Текст книги "Полуостров Сталинград (СИ)"

Автор книги: Сергей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Как всё стихает, Никитин меня провожает.

– Григорыч, когда уже мы перестанем отступать? Да я всё понимаю… – сдаёт назад, когда я завожу глаза к небу.

– У тебя и так потери… сколько за последнее время?

– Полехче щас стало. После последнего пополнения процентов десять санитарных потерь.

При масштабах армии это больно! Под началом Никитина сто тысяч штыков, не считая временно приданных частей. Но далеко от реальности Кирилла Арсеньевича, когда личный состав дивизий при непрерывном отступлении таял до тех же десяти-пятнадцати процентов. Только уже не потерь, а оставшихся в строю.

– Семёныч, – мы спускаемся по склону холма к моему броневику, подминая сапогами спелые травы, – ты давай, ускоряйся. Что-то ты слишком медленно отступаешь…

С глумливым наслаждением разглядываю его очумелое лицо, переполненное изумлением.

– Через трое суток ты должен оставить Молодечно.

Никитин сужает глаза, хмурится, думает.

– Дать им бой в городских условиях?

– Нет. Объявляй эвакуацию для гражданских. Два-три дня им за глаза хватит. Никаких боёв в городе, просто уйдёшь.

Опять думает.

– Заминировать полгорода и взорвать, когда войдут?

– Нет! Просто уйдёшь! К тому времени четыре дивизии закончат передислокацию и развёртывание… – этим дивизиям легко это сделать. Между Молодечно и Минском огромное количество учебных позиций. Прибывшие что-то добавят, изменят, но база есть.

Никитин начинает сиять, как только до него доходит, что готовится генеральное сражение. Мне, наоборот, слегка кисло. Мы останавливаемся поодаль от моего броневика, полурота охраны начинает готовиться к выезду, но к нам не подходят. Знают, что генералы любят секретничать ещё больше, чем девчонки в своих компаниях.

Не горю желанием устраивать Бородинскую битву. При одной этой мысли на душе противно, будто слышу звук железа, скребущего по стеклу. Это ж сколько молодых парней головы сложит! И соотношение потерь один к двум не сильно утешает. Но раз товарищ Сталин настаивает, то приходится. Опять же сами бойцы и командиры в бой рвутся. Давят на меня и снизу и сверху. Приходится лавировать. Для этого и снял из других армий четыре дивизии. Чтобы обстрелять и закалить их в жестоких боях. Пригодится. А там, как сложится. Сумеем немцев остановить – хорошо. Не сумеем – ещё лучше.

18 августа, понедельник, время 20:30.

Разведвзвод, старший лейтенант Никоненко. Деревушка в 15 километрах к северу от городка Ширвинтос.

И когда моё реальное звание старшего лейтенанта догонит мою, «карьеру» в вермахте? Мне уже как-то унизительно присваивать себе чин ниже гауптмана, то есть, капитана по нашему.

Мне, вальяжно расположившемуся на стуле, сидящий за столом обер-лейтенант отдаёт «мой» аусвайс. Обер-лейтенант заметно старше меня, с начинающей лысеть головой, полноватый. Видно, из запаса мобилизован и совсем недавно. Ну, мне же лучше.

– И где ваша дивизия находится? – подозрительности в голосе нет, только любопытство.

А я всё думаю, сейчас его мордой об стол или как-то по-другому поступить? Нас в помещении всего четверо. Местный начальник с порученцем и я с «оберфельдфебелем фельджандармерии», которым стал сержант Кузнецов. Ему порученца уложить, раз плюнуть. Ну, если меня опередит.

Останавливает меня сильное нежелание шуметь. Мы – разведка, а не штурмовое подразделение, должны работать тихо и незаметно. И как мне тихо и незаметно прикопать семь десятков территориальной литовской части? Немцы тут, видимо, только в качестве командиров и кое-каких специалистов. Обер-лейтенант – немец, его помощник литовец.

– Недалеко от Вильнюса, – морщусь не от вопроса, а от факта своей удалённости от «родной» дивизии. – Как сюда занесло? Гоняюсь за русской разведгруппой. Ш-шайсе!

Вхожу в раж и начинаю разоряться на предмет слабого противодействия вермахта русской глубокой разведке.

