, так как сам мало что понял, сказал только, что Птиц явился к нему именно в таком виде, совсем как смертельно раненное животное, ищущее угол потемнее, чтобы умереть.

Придя к Димычу, Птиц заявил, что домой возвращаться не намерен, видя в жене виновницу постигшего его ужаса. Димыч воздержался от собственных умозаключений, предпочтя слушать излияния Птица. Птиц же нес нечто бессвязное, составленное из обрывков воспоминаний, всхлипывал, припадая к бутылке, принесенной с собой, а потом опустошил запасы Димыча. В таком виде его и нашла жена.

Проспавшись, придя в себя и вновь подняв со дна души то, что накануне ему удалось залить водкой, Птиц стал рваться вон из убежища. Димыч, во время его пьяного сна успевший пополнить иссякшие запасы спиртного, снова его напоил, не видя другого выхода и понимая, что отпускать его в таком состоянии нельзя ни к жене, ни куда бы то ни было еще. Когда Птиц уже снова был пьян, но все еще в сознании, опять пришла жена. В ответ на ее попытки добиться от него объяснений он тогда же, при Димыче (и невзирая на его протесты), вывалил ей всю правду.

Она ушла от него в тот же день, когда он, уже дома, повторил ей все то же самое, но уже на трезвую голову – безразличный ко всему и опустошенный. Она по-мужски оставила ему практически все вещи, что они нажили вместе. Она, по сути, пережила все то же, что и он, попав в подобное жуткое положение, но вела себя на удивление стойко. Она не плакала, из последних сил держась молчаливо и сосредоточенно. И ушла, в последний раз заглянув в его пустые глаза, и в ее взгляде он успел разглядеть обиду, ту же растерянность и любовь к нему.

Когда Птиц осознал, что Еву он может не увидеть никогда, его постиг шок. Ежедневно глядя на похоронные процессии, скорбно тащившиеся за своими усопшими, он начал испытывать нечто вроде зависти к тем, кто уже более ни в чем не нуждался. У кого больше ничего не болело. Кто отлюбил и отстрадал свое. Он представил, как и его вот так понесут, и осекся – нести было, в общем-то, некому. Лишь Димыч да те же ребята из бригады могли бы провожать его в никуда, обнесенное кладбищенской оградой.

Без Евы мир был пуст и нелеп, как коробка, из которой уже вынули подарок, как старый дом, покинутый из-за новоселья, как закостенелое холодное тело, которое оставила душа. Из души самого Птица какими-то бесчеловечными клещами выдрали кусок, сунув вместо него шершавый булыжник. Завтра ждало его то же, что и вчера, и сегодня: очередной день без Нее. По ночам она снилась ему – близкая, теплая, родная, – и он просыпался от ее чудесного голоса, счастливый, что она вернулась; наваливалась пустота действительности, и он будто заново переживал тот день, когда прочитал ее письмо. Он подскакивал к трезвонившему иногда телефону, надеясь услышать ее голос, и каждый раз тяжело вздыхал в ответ кому-то другому. Он больше не мог писать стихи, замерев в каком-то ступоре. От Евы Птицу остались тома Стругацких, фотография, что она подарила ему когда-то, и кассета, на которую он записал ее пение под гитару и которую боялся теперь слушать, чтобы окончательно не свихнуться.

Жизнь потеряла смысл. Жить стало незачем.

Ему стало невыносимо трудно каждый день ходить по тому леску, где они впервые встретились с Евой, и он бросил работу.

Однажды он забрел к Димычу – небритый, вялый, полумертвый.

– У тебя водка есть? – спросил он с порога.

– Спиться захотел? – хмуро поинтересовался Димыч.

Птиц тяжело опустился на привычный стул возле письменного стола и буркнул:

– Ничего я не хочу. Катись оно...

Димыч сел за стол и мрачно пытался его разглядывать. Птиц еле слышно произнес, не глядя на друга:

– К чему теперь все?.. Ради чего?

– Ради чего? – переспросил Димыч. – Ради чего-то большего, нежели вздохи под луной. И я еще скажу: тебе повезло.

– Повезло?! – прошептал, не в силах поверить, Птиц. – Мне... повезло? Да от меня кусок отрезали, понимаешь? Из меня... душу вылили, а... а ведро осталось. Дурацкое ненужное ведро... Я пустой, Димыч, я мертвый. – Из его глаз медленно и страшно потекли слезы. – Если ее нет рядом, то меня тоже нет... Не могу я...

