Текст книги "Полуостров Сталинград (СИ)"

Автор книги: Сергей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Скоро два часа будет, как выслушиваю доклады своих генералов о событиях за время моего отсутствия. Здесь нет Болдина Ивана Васильевича, и когда с ним встречусь, не знаю.

Докладывает Никитин.

– Мы не сразу догадались, что надо делать, Дмытрий Григорыч…

8 августа, пятница, время 09:15.

КНП 13-ой армии,

Ашмянская возвышенность, близ границы Литвы и Белоруссии. Пока ещё на литовской стороне.

Батальон всё-таки отвели. Уцелело не больше сорока процентов. И пришлось посылать курьера с приказом об отходе. Смежные части тоже предупредили, но уже по телефону. Связи с попавшим под удар батальоном не было. Никакой. Одно это вызывало мысли нехорошие, что и оправдались. Комбат погиб и тем же снарядом разбита радиостанция.

– Зараз поглядимо, шо они будут робить…

Когда немцы идут в атаку, мы делаем то же самое по тому же месту. Устраиваем хоть и пожиже, стволов у нас раза в два меньше, но такую же завесу. Сначала по ним и сопровождая до самых позиций.

Беспокоящий огонь вели по немчуре даже ночью. Тем днём они уже атак не устраивали.

Утром в штаб армии прибывает Болдин.

9 августа, суббота, время 10:20.

Штаб 13-ой армии, за 10 км от линии фронта.

Генерал Никитин

– Какая примерно была полоса поражения? – Иван Васильевич меня не ругает, не костерит, душа-человек.

– Не более ста метров.

– То есть, линия окопов туда-сюда полсотни метров? – уточняет ио комфронта.

Шоб у них чирьи на жопе выросли! Не удерживаюсь от хотя бы мысленных ругательств и вспоминаю Павлова, который заставляет учиться у немцев. За десять километров их артиллеристы кладут снаряды с убийственной точностью. Потому и морщусь, когда приходится признавать мастерство артиллерийской немчуры.

– Делайте так, – Болдин даёт мне схему, которая заставляет меня уважать его ещё больше…

– Иван Васильич! Почему мы не догадались?! Це ж так просто!

У немчуры изрядный перевес сил. Раза в два, а то и больше. Болдин напомнил мне приказ Павлова. Передо мной не стоит задача стоять насмерть. Ещё чего! Дмитрий Григорич поставил задачу предельного обескровливания немчуры. Медленно отступать имею право. Но только медленно!

При таком раскладе мне надо беречь не территорию, а бойцов. Понимать надо. Вот Болдин и предлагает красивую тактику. Артиллерии у нас хватает, вместо роты держим на позициях взвод, который подпускает немцев поближе и расстреливает их. Танки можно бить с более дальних позиций. Да и пехотинцы им спуску не дадут. Гранат и бутылок с бензином у нас на всех хватит.

После того, как атака отбита, взвод быстро под прикрытием миномётного огня и постановкой дымовой завесы уходит. Немцы снова утюжат пустые окопы, опять идут в атаку под огнём всех доступных видов артиллерии. И пусть захватывают позиции, которые нами тоже пристреляны. И на следующую атаку их уже не хватит в этот день…

15 августа, пятница, время 11:30.

Минск, штаб Западного фронта.

Генерал Павлов

Внимательно выслушиваю своих генералов. Всё очень неплохо. Немцы давят? Да пусть! В самые для себя удачные дни фон Бок, – или кто там, Гот? – продвигается не больше, чем на километр. Такими темпами он до Минска будет добираться до морковкиного заговенья. До Минска ещё шестьдесят километров! Никакой попутный ветер не поможет.

С Севзапфронтом всё решил. Не знаю пока, насколько удачно, но решил. Обучение войск в условиях военного времени имеет свои преимущества. Во-первых, мотивация намного выше. Во-вторых, ни на какие полигоны отвлекаться не надо. Враг за рекой, значит, всё, что за рекой – полигон. Дали координаты артиллеристу, отследили с самолёта, – причём даже залетать за линию фронта не надо, – довели результат. Аналогично штурмовикам и бомбардировщикам. Дали безопасную цель, – ту же железку или колонну на дороге, – оценили результат. В-третьих, очень на Ватутина надеюсь. Особенно в деле организации надёжной радиосвязи и сети ВНОС, которая будет, как у нас, составной частью системы авиаразведки и оповещения. Совместно с РЛС «Редутами», когда их поставят на фронт.

