Текст книги "Полуостров Сталинград (СИ)"

Автор книги: Сергей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Возобновление общего наступления всего через полтора суток после жёсткого отлупа внушает уважение. Хотя, полагаю, это тот же Гудериан выскочил из второго эшелона. Они там с Готом на первый-второй рассчитались. Гот раны зализывает, Гудериан поддерживает темп наступления. Ну-ну.

– Батарея М-8 – частичное накрытие, – наблюдателю удаётся удержать голос бесстрастным, но бесстрастность всё-таки угрюмая.

– Батарея Д-14 – частичное накрытие, – наблюдатель-2, зелёный лейтенантик-артиллерист с живыми глазами и смешно выбивающимся вихром из-под пилотки изо всех подражает старшему, но холодная отстранённость ему не даётся.

– Полное, – бесстрастно добавляет старший наблюдатель, – батарея Д-14 – полное накрытие.

Это он отмечает результат второго залпа. Блядский высер!

– У них тоже наблюдатель! Корректировщик огня! Старший лейтенант! Летуны! Искать наблюдателя!

Две батареи, миномётная и гаубичная, за несколько минут это чересчур. Так… а ну, стоп!

– Батарея Д-14 огонь открывала?

– Нет, товарищ генерал, – докладывает Эйдельман.

– А как они её тогда засекли? – спрашиваю у пространства вокруг себя и думаю.

– Батарея М-11 – частичное накрытие, – продолжает сыпать соль на раны наблюдатель-1.

Мы управляем уровнем от полка и выше. Батареи «М» – полковые миномёты 120-мм калибра. «Д» – полковой и дивизионный уровень 76-мм гаубиц. «С» – 152-мм, «Б» – всё, что выше, либо бронепоезда. Литеру «Г» не используем, это дело я запретил. Если что, для фрицев используем.

– Что делать, пап? – не выдерживает Борька.

– В бою папок нет, дурень, – отмахиваюсь раздражённо, но беззлобно. Думай, голова, думай! Если накрывают уже вторую батарею, которая не стреляла, то либо наблюдатели совсем рядом, либо… да какая разница?!

– Наблюдатели! Засекли батареи, которые наших накрыли?

– Три точки, – докладывает за них слегка бледный Яков и тут же показывает метки на карте. Борька молчит. Наблюдатель-1 толчком в плечо заставляет напарника возобновить слежение за своим сектором. Сам делает ещё одну пометку и тоже приникает к биноклю. Четыре точки есть.

– Разбирайте, парни.

Борис мысленно примеряет фамилию Угрюм-Бурчеев, для него нет целей. Слишком далеко. Яков приступает к работе. Неожиданно мы угодили в эпицентр пожара. И почему? Поневоле продолжаю ломать голову.

– Яша, сосредотачивай огонь всех батарей на одной точке. Чтобы уничтожать одним совместным залпом.

Яков кивает и уходит в себя. Всё. Я сделал всё, что мог. Теперь трогать его не надо.

Через полминуты Яков разражается рядом чисел, которые радист исправно передает…

– Открытым текстом! Напрямую! Голосом!

Радист смотрит непонимающе.

– Задействуй телефонию! Трубку – ему! – показываю на Яшку.

Перестройка на ходу не желательна, но риск – благородное дело. Десять драгоценных секунд съедается, но вот уже Яков напрямую диктует диспетчеру на земле все данные. Надо бы подумать на счёт того, чтобы… нет, напрямую со всеми батареями он не сможет связаться. Если только на общей волне. Надо потом обдумать. И дублирование ввести.

Яшка-артиллерист, – в отличие от своего тёзки из «Свадьбы в Малиновке» не мазила, – кладёт на распоряжение славного генерала, то бишь, меня, болт. Сосредоточивает на одной вражеской батарее только по две наши. Так что не сильно толстый болт кладёт.

– Д-17 – частичное накрытие. Д-14 – полное накрытие, – докладывает старший наблюдатель.

