Текст книги "Полуостров Сталинград (СИ)"

Автор книги: Сергей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Двойной генерал-2 (полуостров Сталинград)

Глава 1. Застенки Лубянки

6 августа, среда, время 10:05.

Адрес тюрьмы неизвестен.

– В-ш-ш-и-с! Дум-м! – резко дёргаю головой, но от кувалдообразного кулака совсем уйти не удаётся. Ну, хотя бы смягчил.

С грохотом обрушиваюсь на пол. Хорошо, что не достаю головой до стены, только этого мне сейчас не хватало. Ну, как не достаю? Упёрся в неё всё-таки, хорошо не с размаху. Переваливаюсь на спину, складываю руки на животе. На груди руки скрещивать – рано ещё, а приготовиться к ударам ногами, забронированными крепкими ботинками, не помешает.

Недоброжелатель скажет, что генерал допи@делся, я скажу по-другому: это зримый, – двигаю слегка занемевшей челюстью, вроде всё на месте, – результат первого тактического манёвра. Мне надо выяснить, что происходит.

Этот дюжий даже на вид старший майор Никаноров, – хотя он такой же Никаноров, как я Майя Плисецкая, по глазам вижу, что врёт, – наехал на меня танком чуть ли не с первой секунды допроса.

– Давай, выкладывай. Всё, что знаешь, выкладывай, – туманно сформулировал требование страхолюдный следователь. Я задумчиво чесал затылок, старательно избегая средних размеров шишку. В тот момент отверг идею поговорить о вежливости. Чего это он мне тыкает? Решил сделать по-другому.

– Всё?

– Всё.

– Ну, таблицу умножения знаю, дважды два четыре, дважды три шесть… продолжать?

В тот момент он удержался, хотя злостью глаза набухли.

– Дурачком решил прикинуться?

– Вопросы надо задавать однозначные. Что тебя конкретно интересует, старший майор?

– Не тычь мне тут, гнида! – ревёт разъярённым быком следователь и грохает кулаком по столу.

Присматриваюсь к мебельному изделию. А соответствует! Обычную конторскую мебель давно бы развалил таким обращением.

– А почему, собссно? – вопрошаю недоумённо. – Ну, пусть ты по армейской иерархии генерал-майор, но я-то полный генерал армии. Если младшему по званию можно тыкать, то наоборот – сам бог велел. К тому ж я всё-таки Герой Советского Союза… но если у вас тут такие правила, то что ж… будем друг другу тыкать. Я не против, у меня крестьянское происхождение, с детства душа не лежит ко всяким куртуазностям.

Судя по его виду, осмысливает незнакомое слово. Тэк-с… это брешь в его позиции. Не сильно ты грамотный, старший майор.

– Гер-р-о-о-й, – через губу тянет следователь. – Знаем, какой ты герой. И звания у тебя уже нет. Чего?

Злобно таращится на протянутую к нему ладонь.

– Как чего? Решение о лишении меня генеральского звания и снятия со всех должностей. Нельзя ли глянуть?

– Накось выкуси! – прямо в лицо смотрит желтый и твёрдый ноготь из крепкого кукиша.

– Значица, нет никакого решения. Ай-я-я-я-й, нехорошо, старший майор, подследственных в заблуждение вводить. Твоими устами ведь Советская власть говорит. И чего ж теперь получается? Советская власть меня обманывает?

Гы, – стараюсь не ухмыляться, но вроде я его пробил. Если так дальше пойдёт, неизвестно, кто сейчас признание писать будет, ха-ха-ха…

– Каким способом осуществлял связь с немецким генштабом?! – грозно вперивает в меня непримиримые очи старший майор.

– А зачем мне с ними связываться? И им со мной? – искренне недоумеваю. – С днём рождения друг друга поздравлять?

– Не увиливай! У нас абсолютно достоверные сведения, что ты – немецкий агент!

Ух, ты! Не, я давно догадывался, что обвинения в работе на иноземных врагов Родины это просто способ расправится с политическим противником или убрать кого-то с дороги к высшей власти. Но кому это я помешал? Ответ может быть только один. С вариантами, но один. Тимошенко распознал во мне конкурента, который может его заменить. Либо те, кто тоже метит на его место, а я их обхожу с изрядным запасом.

