Текст книги "Искатель, 2012 № 12"

Автор книги: Сергей Корогодин

Соавторы: Людмила Лапина,Василий Ворон,Татьяна Косова,Журнал «Искатель»
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Ну, ты даешь! – восхитился тем же вечером за чаем Птиц. – А стихи мои перепечатаешь?

– Тащи, – пожал плечами Димыч, таращась сквозь него без своих привычных линз (во время чаепития он всегда снимал очки, потому что стекла запотевали). – Только это у тебя еще не стихи.

– А что? – готовясь обидеться, спросил Птиц.

– Стихосложение, – невозмутимо ответил Димыч, прихлебывая настой. – А чтобы ты стал поэтом, а не специалистом по стихосложению, тебе еще пострадать нужно.

– Пострадать? – отставил чашку Птиц, но с обидой пока решил повременить. – Я что, по-твоему, страдал мало?

– Ты вообще не страдал.

– Да ты что, серьезно, что ли?

– Как никогда. Все это время за тебя страдал кто-то другой. В основном мама. И когда ты чахотку свою подхватил, и когда она сама слегла. А тебя пока только холили и лелеяли.

– Да ты чего, Димыч?! С дуба рухнул, что ли? – растерявшись, лепетал Птиц. – И что же мне, в переход идти, как иные с дудками-гитарками, причитать «ударьте Христа ради», что ли? А?..

– Не надо никуда идти. За тобой, когда надо будет, сами придут.

Птиц молчал, позабыв и про чай, и про обиду, и слушал. Димыч продолжал пыхтеть в свою чашку, попутно излагая:

– Придут и мордой об стол ударят. Так, чтобы, глядя в зеркало, себя не узнал. Чтобы перестал о себе думать и себя жалеть. Вот тогда из тебя поэт, может быть, и получится. Так что сиди пока и чай пей. Остынет. Поэт...

Так всегда и было: Димыч отчитывал Птица, как родитель нашкодившего шалуна, но они никогда не ссорились. Несмотря на то что Птиц был Димычу ровесником, он признавал в друге старшего – тот был не просто умнее, но мудрее.

5

Была у Птица еще одна навязчивая мысль, впервые посетившая его где-то лет в семь. Страхом это назвать было, пожалуй, нельзя, однако Птицу она доставляла какое-то мазохистское удовольствие, немного пугая и одновременно восхищая своей неправдоподобной выпуклостью, как замечательный фильм «Через тернии к звездам», где все было выдумано, но выглядело очень натурально. Фобия была проста – Птиц старательно обдумывал мысль, что его мать с отцом вовсе не его родители. Индийские фильмы, которые он тогда с упоением смотрел, эту мысль укрепляли (но сами не являлись ее источником). И это при том, что отношения и с матерью, и с отцом были замечательные, никаких отчуждений или нетерпимости ни с его, ни с их стороны не было.

Нужно ли говорить, что в итоге все так и оказалось. Женщина, что стала ему матерью, детей иметь не могла и, с превеликими трудностями, с помощью главврача – друга семьи, – совершившего, по сути, должностное преступление, оформила его, «отказника», как собственного сына. Птицу стало известно об этом уже после смерти мамы – выболтал пьяный в дым отец. Через год он ушел к другой женщине, которую любил уже несколько лет. Птиц почувствовал обиду за маму. Такую обиду, что простить этого отцу не смог, поэтому расстались они плохо.

Так Птиц остался один в пустой квартире.

6

После школы со своей аттестационной троечкой Птиц учиться в институте не имел возможности, а в иных учебных заведениях, помельче, – желания. Поначалу, когда все еще было хорошо – и мама жива, и жили все вместе, – отец по случаю впихнул его к себе в институт, где Птиц и простоял за кульманом несколько месяцев, выполняя посильную работу, компенсируя отсутствие знаний твердостью руки, за которую его хвалили еще на уроках рисования и черчения. Однако долго это продолжаться не могло: не столько из-за недостатка образования Птица, сколько из-за его же нежелания скучать над белыми листами, расчерчивая рамки и затачивая для всех желающих карандаши. Его трудовая книжка после ухода из отцовского института в короткий срок пополнилась десятком записей, так же отличавшихся почерком, как и тем, чем он занимался. Одни названия его рабочих специальностей пестрили не только чуждыми русскому языку корнями, но и черточками-дефисами: монтажник-сборщик, ремонтировщик, контролер-учетчик и даже нечто неопределенное, напоминающее не то неуклюжее ругательство, не то анатомический термин: член бригады.