– 37-23, пятая цель, – младший делает пометку на карте, что приводит Борьку в возбуждение. Но тут же он сникает. Единственная миномётная батарея, что может цель достать, уже разбита. И всё-таки он отсылает данные. Вдруг что-то ещё живо.

– 41-25, полное накрытие, – отмечает, уже не скрывая злорадства, старший лейтенант.

Работа кипит. Моего вмешательства не требуется. Дуэль какая-то начинается, где первый выстрел вырвали себе фрицы. Блядский высер! Четыре батареи у нас накрыли, прежде чем мы начали отвечать…

Позиции батареи 378-го гаубичного полка (155-ая сд) не стал бы использовать для батальных картин самый хладнокровный художник. Перевёрнутые и покорёженные близкими разрывами орудия, разбросанные тела, часто кусками, нет, гражданской публике такое показывать нельзя.

Не менее жуткий вид представляла собой грозная ещё полчаса назад гаубичная батарея 105-мм leFH 18/40 из состава 167-ой пехотной дивизии вермахта. Разная форма погибших, разные виды пушек, но издалека различий никаких. Впрочем, отличия были. Советские батареи размещались на оборудованных позициях, с заглублением и защитными валами. У них было время подготовиться. Немцы второпях часто располагались на открытом месте. Но они компенсировали отсутствие защиты более точной стрельбой.

Волны ужаса из ада, творящегося на земле, добивают до неба. Вижу, что личный состав борта № 1 погружается в состояние мрака и уныния. Хмыкаю. Лениво потягиваюсь.

– Да-а-а, ни разу мы ещё таких …лей не огребали, – в моём голосе почти мазохисткое удовлетворение. На меня косятся с удивлением, у генерала крыша съехала?

– Прекратить огонь! Всем батареям быстро сменить позиции!

Радист заработал ключом, подавать команду голосом не хочу. Накал контрбатарейной борьбы сильно снизился, так что можно делать ноги.

– Приказ Самсону: никаких действий сверх вынужденного, – Самсон – позывной Никитина. И мы ничего сделать больше не можем. Догадался я, что происходит. Вот только сейчас догадался.

– Товарищ генерал, а можно… – обращается Яков. Какой-то огонёк у него в глазах разгорается.

– Батареи сейчас на марше, – начинаю вразумлять.

– Геката, – Яшка говорит так, будто сразу всё всем должно быть ясно. Впрочем, быстро понимаю, что он предлагает, и даю отмашку радисту. По сути передаю командование в уверенные, хотя с виду слабые, руки свежёиспечённого вольнопёра.

Где-то внизу медленно разгоняется в сторону Минска в тыл бронепоезд «Геката». По команде сверху скорость стабилизируется на уровне 12 км/час. 152-мм гаубицы переводят в боевое положение. Очень быстро наступает момент, когда они начинают плеваться огнём в сторону немцев.

Наблюдая за действиями Якова охреневаю не только я. Борька вообще впал в ступор, а у наблюдателей глаза становятся шире окуляров биноклей. Пока мы боремся с шоком удивления, пытаюсь разобраться, как он это делает и… пасую.

Стрелять на ходу из тяжёлых пушек бронепоезд может только вдоль движения, плюс-минус. Поэтому Якову доступны только две цели. Ему надо учесть время от отдания команды до её исполнения. Оно примерно одинаково, всё отработано до автоматизма. Ещё расстояние, которое прошёл бронепоезд. Время полёта снаряда… стоп, это не нужно, считаем, что немецкая батарея неподвижна… И всё равно, лично я пас. За пару часов или даже полчаса решу эту задачу, но за несколько секунд?

– Есть полное накрытие, – поворачивает удивлённое лицо наблюдатель-2.

– Полевая двухорудийная гаубичная батарея, – задумчиво произносит наблюдатель-1, – 150-мм калибр. Неприятные пушечки, если это они.