– Совсем мы расслабились! Делают, что хотят, ходят, где хотят! Недавно расстреляли на дороге две машины. Семь трупов, среди них майор! Все документы пропали! Ш-шайсе! Но никому дела до этого нет!

Это я про свои же подвиги рассказываю. Хвастаюсь таким необычным способом. Документы майора ещё не смотрел, да и не собираюсь. Сопроводительную бумагу накропаю, а там пусть в штабе изучают. Они любят в бумажках ковыряться.

– У вас какой-то необычный акцент, – добродушно отмечает обер-лейтенант.

– Вы же видели моё имя в документах, – отмахиваюсь. Легенда у меня на коленке слеплена, но по уму. Зовут меня сейчас Олаф Браун.

– Матушка моя – шведка. Она по-немецки вообще забавно разговаривает…

Шведом, вернее, полушведом в нынешней Германии быть можно. Очень даже можно. Не еврей и не славянин, и нордичества хоть отбавляй. Северная же страна.

Вижу, что моего собеседника тянет на долгие задушевные беседы, на которые я не расположен в силу понятных причин. Если дойдёт до подробностей о моих мифических нордических родителях, то быстро засвечусь.

– Связь есть, герр обер-лейтенант?

– С Ширвинтосом нет, с Укмерге есть, – докладывает обер-лейтенант.

– Почему нет связи с Ширвинтосом?

Почему – я знаю, Олаф Браун знать не должен. Забавная складывается картинка. Связь здесь чисто гражданская, по телефонным линиям. Мне смешно, но логически объяснимо. Не могут же немцы за месяц покрыть всю Литву сетью военно-полевой телефонии. Да и необходимости нет. Далеко мы от линии фронта, в этом всё дело.

Обер-лейтенант пожимает полными плечами.

– Послали связистов выяснить…

– Сколько времени прошло? – мои вопросы сухи и лаконичны.

– Два с лишним часа.

– Ушли пешком?

– До места обрыва в трёх километрах их подбросили на мотоцикле.

Думаю, вернее, изображаю раздумья несколько секунд.

– Их уже нет в живых, – конечно, нет. Даже знаю, где их последнее пристанище в родной литовской земле. Хотя нет, один был немец. Мы дождались, когда они устранили обрыв, учинённый нами, – якобы тяжёлая сухая ветка с дерева упала, – затем приголубили их и восстановили обрыв. Тоже не так просто, организовать скрытный обрыв. Находится место скрутки проводов, её раскручивают, оголённую часть проводов откусывают, а потом провода снова скручивают, но уже в изоляции. Обнаружить трудно, потому что скрутка из оголённых проводов с течением времени тоже темнеет. Намётанный глаз надо иметь, явно видимого обрыва нет.

Резко встаю. Хозяин кабинета тоже поднимается, тревожно заглядывая мне в глаза. Идея приходит в голову неожиданно, мгновенно проникаюсь её изящной красотой.

– Они здесь! Рядом! – мои глаза уже полыхают огнём азарта и злобы. Хорошо-то как! Поймал я всё-таки кураж, когда всё удаётся и море по колено.

– Посты вокруг деревни есть?

– Яволь! Два скрытных поста, не считая часовых на въезде. Часовые снабжены полевыми телефонами, – оберлейтенант машет рукой в сторону смежного помещения.

– Не обижайтесь, герр оберлейтенант, но у ваших людей нет боевого опыта, – оберлейтенант соглашается всем лицом, – поэтому скрытные посты доведём до четырёх, и находиться там будут мои люди. Въезды тоже усилим моими солдатами. Поставим пулемёты.

Ставлю задачу дальше. Посты постами, но мне всех остальных надо собрать всех в одном месте. Иначе что, гоняться за ними по всей деревне? Оно, конечно, весело, но уж больно долго и шумно.

– За дело, оберлейтенант! – натыкаюсь глазами на портрет «обожаемого» фюрера за столом начальства, выбрасываю руку вверх. – Хайль Гитлер!

– Зиг хайль! – уже на ходу на мгновенье рефлекторно замирает оберлейтенант.