– Пиши! – ко мне пододвигается лист бумаги с авторучкой. – Чистосердечное пиши, может и сжалится над тобой Советская власть.

– Зачем вам моё признание, если доказательства моей вины абсолютно неопровержимы? Ставьте к стенке и все дела, – отодвигаю бумагу обратно.

– Поставим, не волнуйся, – «успокаивает» следователь. – Советская власть даёт тебе возможность покаяться и умереть честным советским человеком.

Классный выверт! Королева в восхищении (с)! Мысленно аплодирую. Сто против одного, это он не сам придумал, слишком тупой.

– Голову мне не морочь, старший майор. Ты уже доказал, что можешь обманывать, так что извини. Знаем, что будет, не вчера родились. В газете «Правда» напишут про меня какую-нибудь гадость, типа продался врагам Родины за корзину печенья. Оно мне надо?

– Последний раз спрашиваю, как осуществлял сношения с немецким командованием? – следователь слегка багровеет и набычивается. Малость забавляет современная лексика. Слово «сношение» нынче не имеет никакого сексуального подтекста.

– А как я их вообще мог осуществлять? – действительно не представляю, как мог бы работать агент моего уровня? – Со мной круглые сутки мои штабные, адъютант неотлучно при мне. Кстати, ваш человек, капитан Крайков постоянно рядом трётся. По радио? Очень извиняюсь, но у меня нет рации, зато есть радиоузел. Если мне нужно кому-то отправить шифровку, я пишу текст, шифровальщик зашифровывает и относит на радиоузел. Тамошний дежурный радист отправляет в указанное время. Поясни мне, старший майор, как я могу отправить кому-то радиосообщение так, чтобы этого никто не заметил?

– Получается, у тебя есть сообщники, – с какой-то задумчивой радостью отзывается следователь.

– Проще предположить другое, – вот это меня разозлило, поэтому… – что в органах НКВД завелась группа изменников и вредителей, которые решили обезглавить самый успешный Западный фронт. Чтобы облегчить вермахту продвижение к Москве.

– К столице нашей Родины, – немного подумав, добавляю, и вот тут мне приходится уворачиваться от кулака следователя.

– Встать, гнида!!! – орёт окончательно побагровевший следователь.

– Не могу, – отказываюсь с непробиваемым хладнокровием. – У меня и так сотрясение мозга было, а тут ещё и ты… мне теперь постельный режим прописан. На пару недель.

Старший майор скрипит зубами, борется с приступом гнева. Точно! Я был прав! А спрошу-ка прямо.

– Слышь, майор… старшой, а тебе разрешили меня бить, а? – так-так, легонечко, но глазками своими бычачьми слегка вильнул. – Понятно. Значица, нарушаем приказ. Придётся отвечать, – с фальшивой удручённостью вздыхаю, – По всей строгости наших самых гуманных в мире законов. И с учётом военного положения.

– Хватит шуточки шутить, – бурчит почти мирно следователь, – вставай.

Делаю попытку приподняться и снова ложусь. Полы приятно прохладные, как ранее заметил, чистые. Так что можно и поваляться.

– Не, не могу. Голова кружится. Опять упаду, ударюсь, совсем нехорошо будет.

Смешную он рожу корчит, когда помогает мне подняться. Допрос после этого быстро заканчивается. Выдвигаю ещё один довод.

– Майор… старшой, давай так решим. Я всё твоему начальнику расскажу. Кто у тебя начальник? Берия? Вот Лаврентий Палычу всё и выложу. Тебе не могу, у нас разные уровни допуска к государственным секретам.

– У меня высший допуск…

– А у меня сверхвысший. Давай не будем спорить. Тебе действительно всё знать не по рангу.

То ли уболтал, то ли дозволенное время вышло, но меня отводят в камеру. Кстати, это вторая. Поначалу меня в другой держали, через полсуток перевезли сюда. Откуда и куда, не знаю. В фургоне окон нет, а по внутреннему убранству мне такие учреждения не опознать.

Жизнь настаёт такая, что тюремная камера – долгожданный отдых от всех забот.