С разведывательными диверсантами вопрос тоже обдумал. Сначала хотел снять целиком какую-нибудь роту, но передумал. Достаточно одного командира из лучших, нечего обижать своих, лишая их сильнейших бойцов. А командир и соберёт людей и обучит всех. Кстати, во время обучения и выберет себе самых-самых. Наверное, Никоненко пошлю. Чуть позже. Пока самому нужен, да он и бродит где-то по тылам.

Подозреваю, что Никоненко не любит возвращаться в свой полк. Оно, конечно, отдых и всё такое, но срабатывает известный солдатский принцип: поближе к кухне, подальше от начальства. А немецкая кухня, ему видать понравилась, гы-гы-гы…

Кстати, парню пора следующее звание присваивать. И орден какой-нибудь подобрать. Давно пора и есть за что.

15 августа, пятница, время 18:30.

Минск, квартира генерала Павлова.

Облепленный своими женщинами кое-как преодолеваю сразу ставшую тесной, хотя объективно просторную, прихожую. Сапоги пытается с меня снять Адочка, но куда ей. Так что сам, всё сам. Хотя и трудно, когда дочка висит на шее.

– Почему тебя так долго не было?! – одним этим воплем детской души можно выразить все эмоции, и её и Шуры.

– Все претензии, Адочка, Ставке Верховного Главнокомандования и Советскому правительству. В письменном виде.

Меня конвоируют на кухню кормить. Передо мной возникает широкая мелкая тарелка с горкой обжаренной картошки с двумя котлетами. Адочка сидит у меня на коленях. Немного неудобно, но отстёгиваться Ада отказывается, и у меня нет ни малейшего желания её сгонять.

– Дим, а правда, чего так долго-то? – Шура глядит на меня безотрывно, подперев щеку рукой.

– Страна в сложном положении, Шур. Северный фронт хотят на меня повесить…

– Опять переезжать? – вздыхает жена.

– Нет, – принимаюсь за котлету, Адочка тоже поклёвывает. – Хотя как сказать… эвакуироваться из Минска придётся. А не съездить ли тебе к родителям в Сибирь? Родители на внучку хоть посмотрят?

– Настолько всё плохо? – Шура грустнеет.

– Нет. Только Минск может оказаться под бомбёжками. Немец рвётся сюда, как голодный пёс к свежей косточке. Можем и не удержать…

Отвлекаюсь на ужин, немного молчим. Шура начинает разливать компот.

– Мне ягодок побольше, – требует Ада.

По Северному фронту потом жене расскажу. При дочке не буду. Не доросла пока до серьёзных разговоров.

С повышенным благодаря вкусному ужину настроением иду в гостиную. Ада тут же расставляет шашки, играть в свои любимые уголки. Шура со слабой улыбкой наблюдает за нами. Очень устал, поэтому проигрываю дочке без напряжения.

– А Борька где?

– Борька в Смоленске. В артиллерийское училище поступает, – докладывает Адочка, весело постукивая шашкой.

Неумолимая реальность властно предъявляет свои права и на моё личное время. Нет у нас сейчас этой привилегии. Ни у кого. Не знаю, как это происходит, но по особой требовательности звонка распознаю самый высокий уровень. Москва.

– Подожди, Адочка, – оцениваю диспозицию на доске, – я всё равно уже проиграл, так что не огорчайся.

Ухожу в прихожую, плотно закрываю двери.

– Добрый вечер, товарищ Павлов, – слышу знакомый акцент. Сталин.

– И вам также, товарищ Сталин.

– Рановато ты домой уходишь, товарищ генерал, – журит вождь беззлобно.

– Ну, как же рано, – улыбаюсь, – на полторы недели отлучился, не на один день. Вам моя дочка уже хочет нажаловаться…

– На кого?

– На вас, товарищ Сталин.

– Такую жалобу я не смогу оставить без внимания. Ты уж извинись перед дочкой за меня, – после кхеканья, видимо, заменяющего смешок, говорит Сталин.

– Как у вас там дела, товарищ Павлов?

