Текст книги "Искатель, 2012 № 12"

Автор книги: Сергей Корогодин

Соавторы: Людмила Лапина,Василий Ворон,Татьяна Косова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Что написал?

Птиц дрожащими руками принялся листать страницы, но только все выронил.

– Что написал-то? – повторила бабка, непонимающе глядя на упавшие журналы. Птиц, подбирая их и уже догадываясь, что спрашивать бесполезно, пробормотал:

– Да нет, я говорю, подписал... На журналы он... сам подписывался, наверно...

– Сам, сам, – тяжело вздохнув, подтвердила бабка. – Часто на почту ходил, мой милый. Все отправлял что-то, сердешный... И ему журналы слали – в последнее время совсем часто.

– Спасибо, – вздохнул Птиц и вернулся в комнату Димыча.

Димыч старательно скрывал не только свое настоящее имя от читателей, но и факт своего сочинительства от самых близких людей. Птица захлестнула горячая волна обиды. Он делился с ним своими стихами, а тот так и умер, не открыв другу своего таланта, не разделив горечь первых неудач и радость последующих публикаций. Он бывал на почте чаще Птица, который наивно полагал, что оберегает друга от этих опасных походов, таская ему бандероли с книгами. Птиц вслух обозвал себя дураком, вспомнив, как поверил в то, что Димыч «подрабатывает машинисткой». Как наивен он был, как несведущ... Но зачем Димычу было нужно все это от него скрывать? Какой смысл? Птиц не знал, как отвечать за друга на эти вопросы. Он переживал целый день, хотел даже напиться, но все-таки удержался. Хмурый, он продолжал разбирать стол Ди-мыча и нашел в нем тетради, где тот записывал как темы будущих сочинений, так и конкретные фразы, которые он намеревался в них вставить. Птицу попалась также тетрадь, в которой Димыч фиксировал все свои шаги к публикациям – в какой журнал, когда и что именно отправил и т. д. В другой тетради Птиц нашел черновик, в котором отразился поиск Димычем своего псевдонима – и только тогда запоздало понял его этимологию: Грай Воронов был непривычно повернутой фразой «вороний грай». А еще Птиц нашел среди книг учебник Брайля – Димыч всерьез опасался совсем потерять остатки драгоценного зрения и готовился к худшему. С томом этого учебника в руках Птицу стало нестерпимо стыдно за свою обиду на друга, который один на один боролся со своим недугом и был твердо намерен обмануть безжалостную болезнь.

Птиц торопливо перетаскал к себе книги Димыча вместе с журналами и остальными бумагами, попрощался с бабкой, зная, что они больше никогда не увидятся, и начал читать, разложив все журналы в хронологическом порядке.

Первой публикацией Димыча был маленький рассказ в журнале «Искатель» семилетней давности. Вообще, писатель Грай Воронов большим формам предпочитал малые, укладывая то, чем ему хотелось поделиться с читателем, на нескольких журнальных страницах. Иногда – особенно на первых порах – он и вовсе писал коротенькие миниатюрки. Жанр, к которому он тяготел, был фантастикой с историческим креном и философским подтекстом. В основном, Димыч брал какое-либо – известное или не очень – историческое событие, добавлял в него фантастическое зерно и так преломлял факты, что у Птица захватывало дух, и он с удивлением спрашивал себя, как же ему самому не пришло это в голову. В одном из ранних «Искателей» Птиц обнаружил рассказ «Калинов мост» и сразу вспомнил, как когда-то поведал Димычу о своем сидении под рельсами на железнодорожном мосту: рассказ Грая Воронова повествовал о битве, произошедшей на означенном мосту между воином и железным драконом. Только его действие происходило в далеком будущем, а воин, по сути, боролся со своим материализовавшимся страхом. Рассказ был написан динамично, красочно, но был гораздо глубже этой обертки, являясь психологическим срезом обыденной жизни. Грай и дальше не раз прибегал к подобному трюку, перебрасывая исторические персоналии в грядущее и показывая, что из этого может получиться. Получалось не только интересно, но и умно.