Поочерёдно все двери большой деревянной избы хлопают за всеми нами. Выбегаем на улицу, и начинается бешеная суета. Под шумок одними глазами и незаметными жестами расставляю по двору своих автоматчиков. Перед открытыми воротами мой грузовик, оттуда вылезает пулемётный расчёт. Подойдя к ним поближе, отдаю команду вполголоса. Расчёт залезает обратно. Проинструктировать водителя и дело в шляпе.

Литовский сержант, начальник караула, если по-нашему, быстро уходит с моим отделением в дюжину человек. У всех автоматы и два МГ-34. Пароль и отзыв я им уже сочинил.

Двор постепенно наполняется местными зольдатен. Литовская территориальная оборона, шуцманшафт. Ну, шуцманы, так шуцманы. Вывожу их на улицу, мне надо их в одну шеренгу построить.

– Доблестные солдаты Великой Германии! – для начала решил пролаять речь. – Вам выпала большая честь принять участие в операции против русской бандитской группы, которая орудует где-то рядом. Твёрдо верю в то, что вы с честью справитесь с возложенной на вас миссией. Но нам некогда митинговать! Слушай мою команду! Личное оружие на землю и три шага назад! Шнелля, шнелля!

Неуставная команда. По идее выполнять не должны, но рефлекс подчинения офицерам в немецкой форме преодолевает всё. Ощущается в этом нечто холопское. Смотрю на них сверкающими холодной яростью, – к врагам великого Рейха, как они думают, – глазами, заложив руки за спину.

Оберлейтенант, его порученец, пара связистов-немцев, санинструктор, – всех сюда собрали, включая внутренние наряды, – уже под контролем моих ребят. Они же собирают и складывают карабины, уложенные в ряд. Машина начинает урчать мотором и разворачивается кузовом к строю. Оттуда на ничего не понимающих полицейских строго смотрит ствол готового к стрельбе МГ-34.

– Я же вам сказал, идиоты! – оборачиваюсь к сбитому с толку оберлейтенанту. – Русские диверсанты рядом! Так это мы и есть!

Оберлейтенант бледнеет и валится на землю. Остальные тоже в лице меняются, но хоть не падают. Работы нам сегодня ещё до самой высокой крыши. Надо разобраться с пленными и расстреливать их не хочется, хотя никто меня за это даже словом не осудит. Надо вызвать самолёты и принять их ночью, значит, надо писать сопроводительные документы. Много чего надо.

Нахрапом лезть в интересные командованию места, то же самое командование запретило. Смысл понятен. Если прорвусь огнём и мечом к аэродрому, то немцы будут знать, что мы знаем. Так что толку мало. Если только самому аэродром уничтожить. Только сейчас не те времена. Если за много километров такая плотная защита стоит, что творится рядом? Всю кожу в кровь сдерёшь, а не пролезешь.

– Слушай, оберлейтенант, – присаживаюсь на корточки рядом с растерянно хлопащим глазами офицером, – всё спросить хочу. А почему тут местных жителей нет? Куда вы их дели?

Как интересно. Оказывается, это немецкая деревня, и после того, как сюда вошла Красная Армия, фольскдойчи метнулись в фатерлянд. Ну, а избы остались.

Докладная старшего лейтенанта Никоненко,

командира 1-ой отдельной разведроты 11-ой армии, позывной «Пьеро»

в штаб 11-ой армии. От 18.08.1941.

Районы к северу и востоку от Ширвинтоса – глубокий тыл немецких войск. Сильной охраны важных военных объектов пока не обнаружено. Гарнизоны населённых пунктов состоят из частей охранных дивизий, комендантских частей и подразделений военизированной полиции, состав которых набирается из местных жителей. Есть дезертиры из бывшего 29 стрелкового корпуса РККА.

По обрывочным и неподтверждённым сведениям в Ширвинтосе находится госпиталь для военнослужащих люфтваффе. Есть, по показаниям «языков», отдыхающие лётчики.

Рота будет продвигаться дальше на север. Движемся двумя раздельными группами, вторую возглавляет старший сержант Нефёдов. Незаметно осуществить движение не удаётся, но есть запас времени примерно в сутки. Попытаюсь обнаружить объекты с севера, возможно, с той стороны нет сильной охраны.

Переправляю самых важных «языков», добытые документы и удостоверения уничтоженных немецких солдат и офицеров.