Крах Советского Союза Птиц встретил, как и многие, не пережившие сего события, на кладбище, где познакомился чуть ли не с самой древней на земле профессией могильщика. В постперестроечный период народ прекращал физическое существование если не охотнее, то чаще, поэтому трудные времена Птиц миновал, в целом не бедствуя. Подобная работа настроила его на философский лад, он понял, что все дороги, вопреки торжественному афоризму ведут вовсе не в Рим, а на кладбище, и его поэтическое наследие пополнилось соответствующим циклом стихов.

Кладбище, приютившее его, было молодым, появилось оно в свое время на окраине Москвы, но вскоре окружилось быстрорастущим городом, как клок суши разлившейся рекой. Похоронный бизнес всегда был делом прибыльным и циничным, как и небезызвестные дома, где за деньги имитировался процесс размножения; кладбище процветало, пополняясь новыми захоронениями, и Птиц, выброшенный, словно во время кораблекрушения на спасительный островок, чувствовал уверенность в завтрашнем дне, привычно кромсая землю под очередной «последний приют». Смерть работала, не покладая своей остро отточенной косы; тишину кладбища, вероятно, по незнанию воспетую поэтом, с периодичностью объявляемых в метро остановок нарушали густые и душераздирающие звуки оркестров, а также напутственные речи, в которых больше нуждались оставшиеся в живых, нежели те, кто собрался в этот не предусматривающий возвращения путь.

Птиц трудился на кладбище, ночевал у подружек, тщательно оберегая от них пустоту своей квартиры, и вечерял у Димыча. Димыч уже ходил с белой тростью, хотя зрение окончательно не потерял. К его великой радости, он все еще мог читать, придвигая книгу к самому носу, и делал это на удивление быстро.

– С твоими мозгами нужно в МГУ учиться, – сказал ему как-то Птиц.

Димыч невесело усмехнулся:

– Но не с моим зрением.

– А вдруг? Ты бы хоть попробовал! – настаивал Птиц, но Димыч только отмахнулся от него:

– Помимо всего прочего – нужного и полезного, – в твоем МГУ в меня будут стараться впихнуть и то, что мне совсем ни к чему. К тому же суть академического образования состоит в том, что одни умные люди советуют другим, какие книги тем следует прочитать-изучить, время от времени цитируя эти труды. А потом проводят проверки с целью отделить лентяев от настоящих учеников. Вот и все. А я и без этих умных людей знаю, что именно мне нужно прочитать. И где это найти. К тому же я делаю это не для дяди-препода, а для себя, поэтому лениться мне вовсе не с руки.

Птиц по просьбе Димыча облазил все доступные библиотеки, таская для друга книги по списку, и художественной литературы среди них было подавляющее меньшинство. Когда в библиотеках нужных книг больше не осталось, Димыч стал заказывать их по почте. Приблизительно раз в месяц – иногда реже, иногда чаще – Птиц получал на свое имя почтовое уведомление, шел на почту, выкупал очередную увесистую бандероль с книгами и тащил домой к Димычу. Он сам вызвался проделывать этот ежемесячный моцион, потому что одна только мысль, что Димыч со своей нелепой тростью пойдет через три оживленные дороги на почту, приводила его в нервную дрожь – в его памяти все еще был ярок тот эпизод с грузовиком и очкастым первоклашкой. Димыч посмеивался над Птицем, ехидно предлагая провожать себя на работу, встречать, а заодно оформить как собственного сына. Птиц огрызался, но продолжал настаивать, чтобы за книгами на почту ходил он. Димыч не возражал.

