Текст книги "Искатель, 2012 № 12"

Автор книги: Сергей Корогодин

Соавторы: Людмила Лапина,Василий Ворон,Татьяна Косова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Постепенно, впрочем, он тоже привык. Его перестало тошнить, и теперь он шел в морг не на голодный желудок, как прежде. И жалости больше не было ни к красивым женщинам, попадавшим на жуткий стол, ни даже к детям – все они были чем-то посторонним, какими-то куклами, искусно кем-то сделанными, но не более того. Исковерканные в автомобильных авариях трупы он тоже научился пристально созерцать, не испытывая при этом никаких неудобств.

– Ты в Бога веруешь? – спросил как-то Птиц у Сашки, который стал ему теперь словно бы напарником.

Тот кивнул:

– Теперь – да. Хотя среди нашего брата это не норма. Но пока я тут работал, размышлял обо все этом... Мда... Что вообще человек? Груда костей в кожаном мешке. Но ведь это не просто чертовски удачное совпадение микроорганизмов. Что-то же заставляет эту груду не только двигаться, трахаться, жрать, но и любить кого-то себе подобного, и писать картины, музыку. Но вот что?

Сашка замолчал и, отложив трепан, принялся вынимать мозг из черепной коробки.

Сам Птиц в справедливого седобородого дедушку, восседающего на облаке, не верил. Вернее, он не думал, что все так просто. И в этом его все больше убеждали книги Димыча, рассказывая не только о широко распространенных религиях откровения, но и о религиях так называемого чистого опыта, некоторые из которых отвергали идею дедушки-бога, взамен предлагая желающим самим попытаться познать Истину.

23

Продолжая войну со своим врагом, Птиц, памятуя о прежнем поражении, купил машину – скромную микролитражку. Он чисто символически ее застраховал в своей же фирме (поскольку автострахование к тому времени стало обязательным) и часто на ней ездил не только по делам работы. Он ставил ее возле дома, намеренно игнорируя услуги близлежащей платной автостоянки. Тем не менее на нее никто не покушался, даже неизвестные вандалы, в одну из темных ночей содравшие со всех автомобилей в округе фирменные значки, не позарились на его машину и даже не поцарапали (чего не избежали «Форд» и «Опель», между которыми она стояла).

Следующим шагом стал парашютный клуб, куда вступил Птиц. Через две недели он уже совершил свой первый прыжок, ни секунды не задержавшись у распахнутого люка кукурузника. На сорок шестом прыжке у него отказал основной купол, и, вспоминая потом свои действия, Птиц без всякой натяжки признал их точными и – что было для него важнее всего – хладнокровными. (Давая оценку самому себе, Птиц теперь был далек от того, чтобы признавать желаемое за действительное – к себе он был строже, нежели к кому бы то ни было другому.) Он старательно искал в себе во время тех нескольких секунд хоть отголоски страха, но не нашел ничего, кроме абсолютной ясности ума. Он чувствовал себя так, словно отказ парашюта был для него событием не более обычным, чем закончившаяся в туалете бумага. На самом деле он ждал этого «ЧП» так, как ждут на морозе автобус. Он добился своего и, совершив еще два десятка прыжков, ушел из клуба.

Птиц методично выявлял в себе все маломальские страхи, и хотя давно уже перестал действительно чего-либо бояться, проверял себя всюду, где крылся даже ничтожный признак волнения. Так он вылечил все свои зубы, заменив почти половину протезами, и при малейшей возможности отказывался от анестезии, за что врач приписал его к тайным мазохистам. Птиц не старался его переубедить.

Он забирался по всей Москве на крыши домов, что были повыше, и подолгу сидел и стоял на самом краю, не боясь даже того, что его примут за самоубийцу (что произошло два раза, один из которых завершился в милиции). Еще он посещал все самые навороченные аттракционы во всех парках развлечений города, а также выискивал их во время туристических поездок за границу. Самые головокружительные горки и другие невероятные изобретения он штурмовал в сосредоточенном состоянии духа, расценивая это как очередной тест. Скоро он перестал этим заниматься – ни одно из подобных устройств, призванных добавлять в кровь адреналин и извлекать из горла истошные крики и рвотные массы, не могло заставить его даже судорожно стискивать кулаки. Если бы это было возможно, он перепробовал бы все центрифуги даже в центре подготовки космонавтов в Звездном городке.