Гарнизон в семьдесят человек деревни Шашуоляй, в которой нахожусь сейчас, выведен из строя.

Провожаю ночью прибывшие самолёты. С души будто валун падает. Вроде незаметно при большой численности группы, но наличие раненого сильно нас замедляет. Не всё же время мы на машинах ездим.

Выводил из строя личный состав полицейской роты лично. Прострелил каждому голень из парабеллума. Так, чтобы пуля задела кость или близко прошла. Сейчас со стонами, охами и ахами отлёживаются в самом большом амбаре. И одну избу пришлось им отдать.

Второй У-2 после короткого разгона отрывается от земли, увозя с собой фельджандарма и оберлейтенанта. Какой-никакой, а всё ж таки офицер. С передаваемыми документами штабистам будет что пожевать в ближайшие дни. И чем карту разукрасить.

Пойду-ка я спать, день выдался суматошный. Немного подумав, разуваюсь. Приятно пройтись по росной травке. Здесь она мягкая и тянется до самой деревни.

–

* – Никоненко не в курсе, что коллективизация в Прибалтике началась изрядное время после войны. Никаких колхозов до войны там не было.

Окончание главы 8.

Глава 9. Серая полоса

Предисловие.

На исходе той ночи, когда Никоненко отправлял языков и документы за линию фронта, эскадрилья пешек обработала северный выступ Лаворишкесского леса, в котором разведчики Никоненко обнаружили скопление немецкой пехоты. Возникший пожар после бомбёжки, в том числе зажигательными капсулами, немцы тушили целые сутки.

25 августа, понедельник, время 07:30.

Позиции 603 сп, 161-ой сд, 4 км южнее д. Ворняны.

(Островецкий район, Гродненская область)

– Привет, Прохор! – в окоп сыпятся бойцы.

– Здрасте… – бурчит неохотно невеликого роста, но кряжистый снайпер. Отвлекают тут всякие…

И чего эти умники-командиры понавыдумывали! Дежурный взвод выдерживает артналёт, отражает первую атаку и отходит на резервные позиции. Так доотходишься, что отходить некуда будет. Что-то он тогда и буркнул недовольно и непроизвольно. А командир услышал и отбрил:

– Да, до самого Берлина отступать будем, если чо…

Спустя секунду взвод начал ржать. Весёлый у нас командир. Молодой и весёлый. И действительно, всё как-то перепуталось, что немцы угрожают нам с востока, и отступать, если что, придётся на запад.

Что-то там командир про новую тактику объяснял, Прохор пропускал мимо ушей. Вы – командиры, вы и думайте, а наше дело солдатское – приказы исполнять. Что-то в голову всё-таки зашло. Взвод вместо роты в окопах для того, чтоб потерь меньше было от артподготовки. Так вон они идут! Без всякой артподготовки прут пять танков, и фигурки серые за ними мелькают. Вот и приходится остальной роте возвращаться. Прохор всматривается в прицел, нет, далековато пока. Фрицы пошли в атаку, выйдя из-под деревьев небольшого леска. Им надо пройти низинку, пологую, почти невидную и такой же, заметный только при беге с грузом, подъём к позициям роты.

Справа от Прохора щёлкает выстрел.

– Без команды не стрелять! – это командир возмущается.

– Санёк, у тебя что, лишние патроны завелись? Так ты лучше мне отдай. Толку будет больше, – бурчит Прохор.

Обсажен Саньками, как мухами. И справа и слева, оба Сашки. И что характерно, как-то они отличают, к кому он обращается. Хотя бывает, даже не видят его, как сейчас. Каждый в своём отнорке. Мистика, неведомая науке. Щас-то понятно, тот, кто выстрелил, тому он и говорит. Но бывает, заговорит с одним, когда оба рядом, и откликается безошибочно тот, кто ему нужен.

Ембическая сила! Только собирался нажать спуск! Почти синхронно бахают две сорокопятки, и выбранный в качестве первой мишени солдат ныряет в траву. Атакующие уже пересекают русло высохшего ручья, так что теперь вымахавшая в полный рост отава* (трава, выросшая на месте уже скошенной) хорошо прячет залёгшую пехоту.