Птиц читал журнал за журналом и не мог отделаться от ощущения, что разговаривает с живым Димычем. Его словечки, его мысли, его ирония и даже подчас едкость так и сочились из текста, светились в нем, жили. И снова на Птица накатила безысходная тоска, но он продолжал читать, потому что остановиться не мог. Он прочитал все его публикации, потом разворошил рукописи, найдя еще несколько вещей – с десяток ранних новелл и два новых рассказа. Прочитав и их и поняв, что чудо общения с другом безвозвратно утеряно, Птиц заплакал прямо над последней страницей последней рукописи. Слезы капали на машинописные строчки, а он все плакал и плакал – тихо и неудержимо, расставаясь с Димычем только сейчас и оплакивая то, что ушло вместе с ним.

Не зная, как и чем жить дальше, чувствуя обугленную дыру в том месте, где у него было сердце, Птиц продолжал читать книги из библиотеки Димыча, и это давало ему силы просыпаться по утрам, ходить на работу, общаться с людьми, общения с которыми он не хотел, и снова засыпать вечерами без водки, к которой он не смел прикоснуться, все еще слыша Димыча, распекающего его за слабоволие и пьянство.

Исторические книги Птиц не тронул, не проявив к ним никакого интереса, а взялся за философию и религиоведение. Он знакомился с трудами Шопенгауэра и Ницше, Канта и Грофа, Лосева и Торчинова, порой забывая о действительности, а потом едко над ней посмеиваясь.

Однажды Птиц обнаружил у себя в почтовом ящике, в котором давно появлялись только надоедливые рекламные листовки, письмо. Это был уже знакомый ему стандартный бланк из журнала, на котором сообщалось, что «к сожалению, ваши стихи нам не подходят». Сначала он не мог понять, каким образом его стихи попали в редакцию, а потом вспомнил слова Димыча, когда-то произнесенные им: «Этим нужно поделиться с людьми», и его предложение заняться их рассылкой по редакциям. Грустно усмехнувшись, Птиц подумал: «Вот видишь, дружище, моя писанина людям не нужна». И вскоре забыл о письме.

А через некоторое время ему позвонили из журнала «Октябрь», сообщили, что несколько его стихотворений будут опубликованы в одном из ближайших номеров, и попросили немного рассказать о себе. Птиц растерялся. Ему было наплевать, напечатают его когда-нибудь или нет, и он буркнул, что сообщить о себе ему нечего, на чем разговор и закончился. Позднее ему снова позвонили и предложили заехать за авторскими экземплярами и некоторой суммой денег. Он заехал. Деньги оказались небольшими, а в нескольких номерах журнала он обнаружил свои стихи, которые когда-то писал Еве. На него обрушилась депрессия, он сорвался и несколько дней пил, не появляясь на работе. С трудом выйдя из запоя, он зарекся иметь дела с журналами и снова вошел в обычную колею своих серых будней.

Несколько месяцев ему продолжали приходить бандероли с книгами для Димыча. Он забирал их с почты и, сидя над новенькими томами, тихо стонал от боли и одиночества.

Среди книг Димыча, рядом с переводами из Упанишад, даосских и буддийских трактатов и иных трудов, Птиц нашел и Библию. Она пестрела, как и другие подобные издания, множеством закладок. Птиц взял толстый том в руки, раскрыл для начала наугад и сразу уперся взглядом в подчеркнутый рукой Димыча фрагмент. Это было из «Книги Иова», и стих, сопровождаемый чернильным отчерком Димыча, гласил: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Птиц перечитал его снова и вдруг словно бы проснулся. И тут же понял, что порог, который он обнаружил недавно, только что им преодолен.

«Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне».

Птиц увидел свою жизнь, точно рентгеновский снимок собственных легких, – словно бы со стороны и оттого будто бы серьезней, глубже, отчетливей.