Он самостоятельно пришел к выводу: пресловутый инстинкт самосохранения не был одним из аспектов страха, а представлял собой некую программу, которая была у небезызвестного терминатора в одноименном голливудском боевике и не позволяла ему самостоятельно опуститься в чан с расплавленным металлом.

Повторяя свой опыт с разглядыванием дерьма, Птиц занялся созерцанием иных проявлений материального мира, находя их необходимыми для себя. Он подолгу смотрел на кромку леса у горизонта, тени, отбрасываемые камнями, падший лист или еще что-нибудь подобное. На определенном этапе все, что он созерцал, переставало нести не только привычный, но и всякий иной смысл. Так теряет свое значение любое слово, если произносить его подряд достаточно долго; разница была только в том, что во время созерцания Птиц сохранял внутреннее безмолвие.

Он давно перестал опасаться любых животных и, в частности, собак – будь то свора бездомных лоботрясов и разбойников или дорогостоящие медалисты, сопровождающие своих хозяев-заводчиков. Распространенное некогда заблуждение относительно того, что собаки-де чувствуют «запах» адреналина-страха, его теперь даже не смешило. Он знал, что собаки (равно как и другие животные) видят сам страх, расходящийся от боящегося существа, словно волны от брошенного в воду камня.

В определенный момент поток тестов на страх и последующих упражнений для его искоренения стал иссякать, а потом и вовсе прекратился. И теперь какие-либо действия Птица начали носить характер неких экспериментов, где он подтверждал для себя что-то важное (или не очень).

Так, однажды он предпринял миссию – посетил практически все крупные игорные заведения столицы, где прежде ему никогда не доводилось бывать. Словно повторяя сюжеты некоторых не слишком хороших фильмов, он по приходе в казино покупал минимальное количество фишек и начинал игру в рулетку, выигрывая всякий раз и тут же ставя всю выигранную сумму снова. И так играл до тех пор, пока его элементарно и безыскусно не останавливали специальные люди и не просили покинуть сие богоугодное заведение. Птиц молча подчинялся, унося с собой очень приличный куш, а на следующий день появлялся в другом подобном месте, в точности повторяя всю нехитрую операцию. При этом он не был настолько наивен, чтобы не понимать, что все игорные дома, даже не принадлежавшие одной сети, «дружили» против типов, подобных ему, поэтому каждый раз он искусно преображал свою внешность и, уже через неделю имея некоторый опыт, изображал из себя простака. Когда внутренние службы, призванные отслеживать подобные нештатные ситуации, спохватывались, Птиц, как правило, успевал выдрать изрядный клок из их золотого руна. Редко, перед тем как затворить за ним двери и выпроводить навсегда, у него интересовались, «как он это делает». Птиц отлично видел, что такие клиенты, как он, не новы в игорном бизнесе, но даже если бы и захотел, то не смог бы открыть сию тайну этим людям – так далеки они были от того, что позволяло творить подобные «чудеса». Поэтому Птиц, внутренне содрогаясь от хохота, нес ахинею то про единственно верное расположение звезд на небе, то про магические пассы, совершаемые им большими пальцами ног во время игры.

Через три недели подобного чёса, несколько изменив тактику, он сразу стал ставить крупную сумму на одно число, срывал банк и тут же уходил. Так он продержался почти неделю, а потом, когда стало ясно, что его попросту могут «заказать» хозяева игорного бизнеса Москвы, Птиц оставил это занятие.