Ого! От этих мелких пушчонок есть толк. Один танк по инерции заворачивает боком, – всегда так с ними, когда гусеницу на ходу рвут, – сорокопятки начинают азартно лаять. И вдруг танк начинает дымить и взрывается с треском разрываемой ткани. Башню откидывает набок.

– Боекомплект рванул! – восторгается Санёк справа. Который торопыжка.

Сорокопятки сумели пробить боковую броню. Помню, нам показывали во время обучения. У тройки есть на корпусе за гусеницами лючок и в башне есть. И броня там слабее. В один такой люк артиллеристы и попали.

Вот теперь нам становится туго. Танки начинают лупить по нашим позициям. Хорошо, что пушки в полусотне метров от меня. Вторая пара до сих пор молчащих пушек под шумок ссаживает гусеницу ещё с одного танка. И тут же замолкает. Засекут их фрицы или нет? Второй танк уже не разворачивается, он стоял. Водит башней, ищет, откуда его приложили.

Наконец-то моя работа начинается. Фрицы возобновляют атаку. Разутый танк поддерживает своих огнём. Привычно ловлю в прицел фигуру в дымном тумане, жму спуск. Вроде падает. Ищу другого. Выстрел. Третий. Пора менять позицию. Вряд ли меня застукают, но как привык, так и работаю. И так засиделся. Больше двух выстрелов с одной позиции делать нельзя. При снайперской дуэли больше одного. А я уже три раза пальнул.

Саньки палят в белый свет, как в копеечку. Встал ближе к правому. Тот обращает довольное лицо…

– Пригнись, дурачина! – дёргаю его вниз за ворот. И как раз над нами пули свистят. У танков не только пушки есть.

– Троих точно завалил! – взахлеб похваляется Санёк, светясь всеми конопушками и лазурно-голубыми глазами.

– А теперь хлеборезку себе завали… – проверяю его винтовку, – никого ты не завалил, дубина стоеросовая. У тебя прицел на сто метров…

Выставляю на четыреста, потом поправляюсь. Уже меньше, а пока ещё стрелять начнёт, так что ставлю на триста.

– Санёк!!! – ору второму. – Поставь прицел на триста.

Стрельба слева прекращается. Ещё один дуболом! Все Саньки в мире выточены из дерева? А як же Александр Пушкин и тёзка его Македонский?

Успеваю ещё два раза сменить позицию и уложить пару фрицев, когда начинается какой-то ужас.

– Стой! Куда?! – хватаю Санька, того что слева, дёргаю за ремень назад. Как-то совсем без сопротивления он валится прямо на меня. В щёку плещет горячим.

Секунду назад, светя на меня побелевшими зенками, проорал что-то про танки и рванул из окопа. Сам хотел, если честно, но когда увидел со стороны дурака, каким сам чуть не стал, опомнился.

Это не танки. Это артподготовка, которую фрицы затеяли только сейчас. Танки нас тоже полируют, но на такой кошмарный ураган они не способны. Нас будто из шланга поливают, и каждая капля – снаряд или мина.

Надо бежать отсюда! – рвётся изнутри животный ужас. Видел такое в глазах скотины, что сообразительнее, что понимает, её забивать ведут.

Сидеть!!! – командуют остатки разума, которые тают, как снег под тёплым дождём. Сижу и натурально трясусь в своём отнорке. Утешаю себя тем, что дрожу не от страха, трясучка от земли передаётся. Окопы наши затягивает дымом и пылью, которую рвут и сгущают всё новые и новые разрывы.

Что-то меняется. Гул, пробивающийся сквозь ладони, прижатые к ушам, усиливается, но… так это наши! Фрицы лупят по нам, наши пушкари по ним! Как-то на душе сразу становится легче.

Через полчаса.

Тащу контуженного Санька-торопыжку. Вспотел бы сам, если б сверху не лило. Повезло парню, отключился от близкого, прямо в окопе, разрыва и провалялся в своём отнорке весь артобстрел. А то бы выскочил, как тёзка, под осколки и пули. От второго Саньки, которому шею подрезало, забрал документы и винтовку.

Бой прекратился из-за дождя. Так гроза грохнула, что с утра всё с силами собиралась, не хуже артобстрела. Всё. Теперь танки увязнут, пехоте тоже не по нутру в грязь плюхаться. И ладно бы просто испачкаешься, так ведь и оружие в грязи изваляешь, и как потом стрелять?