Лежу на нарах, как король на именинах. Раздумываю. Обо всём и помногу. Поднебесные вихри высшей власти, забросившие меня на нары, меня не заботят. Всё выяснится по ходу дела. И сделать всё равно ничего не могу. А вот подумать о своём округе… продолжаю по инерции обзывать фронт округом. Потому, что по виду фронт – полуостров округлой формы.

Маловероятно, что меня не выпустят. Народ не поймёт, армия не поймёт, никто не поймёт. Только одну возможность вижу, что меня реально исполнят. Если Сталин решил сдать страну, сознательно подставить армию и целенаправленно проиграть войну Германии. Такого не может быть даже не потому, что Сталин – упёртый большевик. Он слишком много сил и энергии отдал Советскому Союзу, чтобы слить его в унитаз. Человек всегда больше всего ценит то, во что вложился. Чем сильнее вложился, тем больше ценит. А Сталин всего себя стране посвятил. Это Горбачёв с лёгкостью неимоверной мог страну сдать. Она ему даром досталась. Халявного не жалко. Потому трудно заработанные гроши уходят медленно, а выигранные в карты тысячи улетают со свистом. Так что нет. Со стороны Сталина ход невозможный.

Делов наворотил уже изрядно. Вермахт споткнулся со всего маху и разбил лоб о мой округ. В мире Кирилла Арсеньевича немцы вошли в Минск 28 июня. Здесь уже 6 августа, но о Минске вермахт может только мечтать. Оно не вредно, но бесполезно. А главное, мало что решает. Мой центральный штаб давно дублирован в Барановичах. Если богиня победы Ника будет неустанно работать на немцев, то к концу сентября, никак не раньше, они смогут покончить с моим округом. Частично. На Смоленск сил уже не останется. И что дальше? Блицкриг сорван, к Москве до зимы даже близко не подойдут, блокада Ленинграда отменяется. Самураи на Дальнем Востоке разочарованно притихнут. Потому мне так спокойно. Выполнил программу минимум по максимуму. Пусть расстреливают «благодарные» соотечественники, до Москвы немчура уже не доберётся, сапоги в хлам стопчет, а не доберётся.

Лязгает железное окошко. Время обеда.

– Быстро встать! – строго командует конвойный.

– Пошёл в жопу! – реагирую на автопилоте, но медленно и, покряхтывая, встаю. Лёжа есть не удобно.

Еда так себе, но проглотить можно. После обеда снова возлегаю на ложе.

Голову слегка покалывает, боль небольшая, но прокручивать в мозгу названия и номера частей и соединений, командный состав, нормы вооружения и обеспечения не рискую. Ленивые размышления, это всё, что я себе разрешаю.

Кто заинтересован в моём аресте, понятно и прозрачно. А Сталин почему согласился? Вопросец. И должны быть основания, которых в упор не вижу. Немчура что-то сочинила? Эти могут, только нашим зачем верить? То бишь, публика в погонах и при должностях во что угодно поверит, если сверху прикажут, Сталину зачем верить? Чего-то я не догоняю.

Отгоняю беспокойство, что там у меня в округе. Во время моего отсутствия Болдин напортачить просто не успеет. Грамотный и обученный лично мной генерал. Искры в нём нет, но борозды, как старый и опытный конь, не испортит. Надеюсь, со мной решат всё быстро, – война всё-таки идёт, – а на две-три недели нового командующего ставить не будут. Вот если меня шлёпнут, а на моё место какого-нибудь Кулика поставят… аж холодею от ужаса, но домысливаю.

Во-первых, мне всё равно будет. Во-вторых, есть надежда, – надо признать, слабая, – что его мои ребята втихую пристрелят. Третье уже не отменишь, даже Кулик не сможет подмахнуть немцам так, чтобы они справились с моим фронтом меньше, чем за месяц. Если я этого дутого маршала недооцениваю, то две недели немцам всё равно понадобится. Ход войны уже повёрнут в нужную сторону. Образец задан, куликам сейчас будет очень трудно. Они спят и видят, как бы меня придавить, но вот незадача, воевать так же успешно они не умеют. Просрать всё, это запросто. Пустить кровь армиям вермахта – кишка тонка и на голову слабы.

7 августа, четверг, время 17:40.

Адрес тюрьмы неизвестен.