После этого невероятного тура, давшего ему возможность не работать, в традиционном понимании этого слова, по крайней мере несколько лет, Птиц ушел из страховой компании навсегда. Теперь он занимался только тем, чем ему хотелось заниматься. Он сменил свою микролитражку (на которой отъездил без всяких неприятностей) на маленький джип «Wrangler» и неделями не появлялся в Москве, то путешествуя на нем по стране, то – на арендованном транспорте – далеко за ее пределами. Он стал совершать поездки по индивидуальному плану, без всяких экскурсоводов, перегоняющих стада туристов, обвешанных фото– и видеотехникой, словно коровы колокольцами. В некоторых странах он время от времени повторял свой эксперимент с рулеткой, ограничиваясь, правда, всего одним казино, и тот же Лас-Вегас должен был молить своего золотозадого бога за то, что Птиц не устроил там подобие своего столичного рейда.

Теперь он вообще редко бывал дома. В одно из посещений давно переставших быть родными пенатов он проделал следующее: подал во все театральные вузы заявления и всюду, где успел, сдал вступительные экзамены. Ему уже было за сорок, хотя он всегда выглядел моложе своих лет, однако во время испытаний никто из тех, кто их проводил, не смог бы дать ему больше двадцати пяти.

Птиц то нарочно читал избитые монологи и басни дедушки Крылова, то принимался за нечто нетривиальное, вроде отрывков из повестей Стругацких или собственных стихов. Причем все вышеизложенное, включая басни, он подавал так, что даже видавшие виды скучающие педагоги и мастера сцены и экрана заинтересованно подавались вперед, не веря собственным ушам. На одном из туров во ВГИКе ему достался этюд: он должен был изобразить старика, которому становится плохо. Птиц проделал все так, что у всех присутствующих на экзамене создалось впечатление, что они видят не только старого, но и крайне дряхлого человека. Птиц мучительно тер ладонью грудь, прикрыв набрякшие веки на застывшем от боли лице, и лез в карман за таблетками. Потом будто бы что-то достал, нетерпеливыми пальцами пытался сорвать не-поддающуюся крышку, то ли сквозь зубы матерясь, то ли молясь кому-то, уронил воображаемый пузырек и, в конце концов, страшно перекосившись и хрипя, обрушился на пол. В аудитории поднялась паника – студенты старших курсов, присутствовавшие на экзаменах, бросились поднимать Птица и выяснять, какие таблетки ему необходимы, а маститые актеры, набиравшие курс, вызванивали по мобильным «скорую». Все это не без труда удалось прекратить восставшему Птицу, как ни в чем не бывало отряхнувшему джинсы и несколько раз переспросившему, «что еще нужно показать».

Его зачислили почти во все студии и вузы, куда он «пробовался». И, естественно, он никуда не пошел, в очередной раз исчезнув из суматошной Москвы и заставив телефон бессмысленно надрываться в пустой квартире.

И еще Птиц мог уже спокойно слушать кассету с песнями Евы. Он смотрел на ее фотографию, и на душе у него было хорошо и солнечно.

24

...Обычно, идя по улице, Птиц избегал заглядывать в глаза прохожим. Но однажды, проходя по Садовой, он встретился взглядом с девушкой, явно ищущей, к кому обратиться. Была она лет двадцати, одета неброско и даже простовато, без всякой косметики на наивно-трогательном лице и принадлежала к кругу людей, которым до всего есть дело. Она держала в руках совершенно определенную книгу, которую спутать с чем-то еще просто не было возможности, и прижимала ее к маленькой еще, девичьей груди. Уловив взгляд Птица, она решила воспользоваться этим мимолетным мостом и тотчас мягко и быстро прокралась ему наперерез и промурлыкала затертую до банальности фразу:

– Здравствуйте, можно поговорить с вами о Боге?

Против обыкновения не вступать в подобные разговоры, Птиц остановился и, теперь уже пристально посмотрев девушке в глаза, ответил вопросом:

– И о чем вы хотели бы узнать?

Подобного ответа девушка не ожидала и, замешкавшись на пару взмахов ресниц, не то спросила, не то предположила:

– Вы... верите в Бога?

Птиц рассмеялся:

– Если я скажу «нет», вы, надо полагать, станете мне доказывать, что я не прав, ссылаясь на литературный образец, который держите в руках?