Поэтому отходим, отползаем, прячась за кусты и редколесье, но спокойно. Пушкари, видел, одну пушчонку тащили. Остальные, наверное, всё… да и самих-то их немного осталось. И от роты меньше половины. Ещё один такой бой и роты не будет.

20 августа, среда, время 18:15.

Разведвзвод, старший лейтенант Никоненко. 5 километров к северу от г. Укмерге. Южная оконечность Шимонисского урочища.

– Прекратить огонь! – по инерции ещё тарахтят несколько автоматных очередей.

Внимательно осматриваю поле, усеянное трупами. Вроде кто-то ещё шевелится. По команде «Контроль» из рощицы выходит редкая цепочка моих бойцов. Наискосок к моим выходит ещё одна цепочка. Хотя это тоже мои, взвод Нефёдова. Приказ кончить всех, можно не говорить, не первый раз. Звучат одиночные выстрелы. Нам не нужны ни языки, ни свидетели. Дойчи знают, что мы есть, но не знают, сколько нас. Пусть и дальше не знают.

Мне Нефёдов пожаловался, что увязалось за ним какое-то подразделение, численностью в пару взводов. Идиоты! Всё равно, что парой легавых пытаться медведя затравить или стаю волков. Но вцепились, как клещ. Да с собаками, тем след взять, раз плюнуть. Можно и табаком воспользоваться, да только ведь не засыпешь им несколько гектаров. А собачий нюх отшибается не на сутки. Если опытные, то могут на руках псов перетащить за сотню метров, а там снова «Ищи, Рекс». Раз так задержишь, а потом – всё. Одну-две собаки в резерве будут держать.

Засаду Нефёдову устраивать не разрешил. Кто-то из дойчей обязательно уцелеет, и численность группы сержанта станет примерно понятной. Сейчас пока обнаружат убитых, пока прикинут, что к чему, время-то и пройдёт. И когда они ещё догадаются, что на самом деле групп две. Мы ещё кое-что делаем. Нас снабдили радиомаячками, которые включаются с установленной задержкой и бодро выстреливают в эфир всякую галиматью, похожую на радиошифровку. Парочка ещё осталась. Одноразовые они, но нам больше и не надо.

– Привет, командир, – после выстрела в очередную германскую голову здоровается Нефёдов. Пожимаю его с виду мягкую руку. Он у нас такой, полноватый, но выносливый и ещё гири хорошо кидает.

– И дальше по отдельности пойдём?

– Да. Видишь, как удобно друг друга страховать.

Отходим в сторонку, под деревья, надо маршруты наметить, пароли и коды шифровок обновить. Работы полно. Нашим парням тоже. Документы и боеприпасы собрать, тела в лес и валежником закидать. За сутки-двое их обязательно найдут, но нам этого времени за глаза хватит.

25 августа, понедельник, время 09:50.

Минск, штаб Западного фронта.

Десять минут назад закончил совещание. Обсудили фронтовую обстановку и несколько организационных вопросов. В тылу всё нормально, эвакуация Минска проходит нормально, от государственных и партийных органов осталось только верхушка, которая вся скопом поместиться в двух вагонах.

Самое неприятное известие в том, что Гудериан, по всей видимости, решил удовольствоваться малым. Не блокировать целиком правый фланг Никитина, зажимая пару дивизий, а ограничиться окружением одного-двух полков 161-й дивизии и идти на соединение с Готом. Намного раньше, чем я предполагал, и, возможно, чем он сам планировал.

Раньше немцы не стеснялись брать в кольцо целые корпуса и даже армии. Сейчас умерили аппетиты. И концентрация немецких войск в том районе такая, что, минимум, один полк от 161-ой эсдэ они откусят. Вот и решали, что делать: выводить 603-й полк из окружения или пусть сидит на месте. Решили оставить его в режиме круговой обороны. Выводить поздно. При таких манёврах потери достигают девяноста процентов. Нахер мне такое не нужно. Лучше им закопаться поглубже и основательнее, пусть фрицы их выковыривают. Теряя время, личный состав и тратя боеприпасы.