Вот тогда-то он и понял, что у него всегда был враг. И открытие это было еще более пронзительным потому, что врага этого Птиц знал и раньше. Враг этот всю жизнь шел за ним – даже не крался, как это пристало врагу и шпиону, – а именно шел, спокойно и уверенно, бок о бок, да еще и в ногу. И постоянно портил эту жизнь Птица, гадил в нее, всячески вредительствовал и, в конце концов, отнял всех его горячо любимых людей – безжалостно и одним махом, как не всегда поступает даже обычный враг и шпион.

Страх. Подлая вражина. Чудовище из бабушкиного сундука, никогда не выходившее из своего логова открыто, как поступал тот же сказочный дракон, появляясь из пещеры на призыв рыцаря к поединку. Все, чего больше всего боялся Птиц, всегда с ним происходило. От боязни чем-нибудь заболеть и потери Евы до всевозможных мелочей. И мелочи эти ошеломленный Птиц, сидя в своей комнате и отложив в сторону журналы, принялся вспоминать.

Он вспомнил, как в далеком теперь детстве, еще сидя в школе за партой рядом с Димычем, он всегда жутко боялся, что его вызовет к доске грубая и необъятная химичка именно в тот момент, когда он ни капли не знал из того, о чем она могла спросить. Он прекрасно помнил, как она вдруг прерывала свое монотонное и безыскусное повествование о каких-нибудь предельных углеводородах и произносила тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

– И к доске пойдет...

Она неторопливо перемещалась к классному журналу и начинала сосредоточенно его изучать. Конечно, в журнале картина успеваемости всегда выглядела наглядней, и вполне вероятно, что именно Птица ей и следовало вызвать на этот раз, чтобы заклеймить двойкой и могучим тычком спустить с небольшого возвышения, называемого кафедрой. Однако сам Птиц мог назвать еще нескольких одноклассников, рядом с которыми он не выделялся так отчаянно своим незнанием, но жутко боялся, что вызовут именно его. В тишине, повисавшей под потолком, когда становилось различимо монотонное и неуверенное бормотание из соседнего класса «...ай хэв зэ модерн флэт ин зэ москоу сити...», Птиц замирал, боясь не только взглянуть на неженское лицо химички, но и просто шелохнуться. Сердце из груди перемещалось прямо в уши, надсадно бухая там, а ему так и чудилось, как химичка произносит именно его фамилию, как ножом разрезавшую слух. И через мгновение в точности так все и происходило.

Еще он вспомнил, как в том же детстве родители купили ему замечательную куртку – теплую и с особыми карманами для рук, – расположенными на груди. Это была не куртка, а какое-то чудо, и в ней Птиц ощущал себя то космонавтом, то полярником, и неизменно вызывал восхищение и зависть друзей. Он никогда не надевал ее в школу, так как в общей раздевалке ее легко могли бы украсть (что действительно порой происходило с чьими-то вещами). Он вообще избегал надевать ее в такие места, где необходимо было раздеваться – в поликлинику, в театр или бассейн, куда Птиц ходил по абонементу. Однажды вторая куртка, которую Птиц всегда надевал в подобные места, ничуть за нее не беспокоясь, оказалась постиранной мамой, и ему пришлось идти в бассейн в своем любимом чудо-скафандре. Домой он вернулся зареванный до непроизвольного икания и в потрепанной телогрейке, выданной ему взамен украденной куртки. Гардеробщик, тщедушный мужичонка в синем халате, которому Птиц после плавания протянул номерок, растерянно вернулся с пустыми руками, сжимая в пальцах несчастный номерок: куртки на крючке не оказалось. Гардеробщик клялся, что «не было еще случая», рядом что-то соболезнующим тоном вещал какой-то официальный дяденька в костюме и очках, а Птиц сквозь пелену слез тупо разглядывал табличку на стене, где было скучными буквами выведено:

«За деньги и ценные вещи, сданные в гардероб, администрация ответственности не несет».