– Когда в комнате с зеркалом никого нет, то знаешь, что отражает это зеркало? – спросил вдруг Димыч.

Птиц, смотрящий куда-то внутрь себя, повернулся в его сторону.

– Что?.. – спросил он, ничего не понимая.

Димыч чеканно, слово за словом, произнес:

– В зеркале, в которое никто не смотрит, НИЧЕГО не отражается. Понимаешь? Она была твоим зеркалом. Это неправильно, дружище. Нужно любить ее не как зеркало.

– Я не знаю, как ее надо любить... Я просто люблю, и все... – Из глаз Птица побежали новые ручейки и потерялись в щетине на скулах. – Я могу за нее отдать... – он в отчаянии, словно сейчас, сию минуту, необходимо было совершить этот обмен, пошарил мокрыми глазами по стенам комнаты Димыча. – Я за нее все свои стихи отдам. ВСЕ. – Он вцепился в рукав Димыча и выкрикнул: – Ты меня понимаешь?! ВСЕ!!!

– Понимаю. Но тебе нужно научиться любить ее, не находя рядом с собой. Это невероятно сложно, но необходимо. Пойми. А поменяться на стихи... Тебе никто этого обмена не предложит. Потому что все твои стихи – не твои. Я ведь уже говорил тебе об этом... В этом вся штука.

Птиц наставил на Димыча черные зрачки сочащихся болью глаз, похожих на два пулевых отверстия, и просипел:

– Мои, не мои... К черту... Мне дышать нечем, Димыч. Будто еще чуть-чуть – и я захлебнусь этим кошмаром. Никогда бы не подумал, что это так больно. Лучше бы я ногу, что ли, потерял, вместо нее... Я раньше считал чокнутыми тех, кто в петлю лез или еще как-нибудь кончал из-за несчастной любви. Блажь, думал. А оно вон как...

Он уронил голову и крупно затрясся всем телом, сутулясь все больше, и наконец уткнулся лбом в край письменного стола, заваленного какими-то бумагами. Он плакал навзрыд, как ему доводилось плакать только в далеком детстве.

– Уйду... – услышал Димыч обрывки, заливаемые слезами. – К черту... Вены... порежу...

И тут раздался жуткий грохот – Димыч со всего маху ударил ладонью по столу. Птиц вздрогнул, оглушенный, и поднял голову. Димыч вскочил со своего стула и заорал так, что в бабкиной комнате сейчас же что-то упало, дробно раскатившись по полу:

– Вены?! Резать, говоришь?!

Он подскочил к испуганному Птицу, ухватил его за ворот и принялся яростно мотать из стороны в сторону, продолжая орать:

– Баба!!! Тряпка!!! Тебе чудо явили, тебе, кретину, великую Любовь даровали, а ты, получив по морде, обделался! Сукин сын! Больно тебе? Да ты не знаешь, что такое «больно»! Что ты знаешь о боли на последней стадии рака? Ни хрена ты не знаешь! Что ты знаешь о людях, которые в этой ситуации все равно не сдаются?! Ты никогда не слышал об этих людях, а они есть! Они не сдались, решив стоять до конца, и выжили! Слышишь ты?! Выжили! А ты? Тебе не стыдно?! Здоровенный лоб кровь себе решил пустить! Позорище! Вены режут трусы, недоноски и слюнтяи! Понял? ТРУСЫ, НЕДОНОСКИ И СЛЮНТЯИ! А ты борись, сволочь! Не смей сдаваться!!

Он брызгал слюной, тормоша Птица, и продолжал кричать – взъерошенный, красный, неистовый:

– Что, отняли ее у тебя, Еву твою? А? Отняли? Дурак!!! Никто! – слышишь ты? – никто не способен отнять ее у тебя! Даже если ее нет рядом с тобой, никто не отнимет у тебя ЭТОГО! Понимаешь?! НИКТО! Аты и заскулил, и сопли распустил... поэт, твою мать! Где твои стихи? Иди, пиши! Пиши, чтоб другие читали и знали, что есть такая Любовь и что, получив по зубам, вены резать не стоит! Нельзя резать, понял?! НЕЛЬЗЯ!..