7

Время шло, как принято выражаться у плохих писателей, и пустота квартиры Птица однажды перестала быть таковой. Он наконец встретил девушку, которую полюбил по-настоящему. Он разом порвал с прежними подружками, не допуская даже мысли, что ему отныне может понадобиться кто-то кроме нее.

Как и он, она была москвичкой. Через полгода они расписались при обильной массовке, в основном составленной из ее родственников, и стали жить у Птица. Он познакомил ее с Димычем, очень надеясь, что они обоюдно одобрят друг друга, но ничего подобного не произошло. Жена отнеслась к другу Птица равнодушно, а Димыч, посмеиваясь над эйфорией Птица, говорил:

– Сапог башмака видит издалека.

– Ты ничего не понимаешь! – раздраженно отмахивался Птиц. – Ты совсем ее не знаешь. Она – чудо. Я наконец нашел то, что искал.

– А ты искал? – деланно-удивленно поднимал брови Димыч.

– Дурак! – рявкал Птиц. – Она, кстати, тоже не в восторге от тебя...

На этой фразе, звучащей как-то неприятно и двусмысленно, разговор обычно заканчивался.

Вступая в семейную жизнь, Птиц и понятия не имел, что это такое, полагая, что вначале это всегда ровная площадка, на которой потом совместными усилиями возводятся всевозможные здания совместного быта и взаимоотношений. По прошествии года он понял, что глубоко заблуждался. Изначальный рельеф под строительство чудо-града с именем «Семейный очаг» представлял собой сильно пересеченную местность, богатую как горными массивами человеческих привычек с Пиком Эгоизма во главе, так и глубокими ущельями различных комплексов по Фрейду. И не было такого бульдозера вкупе с экскаватором, способных все это срыть и превратить в аэродром для старта в счастливое супружеское будущее. Приходилось прибегать к услугам треста под общим названием «Великий компромисс», где вершили дела хмурый прораб Терпимость и молчаливый мастер Взаимоуважение. В первых появившихся постройках, напоминавших шалаши-сараи, то подмывало фундаменты, то срывало крыши. Жена во всем любила порядок, поэтому для всех вещей – от парадно-выходных носков Птица до зубной пасты – было выделено совершенно определенное место. Из-за этого Птиц постоянно ничего не находил, поскольку не мог запомнить ни одного из этих специально отведенных мест. Жене Птиц виделся безалаберным (но, впрочем, милым) обормотом, неспособным не только вбить гвоздь, но даже грамотно разложить продукты в холодильнике. К его стихам она относилась как к забавной форме любовной прелюдии, без которой, впрочем, можно было и обойтись, поэтому Птиц поначалу крепко обижался на нее.

После полутора лет совместной борьбы друг с другом на полигоне семейного очага возникли какие ни есть сооружения, напоминавшие по виду шикарные небоскребы, а на поверку представлявшие собой долговременные огневые точки, укрытия и склады боеприпасов. Впрочем, еще через два года ситуация упростилась, блиндажи превратились в погреба, минные поля заколосились хлебами – словом, жизнь наладилась. Птиц начал толстеть, перестал стесняться ходить по дому в мятых семейных трусах и оставлять носки недельной давности на видном месте. Жена не брезговала старой растянутой майкой в виде ночнушки, носимой также и днем вместо халата, с интересом опробовала вечерние маски для лица и перестала пускать воду в ванной, совмещенной с туалетом, чтобы замаскировать естественное журчание. Они притерлись друг к другу, у них наладились отношения, а ссоры стали чем-то из ряда вон выходящим. Былая любовь не потускнела, а дикая страсть перед соитием уступила место грамотным и упорядоченным действиям, похожим на ритуал в армейском подразделении после команды «отбой». Птиц четыре раза в год посвящал ей стихи: надень святого Валентина, на Восьмое марта, в день рождения и на годовщину свадьбы; она баловала его тортиками собственного приготовления, вязала ему свитера, они ходили по улице под руку, и все вокруг считали их идеальной парой.

– Я счастливый человек, – сказал как-то Димычу Птиц.