– И р-раз! И д-два! – медленно, без рывков и ускорений приседаю. А то выйду из тюрьмы бледной спирохетой, от малейшего ветерка качаясь. Невместно генералу слабый и немощный вид иметь.

Какой-то отпечаток тюрьма на мне оставит, если просижу хотя бы несколько недель. Моё особое положение подтверждает отсутствие прогулок. Не так всё грустно, есть маленькое окошко почти под потолком, куда разок в день по вечерам на часок заглядывает солнце. Аж настроение поднимается и верится, что всё завершится благополучно.

Когда ноги забиваются свинцовой тяжестью, в такой же манере начинаю отжиматься. Голова вроде не протестует.

День сегодня неинтересный был. Один не сильно длинный разговор со страшным и старшим майором. Опять требовал подробности сношений, чёртов извращенец.

– Так это твоя забота, старший майор, – леплю из него крайнего. – Допустим, уговоришь меня написать на себя поклёп о моём шпионаже в пользу немцев. Ладно. А где я тебе шифры возьму? Сам придумаю? С каналами связи как быть? Содержание моего шпионажа я тебе как выдумаю? Не, всё это сочинить при большом желании можно. Но на это время нужно. Оно у тебя есть?

От моих вопросов ст. майор совсем скисает. Только я не останавливаюсь.

– А как следствие собирается объяснять факты, что мой фронт с первого дня, с 22 июня лупит немцев так, что от них перья летят? Как ты объяснишь сорок тысяч пленных немцев, двести трофейных танков и сто трофейных самолётов? Это я по приказу немецкого генштаба сделал? Пару кусочков Литвы у них оттяпал, кусок оккупированной Украины к округу присоединил. Тоже по приказу Гитлера?

Смотрит исподлобья и очень мрачно.

– Где твои бесспорные доказательства? Покажи мне их! Немцы что ли прислали? Так это вообще замечательно! Сами со мной справиться не могут, так вам поручили! – до вопроса «На кого работаете, суки?» всё-таки не дохожу. Не хочу усугублять сотрясение мозга. Но на этом допрос заканчивается. Заскучал мой следователь. Какой бы тупой не был, но весь абсурд дела до него доходит.

11 августа, понедельник, время 09:15.

Большая Лубянка 2, главное здание НКВД.

– Только не говори мне, Лаврентий, что с моими людьми что-то случилось, – это первое, что меня интересует, – всем головы поотрываю!

– И мне? – легендарное пенсне всесильного наркома поблёскивает иронией.

– Если и ты в этом участвовал, то и тебе, – буду я тут вас сортировать…

В выходные меня не беспокоили, видать, самым фанатичным работникам самых мрачных учреждений тоже нужен отдых. А с утра вывели из камеры, вернули всё, вплоть до личного оружия и привели в кабинет Берии. Оказывается, здесь в небольшой внутренней тюрьме я и находился.

– Да ничего с ними не случилось, – отмахивается Берия. – Сидят в гостинице, ждут тебя, да гуляют по Москве. Сказали им, что ты занят секретными генеральскими делами. Ты сюда погляди…

Он пододвигает мне лист бумаги. Рассматриваю. Внизу корявая подпись «Павлов», а текст немецкий и характерный. Обязуюсь сотрудничать с немецким командованием и всё такое. Убойный, короче, текстик. И откуда он взялся?

– Наш, очень давний агент переслал. Вернее, не наш, грушники постарались, их креатура.

– Сразу могу сказать, что сам факт такой почты безусловно означает одно: тот агент сгорел, – реагирую уверенно, но сам усиленно копаюсь в памяти. Что бы это значило? Я же точно знаю, что не завербован. Чушь какая-то… значит, фальшивка.

– Подпись твоя? – Берия глядит непроницаемо, ловит каждое моё движение.

– Даже этого не могу сказать, Лаврентий, – пожимаю плечами. – Сейчас-то моя подпись совсем не такая, сам знаешь, но тогда, в двадцать лет, по-генеральски я не расписывался.

Разглядываю внимательнее. Теоретически могло быть и моей подписью. Берия моим размышлениям не мешает, и меня, наконец, осеняет.