– Да нормально, товарищ Сталин. Буду готовить Минск к эвакуации, а через неделю, наверное, начнём, – беззаботно отвечаю главнокомандующему.

– Это ви называете нормальным? – акцент усиливается.

– Господство в воздухе нам у люфтваффе вырвать не удаётся, – объясняю обстоятельства. – Нельзя сказать, что оно у немцев, но преимущество у них есть. Численное и кадровое. И если немцы очень сильно захотят, они войдут в Минск недели через две.

– И они хотят?

– Да. Им надо уничтожить мой фронт, иначе у них ничего не сложится.

– Им это удастся?

– Даже возможности такой не вижу. Если только ценой всей их армии. Но тогда и война закончится. У них просто воевать некому будет.

Сталин немного молчит, переваривает новости. Хотя какие это, к чертям, новости?

– Не надо сдавать Минск, товарищ Павлов.

– Главный вопрос не в этом, товарищ Сталин. Главное в том, сколько немцы готовы заплатить за Минск. Если они положат на него двадцать передовых дивизий, то, думаю, нам надо согласиться на такую цену.

– Пачиму?

– Потому что после этого вермахт потеряет от трети до половины своего атакующего потенциала. Опытных солдат передовых, штурмовых частей в вермахте не более полумиллиона. Ну, пусть шестьсот тысяч. И если он оставит в Белоруссии и на подступах к Минску тысяч сто пятьдесят – двести, то сами понимаете, какая это цена. Фактически я бы поставил вопрос так: сдать Минск за очень большую цену и выиграть войну немедленно или положить лучшие силы моего фронта, отстоять Минск и…

– И проиграть войну?

– Нет. Отложить победу на долгий срок и заплатить за неё большей кровью.

Сталин молчит. Пауза длится и длится, а я вспоминаю одну очень важную мелочь.

– Товарищ Сталин.

– Да.

– Мы же сейчас с американцами дружим? Нельзя ли их попросить?

– Слушаю вас, товарищ Павлов.

– Нам очень много чего нужно, но лично я на первое место ставлю телефонный провод с надёжной изоляцией. Так чтобы можно было его в воду бросить и не бояться плохой связи. Мы перед войной организовали свою окружную военную телефонную сеть, но когда начнутся осенние дожди, она выйдет из строя. И ничего тут не поделаешь.

– В каком количестве вам нужен провод?

– Трудно сказать. Одно знаю точно: речь идёт о тысячах километров.

– Харашо, товарищ Павлов, я позвоню президенту Рузвельту. Но вы всё-таки постарайтесь Минск не отдавать.

– Постараюсь, товарищ Сталин.

На этом разговор заканчивается. Вешаю трубку. От твёрдого ответа я удержался, слава ВКП(б). Не понимает товарищ Сталин кое-чего. Или какие-то неведомые мне политические резоны заставляют на меня давить. Война это шахматная партия, в которой надо выиграть, поставив противнику мат. И цепляться при этом за целостность какого-то коня, – Минск на большее не тянет, – или даже ладьи, за которую можно Западный фронт считать, не разумно. В конце партии обычно от бравого шахматного войска начального состава остаётся совсем немного. Бывает, что и несколько пешек.

На первом месте – Победа. Цена победы – на втором.

– Ну, чего ты так до-о-олго? – немедленно предъявляет претензии дочка, когда покидаю прихожую.

– Мне сейчас передали, что товарищ Сталин очень извиняется перед тобой, Адочка. За то, что он меня так надолго задержал.

– Врёшь! – немедленно выпаливает Адочка, немилосердно светя глазами.

Окончание главы 3.

Глава 4. Борис

14 августа, четверг, время 10:10.

Смоленск, сквер рядом со штабом артучилищем.

– Привет! Чего такой грустный? – обращаюсь к худощавому пареньку в очках и буйной шевелюрой. Наверняка еврей и натурально грустный, как Вечный Жид.

Делать особо нечего. В училище у меня заявление приняли и тут же послали нафиг. Процедура приёма начнётся не раньше первого сентября. И это не точно, – сказали в канцелярии и махнули на прощание рукой. В сторону двери. Ну, и хрен с ними.

Как-то мне не улыбается сидеть в классах, ходить строем и, вообще, учиться, когда война идёт. Не, я всё понимаю, папанька во всём прав, но терпежу нет. Потому особо не расстраиваюсь. План, что делать дальше, у меня есть.