– Это пройдет, – покачал головой Димыч.

– Может, и пройдет, – пожал плечами Птиц. – А пока это есть – нужно радоваться.

– Да я не об этом, – усмехнулся Димыч. – Ты еще не знаешь, что такое счастье. Но и это понятие весьма относительное и недолгое. А познав счастье, необходимо научиться жить без него. Вот это и есть самое трудное.

Эти слова были тогда бесконечно далеки от того, чтобы Птиц их осознал.

8

Продолжая работать на кладбище, Птиц подрабатывал тем, что писал рифмованные эпитафии для надгробий – его взял в долю знакомый, мастер по изготовлению скорбных памятников. Никогда не пробуя напечатать свои стихи в журналах, Птиц теперь регулярно «издавался», сопровождая дву– и четверостишиями имена тех, чья жизнь уместилась в черточке, стоящей между двумя датами.

Жизнь самого Птица устоялась. Они с женой обустраивали квартиру, заполняя ее пространство тем, что помягче, повместительнее и поудобнее – так, чтобы было «не хуже, чем у людей».

Жизнь вообще становилась много дороже смерти, и теперь работа Птица могильщиком могла бы позволить лишь скромно сводить концы с концами, если бы не зарплата жены, покрывавшая эти неприятности.

Как-то Птицу подвернулась возможность за очень небольшую сумму купить автомобиль (старенькую, но все еще бегавшую «шестерку»). Никогда не мечтавший об этом из-за боязни перед всей этой дорожной возней со светофорами, помехами справа и парковкой между сияющим «Мерседесом» и асфальтовым катком, Птиц задумался. Однако сумма была обратно пропорциональна величине соблазна, и Птиц в конце концов махнул рукой: была не была. Два с половиной месяца он занимался в автошколе, откатывая положенные часы на уроках вождения с потеющим инструктором, неизменно приговаривающим: «Не нужно так волноваться». В перерывах Птиц смотрел по телевизору пугающую передачу «Дорожный патруль» и не представлял, как он сможет ездить по этому жуткому городу один. Он благополучно сдал на права, получил пластиковую карточку с собственной нелепой физиономией и надписью «permis de conduire» и понял, что отступать некуда. Тут еще, как назло, сосед попросил довезти до дачи устаревшую домашнюю рухлядь, пообещав мешок картошки и деньги на бензин, и Птиц согласился. С прикрученным к багажнику на крыше старым диваном-клоповником Птиц, к своему удивлению, благополучно добрался до указанной дачи, получил мешок с оплатой и двинул обратно, уже веря, что родился еще один автолюбитель. На выезде с кольцевой дороги ему в бок въехал какой-то пьяный кретин на «Газели». Птиц не получил ни царапины, в отличие от своей «шестерки», которая превратилась в нечто не подлежащее восстановлению. Решив, что счастливо отделался, Птиц из пассивного пешехода превратился в убежденного.

9

Стихи он теперь писал редко – хорошо, если д год набиралось с десяток, из которых четыре были посвящены жене. Она работала в частной адвокатской конторе и как-то притащила оттуда старенькую списанную пишущую машинку, наследие советских времен. Птиц был в восторге. Он с азартом занялся переборкой своего архива и с чувством, близким к оргазму, перепечатывал стихи.

Как-то он похвастался перед Димычем, притащив ему толстый скоросшиватель с подборкой избранных стихов. Димыч с усмешкой полистал сей труд, не особенно напрягая свое невеликое зрение, и сказал:

– Мастурбацией занимаешься.

– Почему это?! – возмутился Птиц. – Мне что же, и оформить их как полагается нельзя?

– Полагается? – едко переспросил Димыч. – Кем полагается? Куда полагается? Пока я только вижу, что ты на них сам положил. С прибором. Так, кажется, полагается говорить?

Птиц хотел было поругаться, но ему расхотелось, и он только вздохнул:

– Ну не пишется мне. Ясно?

Димыч ехидно покивал:

– Ага. Исписался, понимаю. Все карандаши стесал, словно зубы. Ну-ну.