– Текст на немецком языке, если ты заметил, – Берия на мою шутку слегка улыбается. – Немецкого я тогда не знал. В плену работал на шахте и нас, прежде чем допустить до работы, инструктировали по технике безопасности. В стиле «сюда не ходи, того не трогай». И давали подписать, насколько я помню, какую-то бумажку, в каких-то журналах расписываться. Пояснили, что это текст инструкции по ТБ, который нам корявенько поясняли по-русски.

– Выходит, тебе сказали, что это инструкция по технике безопасности и дали расписаться под ней? – нейтрально интересуется нарком.

– Да не помню я! – досадливо морщусь. – Столько лет прошло. Вроде подписывал что-то, но когда и зачем… чёрт его знает! Но о вербовке ни слова не было. Да кому мы там нужны были?! Солдатня и солдатня!

– Унтер-офицер, – поправляет Берия, – старший.

– Ну, да… как там временные говорили? Господа нижние чины… старший сержант по-нашему.

– Ладно, – мою судьбу нарком решает вот так, мимоходом и с лёгкостью, – всё решает немецкий текст. Был бы на русском, другой разговор. Подняли бы архивы, нашли бы твою подпись в то время, сличили… а так, не вижу толку.

Берия смахивает бумагу в стол. И после этого говорим мы много, долго и тяжело. Но прежде затребовал чаю с печеньками, – в тюрьме завтраком меня обделили, – и позвонить своим в гостиницу. Ребят надо успокоить и самому убедиться, что с ними всё в порядке.

Тот же день, время 20:40.

Гостиница «Москва».

– Товарищ генерал! – адъютант, водитель и три охранника облепляют меня со всех сторон. Хлопают по плечам, трясут руку, заглядывают в лицо, сияя счастливыми глазами. Чуть не расчувствовался.

– Ну, хватит, хватит… чего вы раскудахтались?

– Товарищ генерал, мы уж чего только не передумали! – то ли говорит, то ли стонет Саша. – Где ж вы так долго пропадали?

– А вам что сказали?

– Приказали ждать и ничего не спрашивать, – чуть спокойнее докладывает капитан Самойлов, старший охранник.

– Вот и не спрашивайте.

Уходим из общего холла из-под улыбчивого пригляда симпатичной дежурной в мой номер. Саша быстро накидывает на стол. Нам много не надо, немного коньяку и шоколадку. Лимонов пока в свободной продаже нет. Возможно, и не в свободной.

Ничего им не рассказывал. Но намекнул, что среди наших насквозь советских большевистких генералов не обходится без паршивых овец.

– Разберёмся… – обещаю туманно, но исподволь гляжу внимательно, как ребята реагируют. Правильно они воспринимают. Только один лейтенант делает покер-фейс, остальные без вопросов соглашаются.

Внутриэлитная грызня, без которой жизнь не обойдётся, это ходьба по болоту. Того и гляди провалишься. Вдруг до стрельбы дело дойдёт? Будут мои парни стрелять в других генералов и высокопоставленных бонз? Могут отказаться и понять их можно. Конкретно и прямо разговаривать нельзя. Подводить надо понемногу, исподволь. Время есть.

Не как обухом по лбу и не вспышкой озарения, как у Архимеда с его «Эврикой», а постепенно до меня доходит знание, доступное немногим. Оно вроде и на виду лежит, но мало кто осознаёт. Не имей сто рублей, а имей сто друзей, – это все слышали. Близко, но не то. Иметь людей, готовых за тебя на что угодно, вплоть до риска собственной жизнью – вот главное богатство. У кого таких людей больше, тот сильнее и богаче. В данном случае сила и богатство синонимы. И не потому, что я – генерал. На меня сейчас работает Устав, иерархия, вся система. Но сколько человек сохранят мне абсолютную преданность, если я перестану быть генералом и комфронтом? Вот это количество и есть моё богатство.

Мне нужно знамя, лозунг, кредо. Что-то, под что я могу собрать людей. Думай, голова, думай. Что у меня точно есть, так это авторитет в войсках. Уже не мало.

12 августа, вторник, время 11:05.

Москва, Кремль, кабинет Сталина.

– Разобрались, Лаврентий? – спрашивает Сталин. Берия подтверждает.