Его голос сорвался, он замолчал, но ворот Птица не отпускал, продолжая машинально сжимать кулаки. Таким Птиц никогда еще не видел Димыча. Он глядел на него распахнутыми зареванными глазами и молчал, даже не пытаясь вырываться. Тишина испуганно висела над ними так долго, что дверь приоткрылась и в комнату заглянула бабка. Убедившись, что все живы, она поспешно исчезла. Димыч наконец отцепился от Птица, подошел к своему стулу и обессилено плюхнулся на него. Спустя несколько минут, когда стало слышно, как шаркает по своей комнате бабка, подбирая что-то с пола, Димыч устало прошептал сорванным голосом:

– Знаешь, шел бы ты... побрился, что ли. Видеть тебя не могу. Шаман долбаный. И с порезанными венами сюда даже не суйся. Дверь не открою...

15

Ежедневно борясь с невозможностью жить, Птиц пытался отыскать Еву. Из ее прежних рассказов он знал, что родом она была из какой-то деревни под Костромой, что отца у нее не было, а мать-старушка доживала век. Где-то были еще две старшие сестры, давно вышедшие замуж и разлетевшиеся кто куда, и великовозрастный брат, осевший на бескрайнем севере. Сначала Птиц попытался выяснить, куда ее потащил муж, всерьез подумывая о том, что это именно он виноват в таком крутом повороте дела. Ему виделись картины, требующие отмщения: как ее муж выслеживает их во время свиданий, как заламывает Еве руки и, запугивая неизвестно чем, вынуждает написать то проклятое письмо. Он уже был уверен, что именно так все и обстоит, и попутно наводил справки о ее теперешнем местонахождении. Отчества ее мужа он не знал, но надеялся, что это не вызовет затруднений. Однако затруднения были иного рода: ни одно ведомство – от районного военкомата до приемной министра обороны – нужной Птицу информации не предоставили. Иные действительно ничего не знали и делали вид, что попросту «не положено», другие напрямую и грубо давали от ворот поворот. Постигая механику своих неудач, Птиц потом уже вспомнил, что муж у Евы был каких-то секретно-стратегических дел мастер, и понял, что узнать что-либо о его местонахождении, а более того, и его жены ему не светит. Он никогда не поверил бы, что такое возможно, пока сам не столкнулся с этим, на собственной шкуре уяснив, каково это – отечественная секретность.

Он попробовал зайти с другого края, решив разыскать ее мать. Ему удалось добыть адрес, но телеграмма с просьбой связаться «с другом вашей дочери» была возвращена ему в виде официального листка, доставленного почтальоном, где говорилось, что «телеграмма номер такая-то от такого-то числа адресату не доставлена ввиду отсутствия его по указанному адресу».

Когда прошло несколько месяцев безуспешных поисков, он понял, что нужно как-то жить дальше. Деньги, остававшиеся у него от прошлой жизни, почти иссякли, и, как ни жутко ему было, он попробовал вернуться на прежнее место, на кладбище, где ему все напоминало о Еве. Однако свято место пусто не бывает – вместо него давно взяли другого человека, а больше вакансий не оказалось. С некоторым облегчением Птиц начал искать новую работу.

После месяца листания соответствующих газет, звонков и сожалений об отсутствии образования-профессии, Птиц как-то в метро, возвращаясь с очередного неудачного собеседования, увидел объявление о приеме на работу в страховую компанию. В нем обещали брать всех желающих независимо от образования и возраста, а также бесплатно обучить премудростям этого дела. Птиц уже имел горький опыт знакомств с конторами, где так же громко зазывались все желающие на «перспективную высокооплачиваемую работу», но где на поверку приходилось если не продавать душу дьяволу, то непременно самому внести «чисто символическую плату» в обмен на щедрые обещания. Однако имя компании, давшей именно это объявление, было не то что знакомо, но хорошо узнаваемо, и Птиц решил рискнуть.