Взгляд у еврейского паренька мрачный и тоскливый.

– А ты чего такой весёлый?

– Погодка классная, – что правда. Солнышко сияет, птички поют, чуточку напугал гудением возле уха тяжёлый шмель.

– Погода классная, – пинаю какой-то камушек, тот вприпрыжку скачет вдаль, – заявление в училище приняли, до занятий пол-месяца, гуляй – не хочу.

– А у меня не приняли, – с невыразимой грустью отзывается паренёк. – Придурки!

Обхожу вокруг него, внимательно оглядывая тощую фигуру.

– Что? – следит за мной грустными, чёрными очами.

– Сколько раз подтянешься? – ответа не следует. Понятненько.

– Артиллерист должен быть крепким, бодрым и сильным. Как ты будешь пушку ворочать, миномёт на себе таскать и всё остальное?

– Мозгов, выходит, не нужно?

– И откуда ты такой умный взялся? Меня Борис, кстати, зовут, – протягиваю руку.

– Яков, – суёт узкую ладонь паренёк.

– Рабинович? – слегка хихикаю.

– Почему Рабинович? Эйдельман, – не понимает юмора парень. Замораживаю следующую шутку в стиле «А какая разница?». Может не проникнуться.

– Я – Павлов, – улавливаю взгляд и отнекиваюсь. – Нет. Однофамилец.

Кто мой отец, предпочитаю не афишировать. В Минске нахлебался. Непроизвольно мы передислоцируемся к лавочке и располагаемся там.

– Я – студент мехмата…

– Это что?

– Механико-математический факультет МГУ. Закончил в этом году второй курс и забрал документы. Решил пойти в артучилище, – принимается за печальное повествование Яков. – Как-то услышал, что самая трудная и нужная специальность – корректировщик огня. Установка прицелов, углов стрельбы, взятие поправок – почти голая математика. А с числами я на ты. Могу трёхзначные числа в уме перемножать…

– Сто восемьдесят три умножить на двести шестнадцать, – выдаю пример наобум. Яков замолкает секунд на десять, уходит в себя.

– Тридцать девять тысяч пятьсот двадцать восемь.

Со своей стороны трачу почти десять минут, чтобы вычислить ответ. Пришлось блокнот доставать с карандашом.

– Верно, – честно говоря, я ошарашен, но стараюсь не подавать вида. Достаю таблицы стрельбы из 82-мм миномёта, с которыми мы в школе упражнялись.

– Держи…

– Это что?

Объясняю. Яков протягивает листы обратно.

– Мне несколько часов надо, чтобы все эти таблицы в голове уложить.

Несколько часов ему, гадство, надо! Мы несколько недель учили, и то… Договариваемся на одну страницу, которую студент изучает минут пятнадцать. Терпеливо жду, тщательно оглядывая изредка проходящих мимо девушек. Через четверть часа начинаю гонять Яшку по этой странице, поражаясь всё больше и больше. Ответ даёт спустя две секунды. Будто поместил всю страницу в голове и по запросу считывает ответ. И ещё кое-что замечаю, но пока не уверен.

– Поехали со мной в Минск?

– Что мне там делать? – грустно вопрошает парень. – У меня денег впритык на обратную дорогу.

Зато у меня есть, как раз на двоих и хватит. Уверенность внутри появляется и крепнет, что упускать его нельзя.

– Ну, ты ж хотел стать корректировщиком? У меня дядя в гарнизонном штабе служит. Подполковник. В Минске есть курсы для артиллеристов. Что-то вроде инструментальной разведки, точно не помню. Попробую тебя туда пристроить. Билет до Минска тебе, так и быть, на свои куплю…

– А если не получится?

– Получится, – а с чего это не получится, если учесть, кто мой папанька? – А не выйдет, в ополчение пойдёшь, тем же корректировщиком для миномётов.

Яков думает недолго и соглашается.

– Знаю, почему ты согласился, – заявляю с апломбом, просто не могу удержаться. – Потому что ты – еврей, а я тебе пообещал, что отвезу в Минск за свой счёт.

Яков ржёт, что окончательно убеждает меня в правоте. Чувство юмора у парня есть.