Согласен, неприятные. Фактически это миномёт, только очень точный.

Меж тем обоюдный огонь стихает. Геката подходит к краю своей дальнобойности. Последнее слово всё-таки остаётся за нами. Как обещание вернуться и устроить полный реванш.

– Ребята, какой счёт? – спрашиваю, как про футбольный матч, но меня сразу понимают.

– Если считать последние пушки за полбатареи, то 4,5:9,5, – сообщает старший наблюдатель. Наша половинка, так понимаю, батарея, угодившая под частичное накрытие и частично успевшая улизнуть.

– Блядский высер! – заявляю с чувством и бодро, но затем слегка поникаю. – Теперь надо думать, как им отомстить. Ничего, я генерал злопамятный…

Время 11:40.

Аэродром в Мачулищах. Штаб 59-ой авиадивизии.

Совещание начинается здесь.

– Отходите на третью линию, – а что делать? Первая на правом фланге полностью взята, вторая обнаружена и основательно погрызена артналётом.

– По всему фронту?! Григорыч… – Никитин телефонного разговора необычно тихий начинает оживать.

– Придётся, Семёныч. Они вскрыли правый фланг, теперь размотают обе нитки. Твоя задача не удержать их, а заставить заплатить, как можно дороже. Ладно, собирай всех причастных на КП армии, мы после обеда подъедем. Часика в три.

Кладу трубку. Натыкаюсь взглядом на комдива Туренко. Сочувственно смотрит, многое понял из нашего разговора.

– Давит немец?

– На то он и враг, чтобы давить, – пожимаю плечами, отодвигаю стул и встаю. Мы у него в кабинете. Штаб, кстати, заглублен. Окна в стенах прорезаны выше обычного, глядят в доски, и только наверху травка. Практически мы под землёй. Одобряю.

А вот сочувствие не одобряю. Почему-то все вокруг меня считают, что произошло нечто. Не катастрофа, но серьёзные неприятности. Наивный неопытный народ. Катастрофа случилась на севере и юге, а наш фронт стоит, как острый наполовину вбитый в дерево штык. То, что случилось, маленький ни на что не влияющий эпизод.

– Обедом нас накормишь?

– А як же? – Туренко расплывается в приветливой улыбке.

Поднимаемся по деревянной лестнице наверх. Хорошо он штаб устроил. Сверху никак не увидишь, даже кустики какие-то на покрытой дёрном крыше растут. Вокруг кустарник и деревья.

Вообще-то хорошо, что у окружающих настроение близкое к похоронному. Учит не победа, а поражение. Мы все получили хороший урок.

В столовой садимся с полковником отдельно. Не снобизма ради, а секретности для. Генеральские разговоры не для всех ушей.

– У тебя дивизия сформирована? – на обед кроме солянки дымящий паром гуляш, компот с ватрушкой. Лётчиков кормят не хуже генералов, мне ли не знать.

– Наполовину, – Туренко чуть грустнеет. – Ишачки, чайки, Миги. Два полка у меня всего и то штаты не заполнены.

– Но боеспособны? – это Туренко кажется, что есть повод для грусти. Но ненадолго, позабочусь об этом. А солянка хороша!

– Да, конечно…

– Чего тогда грустишь? В 11-ой авиадивизии не больше четверти самолётов и лётчиков от штата. И воюют. Так что ты неплохо живёшь.

– Мне бы ещё машин сто? – Туренко смотрит жалостно. – Ну, или восемьдесят. На бедность.

– А зачем тебе штурмовики Ил-2? Ты ж ПВО!

– Какие штурмовики? Зачем Ил-2? – понимания в глазах полковника ровно ноль.

– Так из центра нам их втискивают. Хорошо, что чайки ещё поставляют. Но, говорят, хотят прихлопнуть их производство. Те чайки, что присылают, почти все уходят в 11-ую дивизию. Я же фронт оголять не могу.

– А Яки? – Туренко аж светится надеждой.