Не смотрю на своего якобы друга. Разобрался он… Мне интересно, зачем это Сталину и что это было? Иногда, – не всегда, но бывает, что срабатывает, – стоит и прямо спросить.

– А что вообще происходит, товарищ Сталин? Что-то я сам никак докумекать не могу.

– Лаврентий, ты что, не объяснил товарищу Павлову?

– Немецкую писульку он мне показывал, – опережаю Берию, – мне любопытно, какие тут подводные камни…

– Сам должен понимать, нэ малчик, – Виссарионович начинает набивать свою любимую трубку. – Документ немецкий, веры ему немного, но обвинение серьёзное. Без разбирательства нэльзя…

Что-то акцент пробивается, злится вождь что ли? Пожалуй, нет, моей глупостью раздражается. В принципе, похоже на правду. Поступил сигнал – надо отреагировать. Железный бюрократический закон. Вот и отреагировали: дали по башке, засунули в камеру, допросили. Теперь можно докладывать публике: разобрались и вынесли решение.

– И наши генералы и маршалы расшумэлись, – досадливо добавляет Сталин, раскуривая трубку. Тоже захотелось закурить. По прежним вольнолюбивым привычкам двадцать первого века нет ничего проще, как стрельнуть сигаретку у хозяина кабинета. С разрешения, конечно, покурить параллельно. Вот только хаметь в присутствии Сталина нельзя. Допустишь один его косой взгляд – беги подальше, благо страна большая. Например, в Магаданский войсковой округ советскую власть укреплять.

Пусть Сталин невысокого мнения о моём понимании, но до меня доходит весь смысл этих глупых, на первый взгляд, манёвров с моим арестом…

– Мы пока придержим приказ о подчинении тебе Северо-Западного фронта, – новость, скорее, хорошая, чем плохая, – сам понимаешь. Но помощь Кузнецову окажи, я позвоню ему.

Так даже лучше, – решаю про себя. Наш вождь неизбывно мудр. Будь я командующим, пришлось бы за всё отвечать, а так, делаю, что хочу, а ответственность на Кузнецове.

– Как там у тебя Рычагов? – невзначай спрашивает Сталин, Берия многозначительно блеснул пенсне.

– Работает. Поручил ему создать авиакорпус, если получится, то воздушный флот, как у немцев.

Сталин переглядывается с Берией.

– Не слишком ли ты увлекаешься подражанием немцам? – не попахиваешь ли ты, товарищ Павлов, космополитизмом. Так я это слышу. Придётся защищаться и объясняться.

– Вы против того, чтобы я использовал трофейные немецкие танки и самолёты? – от моего неожиданного вопроса Сталин слегка поперхнулся дымом. Берия еле заметно улыбается. Утончённое и глубокое у этого хмыря чувство юмора.

– Почему бы не относиться к новшествам немцев в военном деле, как к трофеям?

Такая постановка вопроса Сталина озадачивает, но ненадолго. За него отвечает Берия, реакция у него чуть быстрее.

– Главное, не скатиться к низкопоклонству, товарищ Павлов.

– Пока что я их бью, товарищ Берия, – как он, так и я. Перехожу на официоз. Сталин окидывает нас внимательным взглядом. Холодок между нами он чувствует, но почему-то его это особо не беспокоит. Тоже повод подумать, где тут собака порылась.

– Я знаю, почему немцы используют крупные соединения ВВС. Легче маневрировать, пилоты быстро набирают боевой опыт. Самолётов у них меньше, приходится крутиться, чтобы создать на нужном участке перевес сил и добиться господства в воздухе. Нам так нельзя. Красноармейцы будут чувствовать себя неуверенно, если заметят отсутствие авиаподдержки. Поэтому не стоит концентрировать где-то авиадивизии, оголяя другие участки фронта. Самолётов у нас больше. Но вот чтобы противодействовать воздушным флотам люфтваффе, надо создать оперативный противовес. Этим и занимается Рычагов. Мне нужно мобильное авиасоединение численностью хотя бы в полтысячи самолётов.

– Ого! – не удерживается Берия.

– Это минимум. Лучше в восемьсот-тысячу. Но на первое время хватит. Они же будут просто усиливать местные авиадивизии.

– Как вы думаете, такая схема будет эффективна? – Сталину любопытно.