Девушка, как щит, выставила перед собой книгу, на которой блеснуло золотом слово «Библия», и сказала:

– Вы считаете, что все написанное здесь...

– Многое, написанное там, не соответствует истине, – бесцеремонно перебил ее Птиц. – Даже полудокументальные изложения некоторых событий. Впрочем, на ваш вопрос я могу ответить так: я не верю в Бога, но верю человеку из Назарета, которого звали Иисус. Чувствуете разницу?

– Вы сказали «многое не соответствует истине». А что для вас истина?

– Истина – предтеча свободы. Еще не свобода, но возможность и даже потребность к ней идти. Истина зовет выйти за пределы этого мира, постигаемого с помощью логики. Человек вглядывается в небеса, силясь узреть там мудрый и справедливый лик Господа, но ему всего-то нужно обратить свой взор на самого себя и прислушаться к тому, что происходит внутри его души.

Повисла пауза, чего никогда не допустили бы иные болтливые проповедники, и Птиц понял, что не зря позволил этой девушке заговорить с ним. Она с интересом разглядывала его, а он сказал:

– Если хотите, я могу рассказать вам одну историю.

Девушка не возражала, и он зашагал дальше, увлекая ее за собой. Они свернули с шумного Садового кольца в арку и оказались в одном небезызвестном месте, в подробностях описанном Булгаковым. Здесь было гораздо спокойнее и тише, поэтому негромкий голос Птица был хорошо различим девушкой:

– Я был знаком с человеком, который много размышлял о том, о чем вы привыкли говорить чужими словами. Он пытался как можно глубже заглянуть в человеческую суть и однажды пришел к выводу, что человек со всеми его слабостями, страхами и желаниями очень похож на сундук. Ему виделся эдакий громоздкий мастодонт, обитый железными полосами и для большей надежности замыкаемый на ключ. Поначалу этот сундук бывает пуст. Но потом в нем появляются вещи – тряпки, некогда носимые, письма, напоминающие о любви, фотографии близких, но давно ушедших людей и многое другое. Все эти вещи кажутся невероятно важными, и все мы очень не хотим их потерять, но в сундуке обитает и страх, который, подобно моли, где-то таится и портит наши реликвии. Мой знакомый решил отыскать этот страх в своем сундуке и выкинуть вон. Он тщательно перебирал все эти собранные в его сундуке предметы, отыскивая своего врага, и наконец понял, что все вещи, которые он хранил, – не что иное, как бессмысленное барахло. Кроме того, перевернув весь сундук, он так и не обнаружил искомое – страх. И тогда мой друг сделал очень важное открытие – страх не был чем-то спрятанным в недрах нашей личности, нашего сундука, он и был самим сундуком. Он-то и хранил – строго и ревниво – весь этот бесполезный хлам, которым бывает наполнен каждый человек. Оказалось, что необходимо избавиться от самого сундука, и тогда весь этот глупый скарб негде будет хранить.

– Но что же будет с человеком, если это произойдет? – спросила девушка, прижимая к груди забытую книгу.

– Тогда просто не будет человека, – улыбнувшись, ответил Птиц. – Никто не сможет запихнуть в такой сундук назойливые мысли о дорогом костюме и песцовой шубе. В нем не будут тикать часы, напоминая о необходимости бежать за галстуком к костюму и шапкой, подходящей к шубе. И в нем больше не будет фотографий людей, ждущих от вас появления именно в том костюме и той шубе.

– Но если от человека ничего не останется, тогда он не будет способен любить! – воскликнула девушка, и в ее глазах мелькнул настоящий страх.

Птиц покачал головой:

– Вы ошибаетесь. Любовь такого существа больше не будет направлена внутрь сундука – на хлам с запахом нафталина. Его любовь начнет исходить вовне, да и сам он станет любовью. Его уже нельзя будет смертельно огорчить, отказав во взаимности. Такое существо просто любит – и все. Ведь солнце тоже светит, не спрашивая разрешения, заглядывать в вашу комнату или нет.