Птиц вспомнил с десяток подобных историй, четко укладывающихся в эту жуткую схему, – сильная боязнь чего-нибудь и свершение этого на самом деле. Всю жизнь он ходил как арестант под прицелом часового с вышки, и ложившиеся рядом пули не давали ему идти туда, куда ему хотелось. И он еще, как в насмешку, работал на фирму, живущую за счет страха других людей. «Страховой агент». Птиц вздрогнул – это звучало сродни какому-нибудь «частному осведомителю». Стукач. Доносчик. Шпик.

Птиц почувствовал накатывающую волну безысходного пессимизма и понял, что если это произойдет, то затянет его надолго. Он кинулся на кухню, достал из холодильника бутылку водки и, не давая себе опомниться, вылил в раковину. Затем, лихорадочно вспоминая, где что спрятано еще, стал таскать в мойку все запасы, которые имелись в квартире. По кухне пополз обещающий забвение тяжелый спиртовой дух. Птиц торопливо включил воду, чтобы поскорее смыть пойло в канализацию. Сложив пустые бутылки в пакет, он выволок его в прихожую и поставил у двери. Что делать дальше, он не знал, а тоска уже вплывала в него тупой и ржавой баржей и давила своим плоским брюхом на сердце. Стоя в темной прихожей, он ощутил себя загнанным в тупик зверем. Нет, нельзя... Меня загоняют, подумал он. Меня, словно волка, гонят на притаившиеся где-то двустволки. Нельзя!

Задыхаясь, он рванулся и треснул кулаком по выключателю. В прихожей зажегся свет, и Птиц увидел свое отражение в большом зеркале, висящем на стене.

Перед ним стоял растрепанный и растерянный человек, в глазах которого жил страх.

– Вот ты где, с-сука!.. – выдохнул Птиц и, подойдя ближе к зеркалу, всмотрелся в черные точки зрачков.

– Подонок... Ты отнял у меня все... Родителей, друга, любимую... Ты!!! – закричал он, забрызгав стекло слюной. – Ненавижу!

Ему вдруг почудилось, что он близок к помешательству. Он закрыл глаза и принялся глубоко и медленно дышать. Муть, только что кружившаяся в голове, понемногу улеглась. Птиц открыл глаза и вновь вперился в собственные зрачки.

– Так вот чего ты добиваешься, – медленно произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он облизал пересохшие губы и твердо произнес: – Не возьмешь, гадина.

Его охватила бешеная решимость выстоять во что бы то ни стало. Он вдруг успокоился настолько, что нашел в себе силы улыбнуться – и сделал это. Лицо в зеркале изобразило какую-то ритуальную маску – жуткую и одновременно жалкую своей ненатуральностью.

– Боишься? – спросил Птиц у маски.

Его враг был рядом. Его страх стоял прямо перед ним, по-прежнему стараясь выглядеть безобидно и по-дружески. Птиц успокоился окончательно, и тогда ритуальную маску прорезала настоящая улыбка, возвращая лицу знакомое выражение.

– Не уйдешь, – спокойно и негромко сказал своему отражению Птиц. Он чувствовал силу. Странную и огромную. Он вдруг понял, что может все. У него словно выросли крылья. Он обрел ясность. Он наконец выследил своего врага. И тот порог, который он перешагнул, не был более порогом с открывшейся за ним дорогой. Там зияла пропасть, но и падать в эту пропасть он более намерен не был.

Птиц сходил в комнату и вернулся с шариковой ручкой. Стараясь как-то закрепить свою первую победу, он на обоях рядом с зеркалом крупно вывел: «Я НЕ БОЮСЬ».

– Я тебя уничтожу, – пообещал он собственному отражению и вдруг понял, как нелепо выглядит. Если бы его кто-нибудь увидел сейчас, непременно принял бы за сумасшедшего. Это рассмешило Птица, и он, хохоча, вернулся в комнату. Он стоял посреди разбросанных по полу книг, журналов и тетрадей Димыча и смеялся. И понимал, что если бы не этот спонтанный, мало на чем основанный нервный смех, то он бы, скорее всего, плакал. Даже наверняка. И поэтому Птиц хохотал и, не желая останавливаться, твердил сквозь этот смех, словно заклинание:

– Я тебя не боюсь. Не боюсь. Я не боюсь!