– Написал бы что-нибудь сам, тогда и критиковать брался, – неохотно огрызнулся Птиц.

– Главный упрек в сторону критиков всегда звучал одинаково: сами, мол, не пишут, но отлично знают, как это делать. А может, они потому и знают, что не пишут. Быть профессиональным читателем тоже непросто. А насчет того, что ты исписался... – Димыч развел руками. – Тут нахрапом действительно не возьмешь. Поэт не писатель. Если у него «не идет», значит, в душе у него что-то перегорело. В приемнике тоже – вон сколько деталей. Вышла из строя одна – и все, тишина...

10

К кладбищу, где работал Птиц, примыкал небольшой парк, вернее, остаток от леса. С одной стороны его догрызал город, а с другой въедалось кладбище, проникая, так сказать, изнутри. С каждым годом парк-лесок уменьшался в размерах, но в нем все еще пели по весне соловьи и стояли вдоль тропинок, еще не залитых асфальтом, самодельные скамьи, сработанные руками живущих неподалеку обитателей многоэтажек, тоскующих по природе. Каждый раз, идя на работу или обратно, Птиц проходил через этот парк. Порой скамейки там были пусты, а порой на них кто-то сидел, словно пытаясь вспомнить что-то забытое.

Как-то раз, возвращаясь домой, Птиц заметил невдалеке от тропинки, на небольшом удобном пеньке девушку с книгой. Все скамейки вокруг были пусты, но она предпочла им пенек. На следующий день пенек снова был занят той же девушкой. Проходя мимо, Птиц замедлил шаги, разглядывая ее. Девушка подняла голову и взглянула на него. Их глаза встретились. Птиц смущенно улыбнулся, и она тоже улыбнулась в ответ, вновь погружаясь в книгу. «Ничего особенного», – по-мужски отметил про себя Птиц, идя своей дорогой. Через два дня он снова встретил на том же пеньке ту же девушку с книгой. Она снова подняла голову, и они снова обменялись улыбками. Назавтра они уже кивнули друг другу, словно старые знакомые. Тогда же Птиц свернул с дорожки и подошел к ней.

– Вы не заблудились? – спросил он.

Она закрыла книгу и улыбнулась:

– Я скорее заблужусь в центре города.

У них над головой запел соловей.

– Птички читать не мешают? – спросил Птиц.

Она озорно сверкнула глазами:

– На это способны только люди.

– Извините, – смутился Птиц.

Она рассмеялась:

– Я не о вас. Кладбище – хорошее место. Только тут и можно почувствовать себя по-настоящему живой.

– А что вы читаете?

Вместо ответа девушка заглянула в книгу, пролистала несколько страниц, нашла нужное место и прочла вслух:

– Что ты делаешь, птичка, на черной ветке,

оглядываясь тревожно?

Хочешь сказать, что рогатки метки,

но жизнь возможна?

Это был Бродский, и еще это была проверка. Птиц не дрогнул:

– Ах нет, когда целятся из рогатки,

я не теряюсь.

Гораздо страшнее твои догадки;

на них я и озираюсь.

Она удивилась, но не показала этого и продолжила:

– Боюсь, тебя привлекает клетка,

и даже не золотая.

Но лучше петь сидя на ветке; редко

поют, летая.

– Неправда! Меня привлекает вечность.

Я с ней знакома.

Ее первый признак – бесчеловечность.

– И здесь я – дома, – закончил стихотворение Птиц и понял, что тонет в глазах незнакомки. И сейчас же, в тон коленцам соловья, подчиняясь неведомому импульсу, он прочитал одно из своих стихотворений – давних и любимых. В глазах девушки заметались искры интереса, и, когда он закончил, она спросила:

– Никогда не слышала. Кто это написал?

Соловей внезапно смолк, и в тишине Птиц выдохнул:

– Я.

Так встретились, как и полагается встретиться Двоим, – Он и Она.