– Яки только Рычагову…

– Одну! Всего одну эскадрилью!

Думаю. Долго думаю. Рычагов крайне нервничает, когда хоть один Як уходит… нет, ни одного самолёта мимо него не прошло. Но даже разговоры об этом мгновенно выводят его из себя. Думаю всё второе блюдо, Туренко ждёт и понемногу гаснет.

– Ладно, – берусь за компот, – попробую Рычагова уговорить на одну эскадрилью.

– А разве вы приказать не можете?

– Нет. Потому что уже отдавал приказ сформировать авиакорпус под обещание: все Яки с нашего завода – ему. Но попробую уговорить на замену. Чайки или Миги.

– Наконец-то я вас поймал, Дмитрий Григорич! – к нам подходит Копец.

Знаю, как поймал. Медики ему запрещают летать, но он своим генеральским положением злоупотребляет, сам за штурвал садится. А чего ему, лётчику экстра-класса? Он даже на Мигах летает, будто на нём родился, а с ними далеко не все лётчики могут справиться.

Копец тоже начинает обедать, всё понявший Туренко откланивается.

– Мы нашли ещё один аэродром, – негромко в промежутке между ложками вкуснейшего супа говорит Копец.

– Так же? По закрытой дороге?

– Нет. В одном месте вдруг лес стал шире.

– Значит, всего три? – медленно колупаю ватрушку.

– Ну, что? Когда?

– Тянуть не будем. Завтра утром, часиков в пять сможешь?

– Восход солнца после шести…

– Ну, в шесть или пол-седьмого?

Минутку Копец то ли ест, то ли маскирует едой свои раздумья. Потом кивает.

– Тогда действуй. Приказ сегодня нарисуем.

Вот я немцам и отомщу за почти десяток своих разгромленных батарей. Никоненко. Сердце опять кольнуло, он всё-таки выполнил свою задачу, хотя уже никогда не узнает об этом.

Время 15:00.

КП 13-ой армии.

Слушаю и пока не вмешиваюсь. Кроме Никитина с его свитой присутствует несколько командиров 155-ой сд во главе с комдивом.

– Как вы могли танковую атаку прохлопать? Они ж зараз борта вам подставили?! – разоряется Никитин.

Комбат батареи сорокопяток, спортивный парень лет тридцати, но с пробивающейся сединой, оттягивает верхнюю пуговицу на гимнастёрке. Расстёгивать нельзя, только не в присутствии такого количества генералов.

– Немцы дымовую завесу поставили… – начинает объясняться капитан.

– Подожди, Семёныч, – на мои слова Никитин закрывает готовый для ора рот и выпускает набранный воздух, – давай сначала дослушаем.

– Ну, вот, к-х-м, я и говорю. Немцы кроме артобстрела…

В конце рассказа у Семёныча и у всех нас просто нет слов. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не подпереть норовящую отвиснуть челюсть. Кто-то из присутствующих не справляется. Семёныч тоже ошарашен и никаких поползновений пошуметь матом не предпринимает.

Мимоходом совершаю величайшее открытие. Кто-то презрительно хмыкнет, но личное решение даже маленькой, но всем известной загадки или тайны, это победа, как ни крути. Никто не смог догадаться, а ты смог. Это очень приятно.

Суть вот в чём. Никто не знает авторов великого множества анекдотов, ходящих по стране. Как такое может быть? Анекдотов десятки тысяч, количество авторов должно исчисляться тысячами. И где они? А вот! Не сам капитан-комбат, конечно, а в целом личный состав его батареи. И они никогда в своём авторстве не признаются, потому что создали анекдот собственными действиями, а не придумали. Они сыграли анекдот, став его главными героями.

– По телефону связываться долго, – рассказывал капитан, – всё решалось за секунды. Я позже продублировал и уточнил, но сначала приказал стрелять по месту, которое укажу.