Гуляли по городу весь день. По пути заглянули в чайную, перекусили. По ходу дела присматриваюсь к новому приятелю. Приметил кое-что. Парень на год меня старше, но он будто вынырнул из своей родной обжитой среды в какую-то другую. Все животные умеют плавать, но обычные сухопутные твари лезут в воду только по необходимости. При миграциях, например. Антилопа в воде. Или чайка, нырнувшая в воду.

Как в зеркало в него смотрюсь. Особенно, когда он тоже на кое-что обращает внимание.

– Почему-то с тобой нас ни один патруль не задерживает. Я пока до училища дошёл, у меня три раза документы требовали.

– Я – местный, – смеяться смеюсь, а сам думаю. Хм-м, действительно, исподволь, как ловкий диверсант в меня всё-таки прокрался снобизм «золотого мальчика». Очень редко меня останавливают люди в форме. В Минске иногда кое-кто норовит честь отдать, и если рядом папаня, то держите его семеро. Неосторожному достаётся так, что у непривычного человека уши вянут.

Сам не могу понять. Если в Минске меня тупо могут в лицо знать многие, то почему в Смоленске реакция похожая? Хм-м, а ведь, правда, веду себя, словно я тут везде хозяин. Ха-ха-ха, хозяйский сын в хозяйской лавке! Мой отец над всеми тут командир. А что такого? Все честные советские люди должны себя так вести. «Человек проходит, как хозяин Необъятной Родины своей», что не так? Есть одно объяснение: смотрю на них, как начальник. Один раз засёк, как под моим взглядом красноармеец верхнюю пуговицу застегнул.

Гулять нам не перегулять. А ведь поезд до Минска только завтра. Особенности военного расписания. Армейские эшелоны то и дело ходят, но гражданских туда не пустят, даже генеральского сынка.

– Военных на улицах полно, но чувствуется какое-то спокойствие, – рассуждает Яков. – Даже в Москве ощущается напряжение, а здесь – нет. Утром в Военторге апельсины видел, представляешь? Их и в Москве-то не найдёшь! Обычные магазины столичные напоминают.

– Апельсины? – веселюсь от души. – Да ну их нахрен! Их не укупишь. Это трофейные, Яш. Мне отец рассказывал, что наши несколько эшелонов с продовольствием у немцев прихватили. Ты приглядись! Многие консервы с немецкой, английской, французской маркировкой.

Потихоньку двигаем к вокзалу. Билетами лучше запастись заранее. Через час запаслись. И большую часть времени прождали, пока перерыв в кассе кончится. Пассажиров в сторону фронта кот наплакал.

Выходим, гуляем дальше.

– С одноклассником хотел приехать, – болтаем с Яковым дальше, любуемся пейзажем, – но приятель Стёпа меня бросил, записался на какие-то спецкурсы.

– Не знаю, что за курсы, – отвечаю на молчаливый вопрос, – военная тайна и всё такое. Но главное, что быстро, месяца два будут учить, а потом в бой. В училище не меньше года дрючить будут…

– Зато звание дадут, – резонно замечает Яков.

– Я его понимаю, у самого свербит, – вздыхаю, – но папаня… и дядя в приказном порядке отправили сюда. Грят, артиллерия – бог войны и всё такое. И вот идёт война, а я вроде как в стороне.

– Благодаря вашему командующему не обязательно на фронт вчерашних школьников отправлять, – замечает Яков, покусывая травинку. Мы сидим на косогоре, который разрезает стальная долина железнодорожный путей.

– И что ты думаешь о нашем командующем? – мне становится жутко любопытно.

– То же, что и все, – пожимает плечами парень. – В Москве его боготворят, в других местах, наверное, тоже. Даже в поезде наслушался… легенд всяких.

– Каких?

– Ну, будто бы пол-Украины обратно у немцев забрал.

– Враньё! Только Полесье и то не всё. Ну, там еще кусочек, Луцк-Ровно-Дубно, хотя… – на секунду задумываюсь, вспоминая карту, – по территории, как Молдавия.

– Ого!

– Молдавия маленькая, – слегка скептически морщусь, – так что да, врут. Примерно треть от оккупированной части Украины, а вовсе не половина. Хотя, кто знает, что там южный фланг мутит, может, уже и половину оттяпали. Мне, видишь ли, последние фронтовые сводки на стол не кладут.