11

Ее звали Ева, и ей привычнее было ходить по облакам, нежели по земле. У нее был муж, кадровый военный, с которым она уже три года моталась по гарнизонам Руси и оказалась в стольной Москве, по сути, случайно и потому, видимо, ненадолго. Еще у нее была профессия преподавателя биологии, но из-за постоянных переездов в школах она работала урывками, всюду была новенькой и потому чужой и профессию свою невзлюбила, оставаясь по-прежнему верна лишь биологии.

Биология помогала ей удивляться этому миру не только снаружи, но и изнутри, постигать непостижимое и потому – через логику и анализ – подойти к мысли, что все живое возникло неслучайно. Она пыталась осознать механизм чуда, когда из од-ной-единственной клетки получается самый настоящий человек и тонула в неведомом. Она прикладывала ладонь к собственному животу и, прислушиваясь к себе, безмерно удивлялась, что она сама является микрокосмом, способным это чудо произвести.

Помимо биологии в ней жила любовь к литературе вообще и к поэзии в частности. С пятнадцати лет она заболела бардами, научилась играть на гитаре и самозабвенно пела чужие сочинения, так хорошо сочетавшиеся с ее личными переживаниями. До сих пор она не могла понять, как ее мужу удалось стать таковым, то есть втиснуться в ее жизнь – он был человек абсолютно рациональный и, если можно было так сказать, рожденный именно для армии. Она же ему совсем не подходила, живя неземным и принадлежа к тому типу существ, которые появились на земле по нелепой случайности. История строительства их «семейного очага» отличалась от истории семьи Птица точно так, как отличается строительство военного объекта от возни дачников в каком-нибудь садовом товариществе «Светлячок». Все дела в семье решал муж, априорно полагая, что муж – это изначально руководитель-авторитет-голова, и потому человек, а жена – только придаток, некая хозяйственная часть, на которой базируется готовка, уборка и размножение вкупе с сексуальной удовлетворенностью руководителя. До размножения дело, правда, все не доходило – Ева твердо не хотела детей, не желая испытывать на себе механизм воспроизводства. Муж, привыкший всюду и всегда руководить, здесь оказывался бессилен, успокаивая себя мыслью, что «пускай перебесится баба». Ева же в этой семейной жизни, абсолютно чуждой, как оказалось, ее существу, закрылась, как закрывается цветок, прячась от темной и прохладной ночи. Муж совершенно не понимал и – более того – не хотел понимать ее. Они жили вместе в параллельных мирах.

Она всегда представляла себе военных, руководствуясь стереотипами, почерпнутыми из анекдотов, и, словно нарочно, оказалась женой одного из них, спрашивая себя потом, как это могло произойти. Она никогда не тяготилась одиночеством, часто нарочно избегая общества людей, – наедине с собой ей было уютно и хорошо, как бывает, скажем, зимой в маленьком домике, набитом книгами, где горит камин и никуда не нужно идти. Но в тот момент она оказалась в такой ситуации, когда оставаться одной было просто страшно: она рассталась с любимым человеком, который был нестерпимым бабником и эгоистом, а она больше не могла так жить. Она понимала, что может сдуру сотворить с собой что-нибудь жуткое, и тут подвернулся этот офицер. У нее было ощущение, словно ее взяли за шкирку и, за неимением лучшего, бросили в его объятия. Она сразу поняла, что он вовсе не ее человек, но, по генетической бабьей привычке, оставила все как есть, сделав вид, что смирилась.

Муж даже не понимал, для чего нужен семейный совет, чтобы, скажем, определить, куда поставить новый шкаф. Он просто ставил Еву – как перед фактом – перед уже установленным шкафом. Ее вещи после очередного переезда он размещал в тех местах, которые считал наиболее для этого подходящими. К ее книгам, кассетам с бардами и гитаре он относился как к ненужному и глупому хламу, а бренчания на гитаре и бардовских позывных вообще не выносил. Но Ева всю свою энергию направляла на борьбу за это свое пространство, среду обитания, заменяющую ей дом. Она упорно и молча выволакивала книги по биологии и со стихами из дальних закоулков, куда их прятал муж, и оставляла буквально под ногами, так, чтобы они были рядом с ней – доступны и осязаемы. Муж сердился, читал ей логические нотации, убирал книги в новое место, но она все равно не сдавалась. Она купила плеер и слушала любимые песни через наушники, а читать и играть на гитаре уходила в ближайший парк, туда, где было меньше всего народа. Когда она оставалась дома одна, это был великий праздник, которым она наслаждалась минута за минутой, растягивая и смакуя удовольствие.