В полосу дыма стрелять бесполезно, но танки шли вдоль позиций, беззаботно подставляя борта. Комбат, – тут снимаю шляпу, – придумал гениальную вещь. Он приказал батарее открыть беглый огонь по одному месту прямой наводкой, собственно по-другому сорокопятки редко стреляют. Если бы у него получилось, это могло сработать. Четыре пушки прошивают дымовую завесу насквозь в одном месте. Похоже на шлагбаум. Получить в борт даже среднему танку даже от сорокопятки даже осколочно-фугасным не только неприятно, но и смертельно опасно. «Даже» в кубе, так сказать. Боковые башенные люки это лучшая песня на немецком языке, ха-ха-ха. Хотя они могли и развернуть башни.

Что делает этот, надо признать, инициативный и умный комбат? Он приказывает своим расчётам открыть огонь по точке, которую он укажет. И пальнул в сторону немцев бронебойным, то есть, надо оговориться. Этот стон… эта глухая стальная болванка у нас бронебойным зовётся. Удачно стрельнул. Снаряд прочертил в грунте видимую линию, отмеченную пылью и отброшенным грунтом. Замечательно! И что делает остальная батарея? Тут же начинает гвоздить стальными болванками по земле примерно в том же месте. Ну, им же так приказали!

Втягиваю в себя воздух, делаю покер-фейс.

Пока ошалевший капитан сотрясал воздух и размахивал руками, время ушло. Танки скрылись за пологим пригорком. Стреляло, как надо, только его орудие.

– Товарищ капитан, вы пока идите, – пользуюсь правами старшего, – о нашем решении позже скажем.

Меня уже распирает. С трудом дожидаюсь, когда за комбатом закроется дверь. Ещё немного! Ему надо отойти… изнутри словно накопивший силы вулкан прорывается хохот.

– Ой, не могу… – ржу до слёз. Ну, может, частично организм использует повод для нервной разрядки. Почему бы и?

Кто-то улыбается, кто-то удивляется. Никитин смотрит с тяжёлым недоумением. Спустя пару минут, выпустив пар, утираю глаза платком. Подавляю остаточные всхлипы.

– Ну, что, товарищи? Давайте вынесем решение… – всё, свожу приступ веселья до обычной улыбки, – капитан Дорофеев принял, я так считаю, отличное решение. Но самый гениальный план способно извратить идиотское исполнение…

– Командир отвечает за всё, – бурчит Никитин.

– Да, ты прав. Но поднять интеллектуальный уровень подчинённых задача практически не решаемая. Где мы на всю армию столько умников наберём? Слабоумие не лечится.

– Что вы предлагаете, товарищ генерал армии? – выруливает к финишу комдив-155. Хмурость его понятна, удар Гудериана проморгал именно он.

– Предлагаю комбата не наказывать, а… – ищу формулировки, – а за батареей закрепить позывной «Дуб», «Дубовые», «Деревянные» и любые производные от этих слов.

Кто поумнее – прячет ухмылки, а кто-то держит покер-фейс по неизвестной причине. Или выдержка железная, или чувство юмора отсутствует.

С сомнением на лицах, однако плевать против ветра, то есть, спорить с комфронта не решаются, и синклит высших командиров соглашается.

Остальное просто. Комдив-155 получает выговор с записью в личном деле. Пусть оборона в том месте очаговая, на что он пытался ссылаться, но заслоны из диверсионно-разведывательных подразделений обеспечить обязан был. Там фрицы ещё пост ВНОС снесли. И застигнутый врасплох и погибший батальон на его совести. Личные кладбища боевых командиров высокого уровня – самые обширные.

– На будущее – всем. Саша, запиши. Посты ВНОС должны быть прикрыты силами тех соединений, в зоне которых находятся. Они обеспечивают вам безопасность с воздуха, вы обязаны защищать их на земле.