Птиц помолчал и добавил:

– Путей, ведущих к свободе, много. Кто-то молча сидит под деревом, прислушиваясь к чему-то, кто-то старается правильно дышать, взращивая в себе зародыш бессмертия, кто-то предпочитает хором молиться в церкви – и каждый из них по-своему прав. Просто кто-то на пути к свободе поднимется на одну-две ступени, а кому-то удастся одним шагом преодолеть целый лестничный марш.

Дневная духота вместе с сумерками начала погружаться в старый пруд, в окнах домов стали зажигать огни. И булгаковский профессор-иностранец, похоже, не собирался вновь появляться в Москве. Птиц с девушкой стояли возле одного из подъездов, недра которого уже давно не хранили романтичных призывов к мессиру. Когда девушка вышла из состояния задумчивости и повернулась к Птицу, то вздрогнула от неожиданности – рядом никого уже не было.

Всем уже было понятно, что у исчезнувшего из квартиры человека «съехала крыша». Но только участковому показалось, будто он понял почему: в давно не запираемом ящике для газет, на площадке между вторым и третьим этажами, он обнаружил среди вороха рекламных листовок одно-единственное письмо. По причинам, неизвестным ему самому, он не стал показывать его ни тетке из управления, ни тем более понятым. Он вообще никому не стал его показывать. Он прочитал его один. И каждая строчка этого письма пронзала сердце этого уже немолодого мужчины чем-то давно забытым и словно бы даже упущенным.

«Милый мой, хороший, замечательный Птиц.

Здравствуй, чудо мое!

Помнишь ли ты свою Еву? Впрочем, прости меня за этот глупый вопрос. Конечно, ты меня помнишь, так же как и я никогда не смогу забыть о тебе.

Я пишу тебе это письмо не для того, чтобы сделать больно. И не для того, чтобы просить прощения. Что было, то прошло, и если случилось, значит, так было нужно.

Я пишу тебе, чтобы сказать «спасибо». Спасибо, мой хороший, что ты ЕСТЬ в моей жизни, что разбудил меня несколько лет тому назад и подарил мне свои смешные, чудесные крылья. Теперь я никогда не буду одна, потому что в моем сердце живешь ты. Поверь мне, если мы не можем быть вместе, то это не значит, что жизнь потеряна. Иногда нужно расстаться, чтобы не потерять главное.

Я живу теперь совсем по-другому, нежели до тебя. Ты даже не можешь представить, что это такое – свежедневное ощущение тебя. Ты наполнил меня (мужчина всегда наполняет женщину, без него она пуста), и теперь я смотрю на мир другими глазами. Это уже не мои глаза, но и не твои. Это наши глаза. Я не умею это объяснить, хотя точно знаю, что это такое. Ты бы смог, ведь ты поэт. Но ты живешь внутри меня и вслух не говоришь. (Подумала сейчас: если прочитает это письмо кто-то чужой, то решит, что у бабы не все дома. Ну и пусть. Главное, что в этом доме мне хорошо.)

Милый мой, только с тобой я узнала, что такое настоящая любовь. Это невероятная сила, настоящая магия и, обладая этой силой, человек может совершать то, что в обычном состоянии для него было бы невозможно. Так что я теперь ведьма, мой Птиц, и в средние века меня бы непременно сожгли на костре обделенные этим чудом несчастные глупцы.

Признайся, ты ведь тоже теперь можешь ВСЕ. Понимаешь? Нет ничего невозможного, мой хороший.

Спасибо тебе. И, пожалуйста, никогда не жалей ни о чем. Ведь я так люблю тебя.

Ева»