20

Что такое СТРАХ? – спрашивал себя Птиц. И сам себе отвечал: нежелание потерять нечто ценное. Любимую куртку. Настоящего друга. Единственную женщину. Нежелание потерять собственность. Ведь даже лучших друзей и возлюбленных мы привыкли считать тем, что принадлежит нам. И это заставляет нас жутко страдать, когда нам приходится их терять. Или когда они уходят сами, интуитивно не желая быть чьей-то собственностью.

Есть еще одна вещь, которую не хочет терять никто. Это жизнь.

Еще страх – это нежелание причинять себе неудобство. Оказаться в стыдном, неловком положении. Ощутить боль.

По сути, рассуждал Птиц, страх – это нежелание. Можно сказать, желание наоборот. Но все равно – желание. Страх – это желание.

Размышляя обо всем этом, Птиц продолжал вести привычную, размеренную жизнь. Но привычной и размеренной она была вовсе не оттого, что он хотел, чтобы она была таковой. Эта жизнь давно опостылела ему. Но теперь, увидев своего настоящего врага, Птиц решил бороться со всем, что вставало у него на пути. Больше всего ему хотелось перестать ходить на работу, забиться в свой угол и лечь. И никуда не ходить. И ждать, когда все прекратится само. Но именно из-за того, что та же работа стояла ему поперек глотки, он решил во что бы то ни стало ходить на нее. И – мало того – выполнять свои служебные обязанности безукоризненно. Он видел в работе один из аспектов своего страха. И был обязан с ним бороться.

Он без устали мотался по городу, встречался с клиентами, в сотый раз терпеливо им объясняя, от чего компания, которую он представляет, может их застраховать. Поначалу эти люди вызывали у него брезгливость. Его от них тошнило. Они были непонятливы, самодовольны, откровенно глупы, раздражительны, недоверчивы, пренебрежительны. Они вели себя по-хамски, заискивающе, брезгливо, кокетливо. Они хотели навязать ему, Птицу, какое-то мнение о себе. Даже если совсем об этом не задумывались. Они делали это подсознательно, автоматически. Причем так вели себя все люди – даже не клиенты, а те же коллеги. Знакомые. Приятели. Причем Птиц понял, что они вели себя так всегда, просто раньше он этого не замечал. А теперь это настолько бросалось ему в глаза, что сначала удивляло его, потом стало веселить, а через какое-то время он научился этих людей – и клиентов, и знакомых, и условных немногочисленных приятелей – жалеть. Они казались ему несчастными из-за их неведения. Все они жили в тисках своих собственных страхов. И не понимали, что обречены, что самый большой их страх в конце концов разделается с ними. Разделается беспощадно и жестоко. С некоторыми – раз и навсегда. Но Птиц понимал, что говорить им об этом бесполезно. Они были неспособны его понять. Они всегда, как и он, жили, чего-то боясь. Начни он объяснять им о своем открытии, они подняли бы его на смех. И это в лучшем случае. Другие посчитали бы сумасшедшим; А те, кто поверил бы, могли испугаться настолько, что нажили бы себе еще более сильный страх, только и всего. Поэтому Птиц общался со всеми этими людьми так, будто ничего не происходило. Мало того, он старался не раздражаться и не злиться ни на кого – ни на тупых, ни на раздражительных, ни на откровенно хамски ведущих себя клиентов. Кроме того, это полагалось и по инструкции страховой компании. Но такое поведение Птиц старался практиковать со всеми без исключения. Он учился не обижаться. Он старался быть вежливым. Он перестал колко шутить – особенно в ответ, чем раньше никогда не брезговал, напротив, считая своим долгом наказать обидчика смехом. Теперь он просто запретил себе это делать, буквально удерживая зубами острые ответы, так и рвущиеся на свободу с языка. Причем это происходило только поначалу. Потом, через довольно длительное время, он перестал замечать обидные шутки в свой адрес. Он стал разговаривать тихо. Он вообще перестал повышать голос – рассказывал ли он необходимый в какой-либо ситуации анекдот, или разъяснял клиенту преимущества сотрудничества именно с его компанией. Люди стали к нему тянуться. Они видели, как слушал их Птиц. Он слушал их внимательно. Участливо. В его глазах они видели интерес к своим проблемам. Но не понимали, что, глядя в его глаза, они смотрели в зеркало. Таким научился быть Птиц. Ему вовсе не были интересны чьи-то проблемы. Просто он умел вникнуть в них. Потому что видел самую их суть.