Формализуем правила, которые и так вроде всем были понятны и не нуждались в отдельных приказах. Но первым делом, ещё до веселья с комбатом сорокопяток, мы решили самый главный вопрос. Никитин недолго брыкался на мой приказ готовиться к отходу на третью линию обороны. Сам всё понимает. Этот раунд за фрицами.

Совещание подходит к концу.

– Ну, что, товарищи командиры, всё решили? – все переглядываются. – Вопросов больше нет?

– Не могу уразуметь, Григорыч, – трёт переносицу Никитин, – ну, добре, Гудериан нас удивил, но как ловко сумели нашу артиллерию прижать?

– Ты что, не понял? – удивляюсь его недоумению. Или не его уровень, чтобы догадаться? Уже собираясь вставать и уходить, раскрываю интригу. Не могу не откликнуться на такое количество жаждущих разгадки лиц. Вот интересно, а Яшка сам додумался.

– Да всё просто, товарищи. Фрицы разгадали наши шифры и подслушали радиопереговоры. Вы что, думаете, шутки ради на каждой радиостанции написано, что враг подслушивает?

Другого объяснения нет. Мы же по радио координаты перед боем принимаем, когда борт уже в небе. Заранее, по внутренним телефонным линиям данные по соображениям оперативности мы этого не делаем. И нашу координатную сетку, которую мы меняем, фрицы вычислили. Надо усложнить её, простая слишком.

– Поэтому координаты наших батарей им стали известны и без разведки…

Сегодня же этот вопрос решим. Шифры сменим и ещё одну хитрость применим. При расшифровке фрицы используют русские слова «танки», «батарея», «координаты» и другие. Будем коверкать слова, передавать в эфир их неправильное написание. Например, «каорденаты», «боторея» и т.п. И тогда проклятые фашисты ключевые слова просто не найдут. В варианте истории Арсеньевича наши такое уже придумывали. Не моё изобретение.

Ассиметричное шифрование, которое вскрыть практически невозможно, ещё не изобрели. Да оно и не подойдёт. Там ключ шифрования невозможно подделать, а ключ расшифровки открыт, чтобы сообщения могли читать все. Единственное, что Кирилл Арсеньевич помнит про это из своей жизни. И всё это связано с какой-то чудесной техникой. Надо же, неужто действительно придумают когда-то такие волшебные вещи, как компьютеры. Доживу ли?

1 сентября, понедельник, местное время 10:50.

П. Гусиная пристань, Семипалатинская область.

Дорожка в ста метрах от школы.

– Девчонки, подождите!

Адочка, бросив небрежный взгляд через плечо, продолжает идти и тащит за собой притормозившую было Полинку. Вот ещё! Будет она по окрику всяких там останавливаться. Догонят, кому надо. Подружка, недоумевающе поглядывая серыми глазами, послушно восстанавливает скорость неспешной ходьбы.

Их догоняют трое ребятишек. Один из них казах, или киргиз, Адочка пока не понимает разницы. Выглядят одинаково, говорят одинаково непонятно, но почему-то считают себя разными.

– Шестиклассники, – шепчет Полинка. И чего надо парнишкам на год старше?

Догнавшие их мальчишки волочили с собой тяжёлые наполненные выданными учебниками сумки. Адочке повезло больше и вдвойне. Во-первых, предусмотрительная мама выдала дочке рюкзачок. Во-вторых, несколько важных учебников, оставшихся со времён учёбы Бориса, – математика, русский и география, – у неё были. Потому рюкзачок был значительно легче, чем у остальных. Полинка, к примеру, покряхтывает и то и дело меняет руку.

Погода замечательная, солнышко и лёгкий, сухой и прохладный ветерок. Не жарко и не холодно. И надоедливые мальчишки настроения не испортят, куда от них денешься?

– А ты правда дочь генерала Павлова? – с мужской прямотой парнишки сходу берут быка за рога.