Встреча с Птицем была для нее дверью в другой мир, в дом, где ее понимали без слов и куда она вернулась после долгого и досадного отсутствия, сна, обморока.

Ева в столице оказалась весной, ни в какую школу устроиться не успела, на что муж махнул рукой, великодушно позволив ей побыть в импровизированном отпуске.

Она встречалась с Птицем каждый вечер. Когда Птиц был выходной, Ева торопливо делала все дела по дому, наспех готовила обед, и они проводили вместе весь день. Соревнуясь с соловьем, Птиц читал ей свои стихи, а она перепевала обожаемых ею бардов, перебирая струны ловкими пальцами. Он, как во сне, слушал ее голос, любуясь ею в такие моменты. Нужно ли говорить, что ее голос был для него самым лучшим голосом, которым можно было петь.

Кроме стихов и песен Ева обожала книги братьев Стругацких и имела в своей походной библиотеке все их сочинения, включая сценарии, статьи и интервью. Она знала в мельчайших подробностях весь фильм Тарковского «Сталкер», цитировала целые куски из повести «Понедельник начинается в субботу» и всегда по-девичьи ревела над последними страницами из книг «Трудно быть богом» и «Жук в муравейнике». До Евы Птиц кроме стихов многочисленных поэтов читал только детективы, фэнтези и традиционную фантастику с роботами, космическими полетами и иными планетами. С помощью Стругацких Ева открыла для него фантастику как серьезную литературу, где лазерные вспышки бластеров меркли, заслоняемые метаниями душ обычных людей, встававших, как и всегда у великих братьев, перед вечной привилегией и одновременно тяжким испытанием – правом на выбор. Ошарашенный Птиц взахлеб читал книги, которые ему давала Ева, а потом сам покупал те тома, которые она же не успела ему подарить.

Они слились, как две капли ртути, упавшие рядом. Это она дала ему имя – Птиц.

– Почему Птиц? – удивился он тогда.

– Не знаю, – улыбнулась она. – Похож.

Она же была для него самой настоящей Евой – его первой и Единственной женщиной, образ которой он отныне стал замечать в каждой встречавшейся особе женского пола: у одной жест, у другой улыбку, у третьей взгляд. Но лишь в ней, в Еве, все эти чудесные капельки сливались воедино, образуя Ее саму.

Они старались встречаться всегда, когда одному из них удавалось выкроить хотя бы час. Птиц водил ее в парк, возле которого жил сам, и они бродили там, старательно избегая встреч с людьми, держась за руки, словно дети. Они часто останавливались и подолгу смотрелись в глаза – он в ее, она в его, – не имея возможности оторваться, а после соединялись в поцелуе и пили друг друга еще дольше. И оба чувствовали, что были знакомы всегда, вечно, и до сих пор пребывали в какой-то непонятной, нелепой и случайной разлуке.

– Где же ты была все это время? – искренне спрашивал он.

– Искала тебя, – отвечала она.

– По кладбищам? – серьезно уточнял он.

– Я не знала, что ты снова здесь, – самым обыкновенным голосом отвечала она. И они слушали тишину – одну на двоих, их крестную мать – и наперебой молчали обо всем том, о чем не умели сказать или спеть. А часы на запястьях у обоих стали враждебными предметами, сродни кандалам, которые глупо пытались измерять Вечность и постоянно норовили оторвать их друг от друга, напоминая, что они не свободны.

Из Птица обильно полились стихи. И если раньше посвящения были у него делом обычным, сопровождая стихотворный столбец чьим-то именем, то теперь ни одно из новых стихов не имело в заголовке имени Евы. И любовной лирикой они были далеко не всегда, но каждое из них так или иначе было не просто посвящено, но самим фактом своего появления-существования обязано именно Еве, и в них Птиц кричал, шептал, пел ей о своей любви.