Размышляя о природе страха, Птиц вспомнил известный исторический факт о боязни российского императора Павла заговора против своей монаршей особы, который более чем подтвердился «апоплексическим ударом табакеркой в висок». Покопавшись в исторических книгах Димыча, Птиц отыскал много интересного о «русском Гамлете». Например, что Павлу как-то раз явился призрак его предка – Петра Великого – и, назвавши его «бедным Павлом», посоветовал жить по законам справедливости, чтобы конец его был спокоен, и не привязываться к этому миру, «потому что ты долго не останешься в нем». Также он велел императору «бояться укора совести: для благородной души нет большего наказания». Еще Павел Первый тесно общался с тогдашним легендарным предсказателем, монахом Авелем. Впрочем, все это были не более чем любопытные изыскания, которые можно было приписать больному воображению несчастного императора, к тому же о предсказаниях, данных ему Авелем, Павел не распространялся. И даже если все обстояло именно так и Павел знал о своей судьбе, его страх в этом случае превращался из источника его бед в их жалкое следствие.

Еще Птиц вспомнил не то легенду, не то быль о жутком страхе Гоголя быть похороненным заживо и слухи о том, что эксгумация его тела показала, что писатель, скорее всего, пребывал в летаргическом сне, то есть был жив, когда его предавали земле.

Больше исторические примеры Птицу не попадались, однако в книгах Димыча он случайно наткнулся на биографию известного русского врача-педиатра Нила Филатова, которая его поразила. Этот человек одним из первых в клинической практике использовал сывороточное лечение дифтерии (в то время считавшейся смертельной болезнью), чем спас многих детей от преждевременной гибели. Но главным для Птица оказалось следующее – двое из пятерых детей самого врача в раннем детстве умерли именно от дифтерии. Как знать, не была ли для великого врача – истинного друга детей – дифтерия врагом номер один, против которого он и направил острие своего намерения...

21

Птиц решил применить дополнительный способ борьбы со страхом. По сути, этот способ повторял его давний детский опыт, когда он сидел под мостом, изживая в себе неприятие шума. Способ этот он так и назвал: «клин клином».

Первое, за что взялся Птиц, была (по его же классификации) одна из разновидностей страха, так называемое «чувство неловкости». Это ощущение, без сомнения, было знакомо каждому, кто хоть раз забывал застегнуть ширинку, или прислонился спиной к беленой стене, или упал на людной улице, поскользнувшись на дурацкой арбузной корке.

От отца у Птица остался старый кожаный пиджак. Старым он был именно по времени, а не по состоянию – выглядел пиджак новым. В доме он появился давно и сразу стал предметом зависти Птица, который тогда учился в десятом классе и, как и полагалось половозрелому юнцу, старался выделиться из шеренги себе подобных. Пиджак отец купил у знакомого, приехавшего из Югославии, и намеревался носить его сам. Птиц настойчиво клянчил у него обнову, и однажды отец сдался, дав сыну поносить его на один вечер. В тот раз были посиделки у одного из тогдашних многочисленных знакомых Птица. Компания была новая, но там, как и всюду, громко играла музыка, пилось вино и тискались по углам девушки. Птиц щеголял в отцовском пиджаке, а когда ему стало жарко от чтения стихов какой-то новой девице и – пуще того – от совместных соприкосновений, последовавших за этим, он его снял и на некоторое время позабыл о его существовании (в ходу уже были другие инструменты обольщения). Когда пришла пора разбредаться по домам, Птиц отыскал свой пиджак и только в собственном подъезде в тусклом свете лампочки разглядел в лацкане прожженную дыру. Мало того, еще одна дыра оказалась на спине, на очень видном месте. Сделано это было окурком, и Птиц ни секунды не сомневался в том, что это вышло у кого-то отнюдь не случайно. Он даже с большой вероятностью мог сказать, кто именно из его новых знакомых таким безыскусным методом выразил свою зависть к его модной одежке (или просто приревновал к девице).