– Сначала не очень. Наши лётчики сильно уступают немецким пилотам в боевом опыте. У них не редкость среди асов налёт часов в восемьсот. У нас по пальцам рук можно пересчитать тех, кто пересёк черту в сто часов…

– Не прибедняешься?

– Если только чуть-чуть, – в сторону Берии, задавшего вопрос, не смотрю, – реально их число вряд ли превышает двадцать-тридцать человек. Ещё и потери достаточно велики.

– Мы месяц назад подписали союзнический договор с Англией, – роняет вождь. – Как вы думаете, товарищ Павлов, как будут развиваться военные действия с Германией?

Пару секунд думаю, как Сталин увязывает два тезиса? Ладно, не моё дело, пусть он сам с Англией разбирается.

– Возьмём самый благоприятный вариант для немцев. К концу сентября вермахт уничтожит мой округ. Ладно, к середине сентября. Остатки своих войск, включая танки и авиацию, что уцелеет, я отведу в Полесье. Само собой, вывезу туда материальные запасы. Боеприпасы, продовольствие, всё. И в тылу у немцев останется огромная заноза.

Они оба слушают меня внимательно.

– Это я увлёкся. Поневоле перешёл на себя, а надо думать за немцев. Они нас запрут в Полесье, заблокируют и пойдут дальше. Если дурные – попрут на Москву, если решат взять Украину, как трофей – пойдут на Киев. Далее Крым и Кавказ. Лишат нас огромных ресурсов, включая промышленный потенциал левобережной Украины.

– Но ни до Москвы, ни до Кавказа они до зимы не успеют… – после паузы заключаю в основном дозволенные речи.

– А Крым? – встревает Берия.

– Крым, как сложится. В самом благоприятном для немцев варианте возьмут и Крым. Возможно, Латвию. Но на этом всё. Дальше начинается зима, и немцам придётся прекратить активные действия. За зиму мы их немного отожмём, а следующим летом начнём массовое избиение.

– Что нужно сделать, чтобы отменить благоприятный для немцев сценарий? – вождь любит конкретику.

– Дальнебомбардировочную тяжёлую авиацию. Хотя бы несколько десятков ТБ-7. И мы начнём регулярно бомбить стратегически важные транспортные узлы и промышленные объекты…

– Плоешти, – роняет Берия.

– В том числе. Плоешти выгоднее бомбить с Крыма, расстояние в два раза ближе, чем от меня. С моей стороны возможны удары по Варшаве, Праге, Берлину, Кенигсбергу…

– Ви можете обещать, что такие удары будут рэгулярными? – волнение Сталина выдают акцент и жест. Он откидывается на спинку стула.

– Поначалу да. По Варшаве я ведь уже бил. После немцы что-нибудь придумают. Какие-нибудь высотные перехватчики или ещё что-то. Наши потери увеличатся, и придётся принимать какие-то контрмеры. Надо заранее наших авиаинженеров озадачить. Усилить вооружение, поднять потолок, изобрести какие-нибудь сверхточные бомбы…

– Тебе ещё надо подумать об эвакуации, раз ты собираешься округ немцам отдавать, – поддевает меня Берия.

– В Смоленск всё эвакуирую, его они точно не возьмут, – парирую и ехидство его игнорирую. – Кстати, у меня огромное количество железнодорожных вагонов скопилось на европейскую колею. Толкните там железнодорожников, пусть колёсные пары подбросят.

– Можете поделиться? – одобрительно спрашивает Сталин.

– А куда мне их девать? Все запасные пути забиты. Хоть обратно немцам отдавай. Мы уже их приспосабливаем под жильё для военнопленных. Временно, конечно. Штук пятьсот легко могу отдать. Остальные для своих нужд оставлю…

– Сколько?

– Несколько сотен, – конкретно я Берии отвечать не буду, – точно не знаю. Ведь и потери бывают. Нет-нет, да и разобьют немцы какой-нибудь эшелон. Передвижные артбатареи на платформах делаем.

– Давайте пообедаем, товарищи, – предлагает Сталин, реагируя на заглянувшего к нам Поскрёбышева.