Адочка закатывает глаза. Ей уже страшно надоели подобные вопросы и разговоры. Сначала соседские дети на улице, затем она очутилась в центре внимания в классе, когда классная руководительница Елена Андреевна, по виду добрая и симпатичная женщина лет тридцати, с непонятной Адочке радостью выставила ту на всеобщее обозрение. Одной фразой, что она – дочка того самого Павлова.

– Правда, правда, – за Аду охотно отвечает Полинка.

– Врёшь! – восторженно и хором орут мальчики.

– Чего это я вру? – оскорбляется Полинка и смотрит на равнодушную Адочку. – Елена Андреевна нам сегодня сама сказала…

За разговорами вся компания выходит на улицу, где живут Ада и Полина. Мальчишки не отстают, хотя им в другую сторону. И авторитета Елены Андреевны им мало.

– Докажи! – непримиримо вздёргивает выгоревший вихор Максимка. По дороге девочки и без ритуала знакомства выясняют, как кого зовут. Чернявый – Прохор, а ещё более чернявый и узкоглазый то ли киргиз, то ли казах – Аскарка. Они же и между собой разговаривают.

Полинка с надеждой глядит на Аду, но та только фыркает. Вот ещё! Доказывать она что-то будет, щас!

– У неё фотография есть, где они все вместе, – выкладывает козырь Полинка. – И её отец там в форме.

– Подумаешь, форма, – пренебрежительно заявляет Максим. – Может, он – артист и форму для представления одел*.

– Лицо он тоже одел? – Полинка находит, чем поддеть спорщика.

– Покажи! – загорается энтузиазмом Прошка.

Они стоят уже около дома Кузнецовых, родителей мамы Адочки. Стоят и все хором уговаривают Аду показать фотографию. Полинку Ада ещё понимает, хочется похвастаться подружкой, а вот почему усердствует Максим, который только что сказал, что снимок – не доказательство, не понятно.

Устоять перед совместным напором невозможно.

– Ладно, подождите немного, – Ада взбегает на крыльцо и толкает дверь.

Так, мамы дома нет…

– Адочка, ты пришла?

– Да, – девочка пробегает мимо бабушки в их с мамой комнату. Где тут альбом? Ага, вот он!

Ада вынимает ту самую фотографию и бегом покидает комнату. На крыльцо, впрочем, выходит, уже не торопясь. Она же дочь генерала всё-таки.

– Вот, – машет снимком перед столпившейся ребятнёй.

– Дай! Дай мне! – мальчишки чуть не подпрыгивают от возбуждения, каждый тянет руку.

– По одному! – догадывается скомандовать Ада. Мальчики после бурного спора поручают Полинке выбрать первого считалкой.

– Аты-баты, шли солдаты… – начинает Полинка и строчка «Аты-баты, это…» заканчивается на Аскарке, который радостно кричит «Я!». Первому фото достаётся ему.

Мальчики и Полинка стискивают Аскарку со всех сторон.

– Вот, – тычет пальчиком Полина, – это тётя Шура, это папа Ады, а это её брат Борис.

Максимке через четверть минуты показалось, что его казахский друг слишком долго держит фотографию в руках.

– Дай мне!

– Подожди!

Спор вспыхивает мгновенно. Мальчишки вырывают фото друг у друга. Тр-р-а-ак!

– Вы чего… вы что делаете?! – взвизгивает Адочка. Драгоценный семейный снимок делится на две неровные части.

Бледный от испуга Аскарка суёт Адочке свою половину и ретируется за калитку.

– А чего он?! – обвиняюще вскрикивает Максим, отдаёт Полинке свою часть и вместе с Прошкой убегает из двора. Полинка отдаёт второй обрывок подружке и с возгласом «Ну, я им щас покажу» скачет за убегающей ребятнёй.

– А ну стойте! Вы что наделали?!

Выскочившая на шум бабушка Ады застаёт внучку заливающуюся слезами.

Окончание главы 11.

*Примечание. Знаю, что правильно в данном случае говорить «надеть», но это дети, частично нерусские, так что им простительно.