Отец принял известие о порче драгоценного пиджака стоически (вообще говоря, он был отличным мужиком). Поначалу дыры хотели заклеить, но руки как-то не доходили, а вернее сказать, не поднимались: больно видны были бы обе заплаты, и о пиджаке позабыли, как о красивой девке, за которой поначалу ходили табуном, а после некоторых событий, слух о которых стал общим достоянием, поспешили отвернуться. Поэтому все эти годы пиджак сиротливо провисел к шкафу, пока однажды виновник его заброшенности сам не стал сиротой.

Птиц вытащил пиджак из шкафа, подавил приступ ностальгии и, не делая никаких заплат, сотворил с ним следующее.

Зная, что на соседнем бульваре красят скамейки белой краской, он дождался вечера, надел пиджак и, подойдя к одной из таких свежевыкрашенных лавочек, примерился повернее и сел, плотно прижавшись к спинке несчастным пиджаком. Посидев некоторое время, чтобы краска пристала получше, он отодрался от скамейки, вернулся домой и аккуратно повесил пиджак сушиться. Таким образом, инструмент для борьбы с «чувством неловкости» был готов.

Теперь, в один из свободных от работы дней, Птиц тщательно брился, причесывался, надевал свои лучшие голубые джинсы, свежую рубашку, модные ботинки и, довершив умопомрачительный прикид шикарным кожаным пиджаком с чудесными горизонтальными полосами на спине, отправлялся на променад.

Поначалу это давалось ему нелегко. Усилием воли ему удавалось заставить себя пройти по улице всего несколько шагов. Ему казалось, что полосы на спине раскаляются и жгут ему кожу. Он краснел до ушей и втягивал голову в плечи. Он, не оборачиваясь, чувствовал, как люди смотрят ему вслед. Их улыбки оставляли рубцы у него в душе. Их смех рвал его перепонки. Он обильно потел и готов был сорвать с себя злополучный пиджак и бежать домой, в укрытие. Но помнил, зачем это делает. И шел по улице дальше, каждый раз удлиняя маршрут. Пусть на несколько шагов, но – удлинял. И представлял, как всё это – и полосы на спине, и улыбки, и смех – жгут не его кожу и душу, а прожигают проклятую ненавистную гадину, его врага: СТРАХ. И от этого ему становилось немного легче. И он продолжал совершать эти прогулки и дальше.

Иногда его окликали люди и «раскрывали ему глаза». Чаще всего это были женщины, и иным из них было еще более неловко, чем даже ему самому.

– Мужчина, – с испугом говорили они, – вы сели куда-то... У вас спина...

Некоторые начинали издеваться – особенно молодежь, и чаще всего в компаниях.

– Ну ты крут! – гоготали они. – Клевый у тебя прикид!

Сначала он, и без того будучи смущенным, буркал в ответ «я знаю» – и спешил дальше. Потом стал привыкать и начал даже подыгрывать сердобольным и всем прочим прохожим. Он научился, выходя на улицу в своем пиджаке, вести себя так, будто действительно ничего не знает о своем полосатом тыле. Когда у себя в квартале его начали узнавать, принимая за «сдвинутого», он стал уезжать подальше от дома, до поры пряча пиджак в сумке, а потом надевая. Он играл этакого ловеласа, идущего завоевывать очередное женское сердце, а когда к нему подходили сообщить о проблеме, старательно смущался. Через несколько долгих недель Птиц совершенно освоился, перестал потеть от волнения и теперь не просто изображал свое неведение или неловкость, а блестяще их играл. Он импровизировал, изображая пьяного, а иногда, чтобы усилить эффект от своей практики, даже падал в какую-нибудь лужу погрязнее и поглубже.