Людмила ЛАПИНА

ЖРЕЦ ЗАБЫТОГО БОГА

Прекрасен рассвет в Аризоне. Все живое просыпается, двигается, вдыхает утреннюю прохладу. Восток полыхает буйством красок. Над поверхностью Солт-Ривер поднимается легкий белый туман, сливаясь с дымком сигареты Ричи Сарандона, но ничто не радует его в это ясное утро. Одна мысль о том, что сегодня первый день съемок у модного голливудского режиссера Льюка Вассина, отравляла настроение молодого человека с того самого момента, как он открыл глаза. Лос-анджелесский умник задумал снять блокбастер с многообещающим названием «Легче колибри, ершистей кактуса». Ричи рассерженно затоптал сигарету каблуком ковбойского сапога. Бесполезно объяснять нацеленному на очередной «шедевр» мистеру Вассину, что колибри водятся только в Южной Америке. Ричи надел шлем, очки, перчатки, прыгнул в седло старого «Харлея» и понесся со скоростью ста миль на съемочную площадку, оборудованную в окрестностях Финикса. Его не радовало, что он может жить в собственном доме и ездить на съемки в столицу штата. Ричи нежно любил свой старый дом с красной черепичной крышей, арками, патио, верандами и высокими потолками. В нем всегда прохладно, что кажется чудом в жарком климате штата на границе с Мексикой. Дом, отделанный в стиле «исабелино», ставшем модным после удачного завершения Реконкисты, казался перенесенным на юго-запад Соединенных Штатов Америки прямо из садов Альгамбры. Этот дом из местного песчаника построил его предок-индеец для своей жены, знатной испанки. Род ее обосновался в Калифорнии в середине шестнадцатого века.

Размышляя об истории своей семьи, Ричи въехал на стоянку, выключил мотоцикл, повесил шлем на руль, кинул в него очки, перчатки и со скучающим видом отправился на поиски режиссера. Если бы Ричи жил во времена Байрона, он бы идеально подошел на роль его демонического героя – Манфреда, Гяура, Корсара: то же выражение холодной пресыщенности на красивом лице, ничего не выражающие глаза, походка и стать лорда.

– Хэлло, ребята, где наш знаменитый босс? – осведомился Ричи. Небрежно помахав рукой съемочной группе в ответ на сумбурные объяснения, он увидел щуплую фигуру режиссера в кресле у съемочной площадки, кивком приветствовал его и замер, прислонившись бедром к стене.

– Привет, Ричи, – отозвался Льюк. – Познакомься – Саманта Гловер, твоя партнерша.

Ничего не выражающие топазовые глаза скользнули по хрупкой фигурке и ушли в сторону, но бархатный голос промурлыкал:

– Хелло, детка!

Саманта задохнулась, слезы подступили к ее глазам, и сердце бешено застучало – сам Сарандон будет ее партнером! В ее первом фильме, и это будет обожаемый ею вестерн!

– Начнем, начнем! – заорал Льюк, возбужденно задирая на лоб круглые, как у Леннона, очки. Блеклые серые глаза мистера Вассина светились бешеной энергией, сделавшей его одним из лучших режиссеров Голливуда. С кривой улыбкой Сарандон подчинился мэтру и скучающей, расслабленной, но все равно упругой походкой скользнул в свой персональный вагончик. Костюмерша и гримерша уже ждали его и быстро переодели в шляпу с загнутыми, как рога, полями, замшевые штаны, куртку с бахромой, растрепали золотистые волосы. Аристократическое лицо Ричи загримировали, нанеся «пот» и «копоть». И вот уже доблестный ковбой готов в очередной раз сразиться за справедливость и обрести вечную, до конца фильма, любовь.

На съемочной площадке загорелся маленький городок, по его улицам скакали полуголые индейцы, хватавшие несчастных женщин. Ричард взял винчестер и шагнул в кадр. Герою надо попасть из салуна в конюшню, но Сарандона тошнило от всей этой суеты. Со смерти Лайзы-Энн прошло уже два месяца, но до сих пор каждую ночь ему снилось изувеченное тело. После похорон он взял всю свою наличность и поехал развеяться в Лас-Вегас. Деньги его развеялись в течение трех ночей и двух дней безумного угара. Он наделал долгов и сейчас, чтобы не потерять фамильный дом, ему нужно получше и побыстрее сняться в шедевральном голливудском фильме.