Признаться, прохлопал ушами этот момент. Не ожидал, что Гудериан так рано пойдёт на соединение с Готом. Неожиданный ход. Рассуждал-то я правильно, немцам выгодно растянуть и раздёргать наши силы. И будь ещё погода лётной в это время, поглядели бы мы, как у них вышло бы. Хотя авиации у них и больше… что там за шум в приёмной?

– Что за вид, военный!? Где знаки отличия?! По команде «смирно» стой, кому говорю! Откуда такой взялся?! За такие нарушения формы одежды тебя под трибунал отдать надо.

Выглядываю. Потом выхожу. Трогаю за плечо лощёного, как с иголочки одетого краскома, перед которым пытается стоять навытяжку Яша Эйдельман. Пытается, а не стоит, потому что не умеет. Лощёный раздражённо поворачивается, останавливая намерение сбросить мою руку. Опоздал. Я не собирался класть ладонь ему на плечо. Ещё чего!

– Представьтесь, – благожелательно предлагаю энкаведэшнику, как вижу по малиновым петлицам.

– Старший лейтенант госбезопасности Николай Хохлов, товарищ генерал армии, – чётко докладывает лощёный. Образцово выглядит парень. Как с плаката сошёл. Отдельного наркомата госбезопасности уже нет, но ГУГБ в составе НКВД есть. Так что сразу и понятно, откуда и зачем.

Пояснить лощёному кое-что придётся. Уж больно мне не понравилось тоскливое выражение в Яшкиных глазах. Так и сделаем. Не при Якове.

– Яш, ты чего хотел?

– Узнать, товарищ генерал, летим сегодня или нет?

– Если погода позволит, то после обеда, часа в два. Всё у тебя?

Яков кивает, отпускаю его. А теперь Лощёный!

– Товарищ старший лейтенант, вынужден вас предупредить. Если ещё раз повысите голос на этого парнишку, мы с вами начнём серьёзно ссориться…

Поднимаю руку, останавливая возражения.

– Во-первых, он – ополченец. Некоторая несуразица в форме одежды явление распространённое и, увы, пока непреодолимое. Согласно моему приказу основное время обучения личного состава ополчения уходит на боевую подготовку. Затем уставы. Всё остальное – как придётся и на ходу.

– Во-вторых, этот парень присягу не приносил. Фактически он гражданский и под военный трибунал попасть не может. Даже если он вас обматерит или применит физическое насилие, то будете подавать на него жалобу в народный суд.

– В-третьих, он у меня на особом положении, но подробности посторонним знать не положено. Вы ко мне по делу?

Последний вопрос приводит лощёного в окончательное замешательство. Он всё пытался сохранить лицо и не принять окончательно вид побитой собаки, и резкая концовка выбивает его из колеи. Так случается, когда неожиданно исчезает сильное давление. Лощёный не сразу понимает, что противостоять уже ничему не надо.

– Да, товарищ генерал армии, – сначала идёт за мной, спохватывается и бросается за портфелем на стуле.

Через несколько минут после краткого доклада гостя знакомлюсь с предложенными документами. Знакомлюсь хладнокровно и пуще того, гордясь своей выдержкой.

Семь открытых по всем правилам дел. На Рычагова, его супругу, Копца и командиров калибром поменьше, но не ниже комдива. Так. И какие ваши доказательства, господин Лощёный? А никаких! Никаких, кроме оговоров со стороны уже арестованных и по большей части уже расстрелянных в результате большой чистки. Как добываются такие «неопровержимые» доказательства знаю уже и по своей шкуре. И пример Рокки перед глазами. Ну, хоть его в этот раз не трогают. И не тронут. И не только его.

Закрываю последнее дело.

– По существующему порядку требуется ваша санкция на дальнейшую работу с подозреваемыми, товарищ генерал армии, – Лощёный старается говорить веско и частично ему это удаётся.

– Санкции не будет, – сначала попробую добром объяснить. Не поймёт, решим по обстановке.

– Вопрос для начала, товарищ старший лейтенант. Вы давно у нас?

– Полмесяца. Направлен к вам из Москвы на усиление.

– Так-так-так… – задумчиво барабаню пальцами. Лаврентий Палыч саботирует решение товарища Сталина? Где же товарищ старший майор Никаноров?