О том, как посмеивался папаня, когда рассказывал, сколько тысяч свиней, коров и другой скотинки войска перегнали в Белоруссию, помалкиваю. И треть урожая оккупированной части Украины, а то и больше, опять-таки достанется нам, а не немцам. А что не так? Армию кормить надо? Надо. А беженцев? Папаня говорил о четверти миллиона, но когда это было? Сколько сейчас? Полмиллиона? Их тоже кормить надо.

Зная своего отца, уверен, что он нагрёб с запасом. Централизованные поставки тоже идут, хотя мой родитель бурчит, что с ними прижимают. Трофеев нахапал…

– Ты знаешь, Яш, – вдруг осознаю парадоксальную вещь, – а ведь правда, у меня ощущение, что с началом войны мы стали жить лучше. В смысле продуктов, каких-то мелочей и всё такое.

– Кому война, а кому мать родна? – наконец-то выходит из тоскливой меланхолии мой новый приятель.

– Истинно так. Ладно, – хлопаю его по плечу и встаю, – пойдём, поищем, где переночевать.

Яков о своём статусе не догадывается. А я не говорю, вдруг что не срастётся. Получится – узнает.

16 августа, суббота, время 09:20

Минск, правительство республики, зал заседаний.

Военный Совет Западного фронта.

– Минуточку, Пантелеймон Кондратич, – прерываю первого коммуниста Белорусии и заодно своего зама по Совету, – вынужден поправить. Слегка, но всё-таки поправить.

– Во-первых, мы призвали сто двадцать тысяч мужчин призывного возраста, всё так. Но у нас городского населения двадцать процентов, а в Смоленской области даже выше. Значит, нехватка рабочих рук в сельском хозяйстве не сто двадцать тысяч, а тысяч девяносто.

– Во-вторых, у нас около четырёхсот тысяч беженцев. Понятное дело, что, в основном, женщины и дети, но какие-никакие, это тоже рабочие руки.

– В-третьих, у нас уже около двадцати тысяч военнопленных, что ещё снижает дефицит рабочей силы. До семидесяти тысяч. С учётом беженцев можно прийти к выводу, что дефицита работников в сельском хозяйстве у нас нет.

Пономаренко вздыхает, ненадолго отводит глаза, но не сдаётся.

– Вы правы, товарищ Павлов, – морщится, но признаёт, – но дело в том, что сейчас лето, скоро уборочная…

– Озимые убрали?

Пономаренко оглядывается на одного из своих. На Совете присутствует масса народу, который в Совет не входит, но без него никак. Встаёт секретарь ЦК по сельскому хозяйству.

– С учётом Смоленской области чуть более девяноста процентов от уровня прошлого года, – получая кивок от Пономаренко, садится.

Главный коммунист Белоруссии жаждет помощи армии, как в мирное время, когда не только армия, но и город, все бросались на помощь селу. Не то, чтобы я против, но ведь война. Как любит приговаривать Никитин, понимать надо. Ладно. Кое-что мы сделать можем.

– Иван Прокофич, – по технике у меня главный генерал-майор Михайлин, – сколько вы можете сделать тракторов из трофейной техники, непригодной к бою? До начала уборочной?

Генерал задумывается.

– Масса другой работы, Дмитрий Григорич. Продолжаем мобильные зенитки, в основном, лепить.

– Тогда так, – хреновый я был бы генерал, не умея принимать решений быстро. – разрешаю использовать пленных специалистов для переделки трофейной техники. Это первое. Второе. Привлеките сельских специалистов для той же работы. Из МТС. Дадут людей – получат трактор. Примерно так. Сколько при таких условиях можете сделать тракторов?

– А можно сделать чуть по-другому? – видя вопросительный взгляд, Михайлин торопливо объясняет. – Дело в том, что трофейная техника обычно превосходит по своим характеристикам наш Т-26. Мы могли бы на них ставить зенитные пулемёты, в том числе, трофейные. Или даже пушки…

– С пушками ты не загибаешь? Там конструкторскую документацию не один месяц готовить надо.

– Есть танки, на которые зенитная платформа ставится целиком…

– Хорошо. Можно и так. А Т-26 ты хочешь переделывать в трактора?

– Да. Снимаем вооружение, радиостанцию, башню, часть бронезащиты, изменяем передаточный коэффициент и получаем вполне бодрый трактор.