Ричи нехотя признал, что место для натурных съемок выбрано верно – кактусов в Аризоне хоть отбавляй, жаль, так не повезло со сценарием и партнершей. Он привык к высоким красивым девушкам, а эта, как ее, Глория, нет, Саманта, как раз упирается головой ему под мышку. И эти ее соломенные растрепанные волосы, бледные голубые глаза при полном отсутствии груди и бедер! Ричи любил высоких, хорошо сложенных рыжих или темноволосых женщин с карими глазами. Гадая о степени заинтересованности Льюка своей новой протеже, Ричи подошел к режиссеру и нехотя отсалютовал ему ружьем.

– Отлично, просто отлично! – завопил Бассин, оглядывая Ричи так, как будто тот был его любимым домашним зверьком и хорошим поведением заслужил лишнюю порцию сухого корма.

– Коня нашему ковбою, и начнем! – провозгласил режиссер.

Привели красивого гнедого жеребца, но, едва Ричи протянул руку к луке седла, конь захрапел и поднялся на дыбы. Артист пожал плечами и повторил свои действия. Жеребец испуганно ржал и закатывал глаза, шарахаясь от предполагаемого седока.

– Держите его крепче, – велел Ричи конюхам, отошел на несколько шагов, разбежался, взмыл в воздух и опустился на спину жеребца, попав точно в седло. Он вставил ноги в стремена, сжал шенкелями бока несчастного животного, твердой рукой взял поводья и сказал:

– Я готов, Льюк, можно начинать.

Режиссер в восторге завопил в рупор, и первый съемочный день начался. К концу сцены Ричи невольно почувствовал уважение к партнерше – она была собрана, могла справиться со своим волнением, тщательно и точно выполняла все указания режиссера. Льюк славился тем, что мог заставить талантливо сыграть даже камень, и молодые восприимчивые девушки делали у него блестящую карьеру. Когда первый съемочный день подошел к концу, Ричи отклонил приглашение на вечеринку по поводу этого события. Даже влажные робкие глаза Саманты не остановили его, когда он стремительно шел к своему мотоциклу. Но, надев шлем, он повернулся к ней:

– Старайтесь, мисс, у вас неплохо получается!

Сердце Саманты готово было лопнуть от счастья – ее похвалил сам Ричард Сарандон, ее кумир. Ей нравилось в нем все – высокая гибкая фигура, золотистые волосы и глаза цвета хорошего виски. И его голос, Боже, его чудный голос! Если бы виски могло заговорить, оно говорило бы так, обволакивая и обжигая, мягким с хрипотцой, теплым мурлычущим голосом. А его походка – гибкая, обманчиво небрежная. Казалось, он плывет над землей. Девушке вдруг захотелось узнать, выживет ли она, если Ричи сбросит рубашку и куртку и она наяву увидит его обнаженный торс. У бедняжки пересохло в горле, и она еще долго смотрела, как оседает пыль, поднятая стремительным отъездом ее кумира.

Ричи несся по дороге как разъяренный дьявол. Он устал и проголодался. Ночь уже наступала с востока, а на западе догорал великолепный аризонский закат, буйное смешение роскошных лиловых, золотых и багряных красок. Ворота родного дома распахнулись навстречу Ричи. Он завел мотоцикл в гараж и устало пошел к бассейну. Сбрасывая на ходу пропыленную одежду, молодой человек с восторженным рыком бросился в прохладную воду. Переплыв бассейн несколько раз, он вынырнул и вылез на бортик. Небрежно завернувшись в полотенце, присел к изыскано сервированному столу, накрытому на одну персону, но в расчете на хозяйский аппетит. Молодой человек приподнял одну из серебряных крышек. Его желудок громко квакнул от вкусного запаха. Да, сеньора Хулия готовила бесподобно, а ее муж, дон Рамон, поддерживал порядок на ранчо. Пожилая бездетная семья Лопесов приходилась дальними родственниками хозяевам ранчо. Ричи знал их всю жизнь и привык к постоянной заботе. Он с усмешкой спрашивал себя, перестанет ли опекать его пожилая сеньора, когда ему исполнится шестьдесят лет. Осталось подождать тридцать лет, чтобы выяснить это. Так лениво думал он, поглощая вкусный ужин.