– Решим так. Дела пока оставлю у себя. А ты, старший лейтенант, угрёбывай обратно в Москву. Увижу тебя ещё хоть раз – в штрафбат отправлю.

– Товарищ генерал армии! – возмущённо вскидывается Лощёный.

– По договорённости с Лаврентий Палычем, – мне не надо придавать вескости словам, они и так заметной тяжестью ложатся на плечи Лощёного, – мне должны были прислать старшего майора, фамилию которого тебе знать не обязательно. Договорённость одобрена… сам понимаешь кем. Так что сегодня же уезжаешь в Москву и там напомнишь Берии, кого я здесь жду.

– Но…

– Это приказ. Тебе нужно решение твоего начальства? – снимаю трубку, мне не трудно. До Фомича быстро не достучаться, но у него замы есть.

На которых пришлось надавить.

– Так. Товарищ комиссар, мне ничего не стоит снять вас с генеральского обеспечения и лишить кое-каких премий. Каких? Вот и узнаешь, каких. Мне похеру, с одобрения Фомича ты это сделаешь или своей властью, только чтобы завтра этого фрукта здесь не было.

Трубку не швыряю, кладу аккуратно. С удовлетворением отмечаю, что этот контраст гневного на грани ярости тона и спокойных жестов сильно бьёт по самообладанию «фрукта».

– Другие вопросы есть, товарищ старший лейтенант?

Лощёный растерянно мотает головой, других тем у него нет.

– Начальнику своего отдела передай мою убедительную просьбу прибыть ко мне завтра. О времени договорится с канцелярией. Всё, свободен.

Выучки и выдержки у него ещё хватило вытянуться, отдать честь и чётким шагом удалиться за дверь. Показалось даже, что каблуками щёлкнул по старорежимному. Почему-то мне это понравилось.

С его начальником поговорю сначала в узком кругу. Не проймёт – вызову на Военный Совет.

25 августа, понедельник, время 13:15.

Минск – аэродром в Мачулищах – борт № 1

От штаба еду вместе с Эйдельманом. Борьки нет, он на занятиях в дивизии ополчения. Уже в качестве инструктора. Растёт парень. Оно и для него полезно, знания и навыки углубляются до мозга костей, когда начинаешь сам обучать.

Меня сейчас Яша беспокоит. Вот не думал, не гадал, что придётся ещё роль духовного отца на себя брать. Или психолога. Сильно мне не понравилось тоскливое выражение его глаз, которое до сих пор окончательно не исчезло.

– Товарищ генерал… – обращается Яков, когда мы из столовой выходим на улицу, пахнущую дождём и особой свежестью после грозового ливня. Солнышко пытается выглянуть из-за облегчённых дождём туч, но не всегда ему удаётся.

– Дмитрий Григорич, – поправляю его. Не знаю, поможет ли, но попробовать стоит.

– Когда мы одни, и тема не официальная, можешь по имени-отчеству обращаться.

Садимся в броневик. Саша деликатно размещается рядом с водителем.

– Что хотел сказать-то, Яша? – так или нет, но впечатление, будто желание Якова выговориться тает.

– Понимаете, – он вздыхает, в тёмных семитских глазах проявляется древняя грусть древнего народа, – мне становится ясно, что армия не для меня…

– Это я с первой нашей встречи понял, – проявляю нетерпение, – трудности в чём?

Удаётся мне вызвать у него удивление. Не шокового уровня, но достаточно сильное. Откуда-то я знаю, – память Кирилла Арсеньевича настоящая кладовая, – что таково назначение этой эмоции, смывать предыдущие впечатления. Мне это и нужно.

– Ну, как же… мне же придётся на военной службе находиться…

Выезжаем из Минска. Ничего не опасаемся, линия фронта далеко, а погода нелётная. Выходим на трассу.

– Ополчение – особая статья, Яша. У них и присяга своя, почти такая же, но есть тонкости. Тебе вообще волноваться не о чём…

Пока едем, объясняю.

– Не относись к этому слишком серьёзно. Ты – не военный, ты – гражданин страны, попавшей в тяжёлое положение, и помогаешь ей, как можешь. Ополчение это не армия. У нас просто нет времени готовить из вас профессиональных военных. Заметь, что военврачи, несмотря на полную…