– Ты понимаешь, что командиры частей отдадут тебе машины с истраченным моторесурсом?

– Мы научились делать капитальный ремонт двигателей, – усмехается Михайлин чуть гордо, а я демонстративно делаю запись в блокноте «Поощрить Михайлина и его службу за успехи».

– И сколько вы можете сделать тракторов всего? С учётом всех возможностей?

– Зависит от количества дополнительных работников…

– Просто скажи по минимуму и по максимуму.

– Самое меньшее – двадцать, если всё сложится – пятьдесят.

– Значит, можно ожидать тридцать-сорок машин, – смотрю на Пономаренко, тот удручённо вздыхает.

– Армия забрала у села три тысячи тракторов.

Опять прибедняется…

– И дала полторы тысячи лошадей, – это мы с Украины пригнали, ещё полтысячи, тех, что покрепче, я забрал на нужды фронта. И сколько-то себе Рокоссовский оставил. Говорит, что пятьсот, но подозреваю, что раза в полтора больше.

Сам понимаю, что маловато будет, но полторы тысячи лошадей это тоже не мелочь. Однако на уступки приходится идти ещё. Сбор урожая тоже стратегическая задача.

– Сделаем так, – решение зреет быстро. – Трактора от Михайлина пойдут в районы боевых действий. Исключительно в зоны ответственности 13-ой и 11-ой армий. Во всех остальных местах армия примет посильное участие в уборочной. Колхозам мы можем облегчить жизнь просто: при их содействии, войсковые части самостоятельно собирают ту часть урожая, которая отходит им по плану поставок. С использованием своей техники. Насколько знаю, обеспеченность тракторами и машинами сейчас не меньше восьмидесяти процентов от штатного. Вполне хватит.

Пономаренко взял бы и больше, только кто ему даст.

– Трактора от Михайлина останутся у меня?

– Да.

– 13-ая и 11-ая армии помогать не будут?

– Нет. Они воюют. Если только пленными вас обеспечат.

– Побольше бы…

На это пожелание Пономаренко вслед за мной хохочет весь Совет со всеми специалистами.

– Ты не поверишь, Пантелеймон Кондратич. Сам этого очень хочу…

После разрядки совещание пошло веселей, хотя есть и неприятные дела. Помимо всего прочего отмечаю Рокоссовского, который даже боеприпасов не просит. Удовлетворяется присылаемым. И все попутные дела вершит собственной волей. Чисто маркграф средневековый. Хм-м, кажется, я ему позывной придумал.

– Нам, товарищи, придётся подумать об эвакуации…

– Товарищ Павлов, неужто отдадим немцам Минск?! – вскидывается Пономаренко.

– Немцы очень хотят захватить нашу столицу, – пожимаю плечами, – удастся или нет, не могу сказать. Силы они собрали превосходящие, и командование фронтом может попасть в положение Кутузова в 1812 году. Или отдать город или погубить армию. Если вопрос встанет именно так, то я поступлю согласно этому историческому примеру.

Молчание могло быть стать ещё тяжелее, если бы не предыдущая вспышка веселья.

– Не надо огорчаться, товарищи. Самое вероятное, немцы подойдут слишком близко, чтобы горожане могли продолжать прежнюю мирную жизнь. Начнутся артобстрелы, бомбёжки… поэтому!

– Вы, Пантелеймон Кондратич, пошлите человека в Смоленск. Пусть подберёт вам помещения для хранения архивов. Их можете вывозить хоть с завтрашнего утра. Вывозите вообще всё, без чего можете обойтись при оперативном управлении.

– Далее. Детей, детские учреждения и школы эвакуировать в первую очередь. Продумайте куда и как. Зоны эвакуации, куда немцы гарантированно не дойдут: Смоленская, Витебская, Могилёвская, Полесская, Пинская, юг Минской области. Все остальные регионы мы тоже не собираемся отдавать, но там велика вероятность бомбёжек.

– Далее, – надиктовываю готовое решение, причастные к этому записывают. – Вслед за детьми и образовательными учреждениями эвакуировать семьи комсостава и все учреждения чисто гражданского назначения.

– Это какие? – интересуется третий секретарь ЦК Белоруссии.