Когда он читал ей очередное стихотворение, она, не дыша, смотрела куда-то вне этого мира, иногда вытирая глаза, и после непременно требовала для себя листок с написанным. Птиц, вспомнив слова Димыча о том, что читать свои стихи получается не у каждого поэта, напрямую спросил об этом у Евы. Она заверила его, что готова слушать его стихи в любое время дня и ночи и что ей вообще важно, когда поэт это делает сам, со своей интонацией. Как-то Птиц принес ей свои давнишние стихи, некогда перепечатанные им самим, и она немедленно, с очаровательной прямотой, попросила подарить их ей. Птиц сделал это с радостью: ведь это было самое малое, что он мог сделать для нее.

Однажды Птиц притащил Димычу, к которому теперь забегал редко и ненадолго, свои новые стихи, написанные для Евы, ради Евы, из-за Евы. Димыч долго торчал в них своими очками, потом медленно поднял голову, растерянно отыскал больными глазами Птица и удивленно произнес:

– Растешь...

А потом добавил, весело пристукнув ладонью по очередной книге, лежащей на столе перед ним:

– Да ты, никак, влюбился! А, батенька?

Димыч оказался единственным, кто был посвящен в тайну Птица и Евы.

12

Незаметно пропело птичьими голосами лето, прошуршала сухими акварельными листьями осень, и теперь в лесу бледнела стылая зима, заставляя Птица с Евой гулять гораздо меньше и искать теплые места в шумном и бестолковом городе.

Они тщательно соблюдали конспирацию, изо всех сил таясь от своих семей, знакомых и даже просто чужих людей.

– Я боюсь назвать его твоим именем, – как-то призналась Ева Птицу.

– Я тоже, – ответил он.

Возвращение домой стало для обоих пыткой. Они шли туда, как, наверное, Штирлиц шел на работу в свое мрачное Управление. Так не могло продолжаться долго. Уже миновала зима, вовсю плакала пока еще дурнушка Весна, размазывая обильные слезы по бледным щекам лесных прогалин, и однажды Димыч сказал Птицу:

– Ты должен рассказать все жене. Пациент имеет право знать правду о своем здоровье.

– Это может убить пациента, – тяжело вздохнул Птиц.

– Значит, ты согласен жить так, как живете сейчас вы?

– Нет! – истово потряс головой Птиц.

– Тогда решайся!

Больше откровенного разговора с женой Птиц боялся только потерять Еву. Он удивлялся тому мастерству, с которым сам скрывал от жены правду, хладнокровно изображая давно ушедшую любовь. Птиц болезненно размышлял, куда она, эта любовь к жене, подевалась, и одновременно с ужасом и восхищением осознавал, что чувство к Еве было несопоставимо с прежним чувством к жене: это был океан, в котором кануло небольшое озерцо.

У него сжималось сердце от жалости к жене, и он совершенно не представлял, как быть дальше. Он не переставая врал, задерживаясь с Евой или уходя к ней на свидание, но страх быть разоблаченным жил в нем взведенной пружиной мышеловки, готовой сорваться при любом неосторожном движении.

– Пойми же, дурья голова, она ждет, что этот первый шаг сделаешь ты, – твердил Димыч Птицу. – И тогда она бросит своего военного-здоровенного и пойдет за тобой на край света, к черту в ад, куда угодно! В любви нельзя быть трусом!

Но Птиц медлил. Жена еще, как назло, затеяла провести совместный отпуск за границей, хлопотала о загранпаспортах и обзванивала туристические агентства. Птиц смотрел на эту ее возню, пугался ее неведению и не мог представить, как будет говорить ей обо всем свершившемся с ним. «Бедная девочка», – искренне думал он и решил рассказать ей все после отпуска.

Птиц с Евой расставались, совершенно не представляя, как переживут эти несчастные две недели врозь. Птица совсем не радовала неведомая Испания – без Евы мир был пуст и скучен.