После четырех недель, в течение которых Птицу и другой разношерстной публике внушали суть профессии страхового агента, виды страхования, а также за это же рекордное время пытались объяснить основы психологии и технику общения, заставляя возмущенно вертеться в своих могилах Фрейда, Юнга и других знатоков человеческой сущности, Птица это взбодрило, оторвав от мрачных, убийственно-сладостных и потому невыносимых мыслей о Еве. Он погряз в конспектах, образцах страховых полисов, а также с удивлением открыл для себя, что русское слово «страховка» действительно бесхитростно происходит от корня «страх», в отличие от его английского аналога «insurance», образованного от слова «sure», что значит «уверенность». Одно только это различие могло многое объяснить о темном чулане, вечно забитом всяким барахлом пополам с сокровищами, где постоянно что-то то пропадало, то находилось, и который было принято называть «загадочной русской душой».

Вскоре после этого Птиц поверял теорию практикой, стажируясь под присмотром одного тертого сотрудника страховой компании – веселого и циничного в одинаковой степени. По его же уверению, ему давно предлагали повышение, ставя над целой группой агентов, от чего он раз за разом отказывался, говоря, что «в полях», со своей клиентурой, он зарабатывает гораздо больше подразумеваемого твердого оклада.

– Человечишко суть мешок, наполненный различными комплексами и страхами, – говаривал Птицу этот суперагент. – Поэтому в принципе его можно раскрутить на любой вид страхования: от автогражданки до форс-мажорных обстоятельств типа цунами или извержения вулкана, пусть он даже и живет на среднерусской равнине. Главное – на эти страхи надавить, как на застарелую язву, чтобы они заныли, напоминая о себе.

В целом, ничего особенно интересного в этой работе Птиц не нашел. Зато ему понравилось то, что теперь не нужно было подниматься засветло, услышав оглушительный треск будильника, а работать тогда и столько времени, сколько ему было под силу. Теперь все зависело от него – деньги он получал от каждого заключенного контракта, поэтому Птиц стал жить по принципу «волка ноги кормят». Поначалу он еще чего-то стеснялся, забывал о чем-то элементарном, допускал фразеологические ошибки («А вы не хотели бы...» – «Нет, не хотел»), но через некоторое время втянулся, привык, и скоро работа перестала вызывать у него волнение, как перед выступлением с трибуны.

16

Потеря Евы что-то изменила в нем. Помимо утраты бесшабашной легкости и веселого нрава, коими он всегда отличался, его глаза стали сумрачны, словно окна дома, в котором, несмотря на позднее время, не спешат зажигать свет; во взгляде теперь жила притупленная боль, и даже когда он смеялся, научившись этому будто бы заново, глаза оставались мрачными и отчужденными. Он снова стал писать стихи – пронзительные, глубоко ассоциативные, очень личные и порой жесткие. Теперь их всегда читал один Димыч – больше ни друзей, ни даже приятелей у Птица не водилось – и после этого молча взглядывал на него из своих толстых иллюминаторов, как из глубоководного батискафа, и никогда ничего не говорил. Птиц и не просил рецензий – с некоторых пор, еще до потери Евы, он перестал нуждаться в них. Лишь однажды Димыч сказал:

– Ты бы мог попробовать это опубликовать.

– Зачем? – пожал плечами Птиц.

– Этим нужно поделиться с людьми, – ответил мудрый Димыч.

– Ну их, – махнул рукой Птиц, отмахиваясь то ли от стихов, то ли от людей, с которыми нужно было ими делиться. – Возиться еще...

– А если бы я стал с этим возиться? – не сдавался Димыч.

– Валяй, – безразличным тоном сказал тогда Птиц.

Как-то, когда Птиц уже был способен разобраться в происшедшем, он воззвал в пустоту, вовсе не ожидая ответа Димыча:

– Что они за народ, эти бабы? Чего им нужно?

Однако Димыч отозвался:

– Что нужно, говоришь? На мужской взгляд – копеечной мелочи. На ее – очень важной вещи: понимания. Женщину во все времена понимали очень редко, зачастую даже не затрудняясь такими пустяками. Потому у нас и патриархат, где ей отведено, по сути, лишь два места: в спальне и на кухне. И потому мужики вечно разводят руками, дивясь мифу о бабьей тупости, который сами и взрастили, и поминают ее логику лишь в качестве метафоры. Твоя Ева просто ждала от тебя решительных шагов. Каким бы ни был мужчина романтичным, ласковым и добрым, женщина всегда ищет в нем твердость и решительность. Ведь и самка перед тем, как произвести потомство, ищет надежное укрытие. На ней лежит большая ответственность – она дает жизнь и обязана позаботиться о ее безопасности. Она – средоточие тайны мироздания, генератор жизни, если хочешь. Женщина интуитивно выбирает для себя надежного спутника. Притом что детей она может родить от того самого нежного и доброго интеллектуала. Но жить станет с добытчиком и защитником. Она мыслит не головой, а нечто большим. Она в ответе за ЖИЗНЬ. И этим все сказано.