– Не знаю. Дома культуры, например, частично торговые организации. Медицинские учреждения, кроме полевых медсанбатов. Учебные заведения. Если немцы подойдут близко, эвакуировать будем всех гражданских.

– И самое важное уже для меня. Самуилович!

– Я здесь, товарищ генерал!

– Ты свой радиозавод начинаешь эвакуировать немедленно. В Барановичи. То есть, сразу ты всего не сделаешь, но эвакуационные мероприятия начинай немедленно. Готовь в Барановичах площадку и тому подобное.

Оглядываю присутствующих. Директор авиазавода Анисимов тоже здесь.

– То же самое касается авиазавода, – Анисимов встаёт под моим взглядом. – Вам – в Смоленск, на тамошний авиазавод. Наверняка придётся новый цех строить, поэтому поторопитесь. Если нужна будет помощь, обращайтесь напрямую ко мне.

На самом деле, я не собираюсь просто так отдавать Минск немцам. Ещё чего! Я его немцам продам. Задорого! И плату приму только кровью. Потоками немецкой крови.

14 августа, четверг, время 18:55.

Смоленск, частный сектор рядом с вокзалом.

Борис.

– Руки у тебя из заднего места растут, но по сравнению с этим жидёнком ты – великий мастер, – бурчит старуха, тыча в Яшу узловатым пальцем.

Занозистая старуха, высокая, худая и ещё крепкая. Сам видел, как привычно мешок с места на место переставила. Неполный, но руки оттягивает.

Это хозяйка, к которой мы напросились на ночь. Запросила всего три рубля, а сейчас мы ужин зарабатываем. Поленницу уже переложили, забор худо-бедно укрепили, сейчас покосившийся туалет поправляем. Яша натурально ничего руками не умеет. Хозяйка, Пелагея Петровна, верно говорит. Раньше думал, что это я ничего не умею, но нет, оказалось, что дело не настолько безнадёжно. Вот у Якова на самом деле всё грустно и тоскливо. Гвозди забивать ему не позволил, по первой же хватке определил, что впереди нас ждут кровопролитие и травмы при отсутствии полезного результата.

Заводим снизу под кабинку балку, по виду крепкую, и возимся с уровнем, чтобы важное строение стояло ровно. К разрытому месту у балки подходит курица, что-то высматривает, затем энергично начинает разгребать землю.

– Кыш! Зараза! – Петровна отгоняет возмущённо кудахчущую птицу. Старуха притаптывает за ней землю.

– Вроде нормально? – отхожу в сторону, смотрю с разных точек. Петровна что-то бурчит, ставлю себе зачёт. Бабуська из той породы людей, что никогда довольными не бываю, тут надо ориентироваться на уровень злости и досады. Сейчас уровень приемлемый, соответствует благодушному удовлетворению нормального человека.

Когда бабуська отлучается в хату, Яков, оглядываясь, негромко говорит:

– Может, лучше было где-нибудь в рошице переночевать?

– На голой земле спать? Есть опыт ночёвок в лесу?

По лицу понимаю, что нет. У меня есть, спасибо активному пионерскому детству. И устройство лежбища в лесу, какого-нибудь шалаша, приготовление пищи и всё остальное заняло бы больше времени и сил, чем посильная помощь запрягшей нас престарелой хозяйке.

За ужином Петровна окончательно добреет, когда к её варёной картошке добавляю банку тушёнки из своего НЗ.

– Не нашенская какая-то… – водит пальцем по иностранным письменам старуха.

– Съедобная, Пелагея Петровна, не отравитесь, – ободряю хозяйку, и она опрокидывает в котёл всю банку разом. Не жалко, у меня ещё есть. К тому же Петровна не скупится на огородную зелень и выделяет каждому по варёному яйцу.

– Льготное снабжение? – тихонько спрашивает Яков про тушёнку.

– Ты ж сам всё в магазине видел, вот родители в дорогу и снарядили, – вру, конечно, мою генеральскую семью снабжают щедро. Но с другой стороны, ничего такого, чего не было бы у остальных.

Поболтали за ужином. С нами-то всё ясно, приехали в военное училище, нас завернули, вот домой и возвращаемся. А у Петровны жизнь длинная. Старший сын в Сибирь завербовался «конбинат строить», младший в армию ушёл, за него Петровна и волнуется.