Когда ему показалось, что цель достигнута, он увидел бомжа, спящего на лавке в сквере, и понят, что его пиджак с полосатой спиной – только начало. Отыскав на помойке самые настоящие обноски, которые и выкинул-то какой-нибудь бродяга, найдя себе что-то получше, Птиц заставил себя обрядиться в них и ездил в метро, одним своим появлением очищая добрую четверть вагона, а также слонялся по улицам. Однажды во время этого своего маскарада Птиц подумал, что от него воняет недостаточно сильно. Ему пришлось перемазать свое тряпье дерьмом, и тогда он понял, с каким аспектом страха ему еще предстоит бороться.

Продолжая «бомжевать», он начал воевать с отвращением и делал это следующим образом: подолгу рассматривал собственные испражнения, а также экскременты собак, найденные на улице и принесенные домой (причем собирал он их, стараясь не таиться от прохожих).

Это было отвратительно, но он продолжал снова и снова рассматривать различные конфигурации кучек. После часа неотрывного созерцания этих произведений, Птиц уже не воспринимал их как то, чем они были на самом деле. Дерьмо переставало быть дерьмом, становясь каким-то посторонним предметом. Птиц осознавал, что та же глина или грязь выглядят совершенно идентично, и научился видеть в этих артефактах даже некую красоту и эстетику. Теперь в образе бомжа он был неотразим и уже совершенно не обращал внимания на то, чем от него пахло (а запах его сопровождал изрядный).

Он уже был знаком со всеми бомжами в округе, получил «прописку» в одной из бригад и вовсю собирал бутылки и жестяные банки для последующей сдачи в пункты вторсырья. Однажды, когда он не появлялся дома уже несколько дней, ему пришло в голову, что пора бы вернуться. Мысль эта на мгновение показалась ему дикой, и только тогда он понял, что этот экзамен им сдан.

22

Следующим полем боя стал морг. Один из его клиентов работал патологоанатомом, и Птиц попросил его показать то, что принято проделывать с человеческим телом после смерти. На естественный вопрос, возникший у клиента, Птиц рассказал, почти не кривя душой, что задался целью себя испытать. Клиент оказался человеком понимающим и устроил Птицу сие мероприятие.

Последующие несколько недель Птиц ездил в один из больничных моргов как на работу. Сначала он просто смотрел на обнаженные тела, лежавшие на особом столе с углублением и водяным сливом, и ничего кроме жалости не испытывал. Потом он стал наблюдать, как эти тела потрошат, вываливая в таз внутренности, влажно и матово отсвечивающие. В первый же день такого наблюдения все, что он видел, было содержимым его собственного желудка в другом тазике, который успел ему подсунуть его знакомый, по имени Сашка. Когда Птиц пришел через два дня снова, Сашка немало удивился:

– Я думал, что больше тебя здесь не увижу.

– Я тоже так думал, – устало отозвался Птиц. – И как только ты сам эту работу терпишь!

– Привык, – пожал плечами Сашка. – Понимаешь, я ведь их, – он кивнул в сторону прозекторской, – как людей не воспринимаю. Это как... Ну, не знаю, предметы какие-то.

– А знакомые на этом столе тебе попадались? – спросил Птиц.

Сашка кивнул:

– Было дело.

– Ну и как тогда ты их воспринимал?

– Да так же... Просто неприятно было... Ну что, пошли?

– Пошли, – вздохнул Птиц.

...Слушая в полуобморочном состоянии глухое и жуткое урчание пилы для грудины, Птиц краем сознания вспоминал звук грохочущего над головой железнодорожного состава и теперь находил его райским гймном ангелов, шествующих навстречу праведнику...