– Но ты-то откуда все это знаешь?! – вытаращил на него глаза Птиц. – Ты же всегда был отшельник, ты же с ними и не общался толком!

– Слышал, – по обыкновению уклончиво отмахнулся Димыч.

17

Кроме квартиры Димыча и собственной норы, Птиц бывал теперь только в домах клиентов и в офисе компании. Ни в кино, ни в театр, ни даже просто подышать воздухом на улицу он не ходил. Птичий щебет и шелест листьев в лесу вгоняли его в депрессию, напоминая о точно таких же прогулках с Евой. Все свободное от работы время он сидел дома, глядя в телевизор, – болтливый ящик отвлекал его от мрачных воспоминаний и мыслей, и порой Птиц беззаботно хохотал над шутками в какой-нибудь очередной развлекательной передаче. Стихи он писал в самое неожиданное время – когда накатывало. Впрочем, это и раньше происходило именно так, напоминая болезнь, лекарств от которой не существовало. Единственным способом, сулящим облегчение, было избавление от ритмических строк, шевелящихся в нем. Часто это случалось ночью.

Тогда он зажигал на кухне свечу-другую, пил чай и, как гной, выдавливал из себя стихи. Только после этого он мог уснуть. Еще его часто прихватывало прямо на работе; тогда он доставал блокнот, что всегда таскал с собой вместе с бланками страховых полисов и иных бумаг официального толка, и ронял туда свою кардиологическую вязь, извлеченную из больного сердца.

Раз в месяц он ходил на почту за очередной исправно приходящей бандеролью с книгами для Димыча и приносил ему. В такой день они вечеряли дольше обычного, сгущая сумерки не только крепким чаем, но и иными напитками, призванными до известной степени бодрить тело и дух. Эти самые степени тщательно блюл Димыч, пьянства не терпевший. Он вообще почти не пил, позволяя себе немного вина, и следил, чтобы Птиц не «набирался».

– С тобой, когда ты пьян, общаться невозможно, – говорил он другу. – Раньше после накачки ты становился болтлив как попугай, а теперь молчишь, словно обмороженный пингвин.

Когда Птиц пришел в себя после потери Евы, Димыч как-то спросил его между делом во время очередной встречи:

– Читаешь что-нибудь?

Он знал, что Ева открыла для него Стругацких, и, когда Птиц вяло покачал головой – нет, мол, – сказал:

– Тогда почитай вот этого умного дяденьку. На Стругацких он совсем не похож, однако не в этом дело.

Димыч покопался в своих книжных кряжах, возвышавшихся в его комнате всюду, куда прежде могла ступить нога человека, и протянул Птицу томик, на корешке которого блеснуло имя «Станислав Лем».

...Когда вся фантастика знаменитого поляка, найденная у Димыча, закончилась, Птиц, уже сам ревниво осматривавший запасы друга и отыскавший еще одну книгу, на которой значилось имя Лема, спросил:

– А это что?

– «Сумма технологии». Но тебе еще рано. Это философский труд.

– А что не рано?

Димыч хитро выглянул на него из своих иллюминаторов и дал сборник рассказов и повестей Виктора Пелевина.

– Это уже и не братья, и не Лем.

Когда Птиц через несколько дней вернул книгу, Димыч его спросил:

– Ну, как?

– Ехидно и умно. Давай еще.