После обеда мы проговорили ещё час. Сталин считает, что мелочей не существует и если можно сегодня решить то, что можно отложить на завтра, то надо было это сделать ещё вчера. Так что я теперь знаю, когда у меня появится десяток ТБ-7 сверх того, что есть, и когда мне начнут подгонять колёсные пары.

– Вы, товарищ Павлов, на Лаврентия не обижайтесь. Приказ есть приказ.

Это да, однако…

– Не буду обижаться, товарищ Сталин…

– Для вас Иосиф Виссарионович…

Ого! Пожалуй, это круче, чем звезда Героя. Но понятно, что при всех так называть его всё равно нельзя. Плавали – знаем.

– Не буду обижаться, Иосиф Виссарионович, если товарищ Берия мне того следователя на перевоспитание отдаст. На полгодика.

– Обойдёшься, – как много в этом слове Берии! И больше всего холода, до степени сибирской стужи.

– А что? – смотрю на Сталина. – Сидит в тёплом месте здоровый бугай. Пусть пороху понюхает, на фронте поработает. Я ему медальку «За боевые заслуги» организую. Как минимум. Если с огоньком поработает. Может, тогда к боевым командирам с уважением будет относиться.

Смотрю на Берию с вызовом. Твой заплечных дел мастер за мордобой ответит. Спускать не собираюсь.

– Харашо, – на этот раз акцент от замечательного настроения, – так тому и быть. Командируй своего следователя в распоряжение товарища Павлова. Но, товарищ Павлов…

Вождь грозит пальцем с никотиновым пятном.

– Использовать человека по назначению. И чтобы живой к Лаврентию вернулся.

– От шального снаряда не уберегу. Но на передовую посылать не буду. В особом отделе поработает.

На том и сошлись при крайне недовольном Берии.

12 августа, вторник, время 21:55.

Москва, кинотеатр «Ударник» близ Кремля.

– Как вы понимаете, товарищи, – всё-таки вытащили меня на сцену, как ни загораживали меня ребята, народ углядел генерала, – я за сводками Совинформбюро не слежу. Но догадываюсь, что о моих потерях не говорили, а вам наверняка интересно. Могу доложить, стесняться мне нечего. За всё время боевых действий безвозвратные потери Западного фронта чуть более тридцати тысяч человек. Это убитые, пропавшие без вести, – но таких очень мало, – и комиссованные после тяжёлого ранения. Мало это или много, судите сами. Ведь с другой стороны, у нас более сорока тысяч пленных немецких солдат и офицеров. Сколько немцы потеряли безвозвратно, как вы понимаете, немецкое командование нам не докладывает…

В зале, который до того слушал меня, затаив дыхание, оживление, смешки. Делаю небольшую паузу, даю выплеснуться эмоциям.

– Мы можем судить только по косвенным данным. Гарантирую, что на моём фронте немцы потеряли убитыми не менее пятидесяти тысяч человек…

Мой голос не звенит от торжества и гордости. Ни капельки. Спокойно сообщаю советским гражданам, жадно ловящим каждое моё слово, сухие факты.

– Реально, скорее всего, немецкие безвозвратные потери не менее семидесяти тысяч. А может и больше, мы точными подсчётами не занимаемся. С учётом пленных соотношение потерь четыре к одному или три к одному в нашу пользу. Хотелось бы, конечно, десять к одному…

В зале смех, выкрики «А лучше сто к одному, товарищ генерал!» и тому подобные. Откровенно смеюсь.

– Как вы понимаете, – шум мгновенно стихает, – немцы будут активно протестовать против таких моих соцобязательств. Товарищи! Вы должны понимать, на данный момент немецкая армия является сильнейшей армией мира. Да, надо это признать. Шапкозакидательские настроения неуместны.

Зал от неожиданности замирает. Как так, мы всё поём эту песню «Но от тайги до британских морей…» и далее по тексту?

– Вы поймите, товарищи. Мы до сих пор во многом армия мирного времени. У нас нет реального боевого опыта. Вы знаете, например, что я, как комфронта, ни одну часть или соединение, не побывавшее в реальных боях, настоящей боевой единицей не считаю. Необстрелянный боец – не полноценный боец. То же самое относится и к командирам. Пословица «За одного битого двух небитых дают» не на пустом месте родилась.

Прошёлся по сцене, слегка разминая ноги.