– Понравилось ли тебе чили, мой мальчик? – нежно спросила сеньора Хулия, подойдя, как всегда, бесшумно. Темная мантилья в сумерках делала ее похожей на тень, но пышные оборки широкой юбки шуршали успокаивающе, как в детской.

– Все было великолепно, очень вкусно, – ответил Ричи, откидываясь на спинку легкого плетеного кресла.

– Что же гнетет тебя, Рикардо? – ласково продолжала пожилая сеньора.

– Я в порядке, милая Хулита, – рассеянно ответил ее воспитанник.

– Нет, ты не в порядке, – горячо заговорила Хулия. – Не вини себя так. Сеньорита Лиза-Анна умерла и похоронена, но не ты причина ее смерти!

– Я виновен, как если бы поднес к ее голове заряженный винчестер и нажал курок, – печально сказал Ричи.

– Ты не убивал ее, – умоляюще сказала Хулия. – Не смей себя казнить!

– Я привез ее на ранчо, показал долину Солт-Ривер, хотел, чтобы она полюбила эти места, как я их люблю, – продолжал Ричи. Он уже не мог сдерживать свое горе и спешил поделиться с близким человеком.

– Чудесная была девушка, – вздохнула Хулия. – Такова уж воля Божья! Зато теперь твой нежный ангел на небесах и хранит тебя.

– Помолись за нее, Хулита, – попросил Ричи, зажигая длинную тонкую сигару.

– Я молюсь за нее каждый день, – горячо выдохнула почтенная домоправительница. – И за твоих дорогих родителей.

– Я знаю, спасибо тебе, Хулита, – сказал Ричи, вставая со стула. – Все было очень вкусно. А сейчас я пойду в свою комнату, ужасно хочется спать.

– Храни тебя Бог, мой мальчик, – мягко сказала сеньора и перекрестила своего воспитанника. Он вздрогнул, хотел что-то сказать, но промолчал.

По внутренней лестнице он поднялся на второй этаж, на галерею, окружающую патио с бассейном. В этот внутренний дворик выходили все двери жилых апартаментов старинного фамильного гнезда. Молодой человек шел в свою комнату, путь его озаряли только серебряные южные звезды, но он ни разу не оступился, не споткнулся – здесь, на своем ранчо, ему знаком каждый камешек, каждая ступенька. Ричард Сарандон нежно любил старый дом, относился к нему как к живому существу. История семьи, родного штата, любимой страны занимала важное место в его жизни, определяла его мировоззрение.

В спальне он небрежно включил телевизор и вышел на балкон докурить сигарету. Полотенце соскользнуло на пол, и обнаженный Ричи подставил тело порывам прохладного ночного ветерка. Темносинее ночное небо, усеянное мириадами алмазных точек, выгнулось над Аризоной. Тоненький серпик молодой луны стыдливо виднелся на востоке. Ричи пожал плечами – пока он еще может обуздать сосущую ненасытную тоску, захлестывающую его в полнолуние, когда луна, его мучительница, нальется серебряным светом и засияет в ночи как изнанка солнца. Тогда в лунном свете сотворятся ужасы, леденящие кровь обычных людей. До поры Ричи Сарандон не верил во все эти старинные легенды, индейские сказки и предания. Не верил, пока не убедился в их правоте. Он с привычной аккуратностью затушил окурок в серебряной пепельнице и вернулся в спальню. Упав на кровать, Ричи посмотрел новости, выключил телевизор и сам не заметил, как заснул. Он проспал всю ночь и проснулся с рассветом, чувствуя себя необыкновенно бодрым и отдохнувшим. Ему снилась Лайза-Энн, но не изуродованная и бездыханная, залитая своей кровью, такая, как он нашел ее в долине Солт-Ривер в то ужасное утро. Нет, в его сегодняшнем сне она была прекрасна, ее нежное лицо озарялось чудесной улыбкой, она плавно возносилась вверх, прощаясь с ним, и Ричи чувствовал, что она простила его. Он проснулся, улыбаясь впервые за последние два месяца. Насвистывая пошлую песенку, сбежал по лестнице и бросился в холодную воду бассейна. Его питал подземный родник.