Теперь Птиц всерьез ухватился за книги, предпочтя их глупому телеящику, и тем спасался от ежедневного ужаса существования без Евы. Если по вечерам он ложился в пустую постель выстоявшим в тяжелом бою, то каждое утро ему приходилось восставать из мертвых, буквально заставляя себя жить, потому что ему еще продолжали сниться глаза Евы и ее голос, произносящий его имя, и утро каждого нового дня становилось пыткой. Он чувствовал себя дождевым червем, которого случайно или смеха ради перебили лопатой, и он куда-то полз, судорожно извиваясь и не умея отыскать свою отсеченную половину. Он чувствовал в себе ежедневную не-прекращающуюся войну с жестокой действительностью, слушал глухой стук метронома, отсчитывающего вакуум, оставшийся после Евы, и порой этот стук казался ему отзвуком канонады страшных выстрелов, происходивших в нем. И некуда ему было бежать от этой войны, потому что он сам был ее полигоном, этаким Бородинским полем, где было неизвестно, за кем оставалась победа. Телевизор, словно холоп, подобострастно советовал ему забыться, в отличие от книг, которые жили рядом с Птицем как верные товарищи, вровень с Димычем, и предлагали ему задуматься. Как ни трудно это было, телевизионной анестезии Птиц раз и навсегда предпочел книги: он понимал, что перед экраном превращается в медузу, вытащенную на берег, тогда как книги сообщали ему необходимую твердость.

18

Однажды по весне, когда возраст Птица напоминал повышенную температуру, в его квартире зазвонил телефон. Сняв трубку, Птиц не сразу разобрал, кто звонит, – на том конце провода кто-то тихо смеялся.

– Алло! Кто это? – спросил Птиц, жгуче надеясь, что это Ева. Но ошибся. Звонила бабка Димыча, чего никогда еще не бывало.

– Что случилось? – одеревеневшим голосом спросил Птиц, уже зная ответ, потому что вдруг понял, что бабка совсем не смеялась.

– Димонька умер... – сказала бабка, и Птиц снова услышал ее жуткий смех-плач.

19

Бабка нашла его поутру за письменным столом над пишущей машинкой с заправленным под каретку девственно чистым листом. Димыч никогда не жаловался на сердце. Никому и в голову не могло прийти, что именно сердце у него и откажет – неожиданно и без всяких упреждающих симптомов.

Птиц похоронил его на том самом кладбище, где когда-то работал сам. Он полностью взял на себя необходимые в таких случаях хлопоты, да и все равно одиноким Димычем некому было заниматься, кроме бабки, которая и так слегла с горя. Ребята с кладбища помогли найти место получше, но яму Птиц рыл один – он хотел сделать другу то последнее, что мог, сам. В такой яме он и сам не прочь был бы лечь рядом с другом, но твердо помнил отношение Димыча к таким мыслям и не позволял им довлеть над собой.

Слез не было. Мрачный, молчаливый, с ввалившимися глазами, Птиц стоял над гробом Димыча, в последний раз разглядывая его, совершенно неузнаваемого и чужого без своих более не нужных очков. Бабки на кладбище не было – ей приходилось совсем плохо. Птиц собственноручно вбил в крышку гвозди, сам травил одно из полотенец и вместе с остальными ребятами забрасывал землей гулко отзывавшийся гроб.

Надгробная плита с высеченными строками, пусть даже написанными самим Пушкиным именно для такого случая, казалась Птицу издевательством. Никаких плит кроме обычного православного креста Птиц над могилой друга почему-то не видел, хотя и знал, что христианином в традиционном понимании этого слова Димыч не был – в церковь не ходил, не молился, постов не держал. Однако Птиц помнил, как однажды Димыч сказал в очередном споре такие слова:

– Я ни секунды не сомневаюсь в том, что такой человек ходил по земле. Однако я отделяю его от того образа, который пытается навязать мне церковь. Слишком уж постарались их цензоры представить его таким, как угодно было всевозможным соборам и синедрионам. Иисус боролся против тех, в кого впоследствии превратились его последователи. И я уверен, что говорил он гораздо больше того, о чем написано в Новом завете. Бить поклоны ему я не собираюсь – не того он хотел, восходя на свой крест. Он мой брат, так зачем же кланяться брату? Лучше идти за ним. Ведь он добивался этого.

Скорбный холмик, под которым слег Димыч, увенчал скромный, но упрямо сработанный самим Птицем крест с немногословной и краткой в цифрах табличкой, без всяких дурацких заклинаний типа «помним-скорбим».

На девятый день, который Птиц отмечал вдвоем с бабкой, та сказала ему:

– Уезжаю я, сынок. В дом престарелых. Совсем мне плохо, а так хоть не одна буду. А тут совсем невмоготу, без Димоньки моего... Квартирка-то в пользу государства отойдет, так что ты уж забери себе его книжки-то. Мне они ни к чему, а так пропадут ведь... Жалко.

Пустая комната, в которую Птиц после смерти Димыча заходить избегал, ударила его по сердцу очками с толстыми стеклами, лежавшими поверх заваленного всякими бумагами письменного стола. И только тогда внутри него что-то лопнуло, и он заревел, задыхаясь и сползая по стене на пол.

Ему казалось, что он стоит у какого-то неведомого порога, за которым либо новая дорога, либо пропасть. И ему осталось сделать один шаг до запоздалого понимания того, что же это все-таки есть: порог или край. И еще он понимал, что именно сейчас этого ему осознать не удастся – мозговой штурм, любимое развлечение офис-менеджеров, тут не годился; так можно было и повредиться рассудком. Спасаясь от помешательства, Птиц решил ни о чем пока не думать и взялся покорять книжные кручи Димыча.

Несколько дней он производил раскопки в его комнате, вдыхая сладковатую бумажную пыль. Среди трудов по истории, философии и религиоведению Птиц нашел толстые пачки листов, испещренных на машинке. Ими оказались чьи-то сочинения, перепечатанные Димычем. Автор был один и тот же – некий Грай Воронов. Имя было странное и ровным счетом ничего не говорило Птицу.

Помимо рукописей и книг, Птицу попались три стопки журналов, перевязанные бечевкой. Это были так называемые «толстые» литературные журналы, в основном столичные: «Октябрь», «Знамя», «Юность». Отдельная стопа содержала издания приключенческого и фантастического толка – «Искатель» и «Если». Притом что книги имели вид прочитанных, обильно пестрели закладками и пометками на полях, сделанными торопливой рукой Димыча, журналы, напротив, даже не раскрывались. Птиц не придал этому значения, продолжая свои изыскания. В двух больших сумках он понемногу перетаскивал библиотеку Димыча к себе домой и раскладывал книги прямо на полу в комнате, принадлежавшей раньше матери с отцом. К письменному столу Димыча он долго не решался притронуться. Ему казалось кощунством – рыться в его бумагах и вещах. Потом он представил, как стол выносят сотрудники какой-нибудь муниципальной службы, готовя квартиру к передаче другим людям, как бумаги без разбора и тем более трепета сваливают в мусорные баки, как они лежат там в грязи среди всякой дряни... Ужаснувшись, он решился обследовать стол сам.

Помимо писчих принадлежностей, вместе с корректирующей замазкой и запасной лентой для пишущей машинки, Птиц обнаружил в одном из ящиков целый ворох чистых почтовых конвертов различного калибра, и, пока пытался сложить их в более-менее организованную стопку, откуда-то из середины вывалился потрепанный конверт, и его содержимое рассыпалось у ног Птица. Птиц полез под стол и обнаружил, что в конверте хранились некие бланки. На одном из них, с логотипом журнала «Знамя» в углу, Птиц прочитал:

«Уважаемый Дмитрий Анатольевич! Вынуждены Вас огорчить: напечатать «Калинов мост» не сможем.

В течение полугода рукопись можно получить в редакции в любой рабочий день кроме пятницы с 14 до 18 часов.

Благодарим за внимание к журналу.

С уважением, зав. отдела прозы журнала «Знамя» А. Шиндель».

Бланк был стандартным, отпечатанным типографским способом, с пропусками, где от руки было вписано только «Дмитрий Анатольевич», «Калинов мост» и «А. Шиндель». Птиц перебрал другие подобные бланки – все они были из одних и тех же, часто повторяющихся журналов, и все были обращены к «Дмитрию Анатольевичу». Мгновенно Птицу все стало ясно. Он полез в стопки журналов, которые не спешил перенести к себе и в каждом из них – от простоватого столичного «Искателя» до строгой питерской «Звезды» – обнаружил одно и то же имя: «Грай Воронов». Он выскочил в коридор с парой журналов в руке, ворвался на кухню, где что-то варила бабка, и, растерянно потрясая журналами, спросил:

– Скажите, это Димыч... Это Дима написал?

Бабка оторвалась от плиты и посмотрела на Птица глазами, которым и сейчас не требовались очки (свое зрение Димыч унаследовал от своего неизвестного отца).