Текст книги "Битва при Молодях (СИ)"

Автор книги: Сергей Воронин

Соавторы: Даниил Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Не забыв, впрочем, как следует упереть приклад в плечо…

– Пали-и-и!!!

Рев сотника подхватили десятники – и в тон им со стены раздался оглушительный грохот стрелецких аркебуз! Но елы-палы, а как же прицелиться⁈ Конечно, доставшееся мне оружие имеет весьма примитивные прицельные приспособления из одной только мушки на конце ствола – но все-таки… Все-таки обидно понапрасну потратить выстрел, когда пищаль приходится так долго заряжать!

Памятуя свой армейский опыт и возможность отдачи, я склонил ствол пищали пониже – целя на уровень груди лошадей, скачущих через брод. Попаду точно – значит, свалю коня вместе со всадником, образуя затор на пути его товарищей; хотя животное, честно сказать, жаль… Но если пуля пойдет выше, то я сниму именно наездника – благо, что прут ногайцы через брод валом, тесно! Едва ли не стремя к стремени… Нужно лишь выправить ствол аркебузы к намеченной цели ровной, прямой линией – «единой плоскостью», так сказать.

– Заряжай!

Крик десятника раздается где-то на периферии, но смысл до меня не доходит; я пытаюсь прицелиться – но мне все еще мешает дым сгоревшего пороха… Наконец, порыв ветра развеял дымную пелену – и я, бросив «контрольный» взгляд на открытую пороховую полку да дымящийся в жаграх фитиль, надавил на скобу «спуска»!

Утапливая ее к прикладу…

Выстрел!

– Да е-мае…

Яркая вспышка пороха на полке болезненно ослепляет; крепко зажмурив глаза, я едва не сорвался со стены, слепо ступив назад… Нога шагнула в пустоту, потеряв опору! Но меня тотчас ухватила за ворот чья-то рука, с силой дернув назад. Так, что отчаянно затрещала ветхая рубаха…

После чего в глазах снова искры брызнули – от крепкой затрещины!

– Куда⁈ Дурья башка… Жмуриться треба, когда палишь! И палить нужно вместе со всеми… Заряжай уже пищаль, дурень! Команды десятника не слышишь⁈

Игнат распекает меня с яростью, брызгая слюной на нерадивого стрельца – но команды Матвей Ивановича я действительно проигнорировал, напряженно целясь… И потом, старший товарищ ведь спас меня от падения.

Я ведь уже потерял равновесие – и все мое естество успел пронзить страх слепого прыжка спиной назад…

– Спасибо за науку, дядька Игнат. Спаси тебя Бог!

Более-менее проморгавшись, я облегченно выдохнул: все-таки роговицу не опалило. А вообще, правильно говорят – дураки только на ошибках учатся… Поймав на себе уже не раздраженный, а скорее удивленный взгляд стрельца, я принялся спешно заряжать пищаль – и как хоть ее не обронил!

– Шомпол… Шомпол, говорю, убери под ствол – иначе потеряешь…

Голос Игната звучит сварливо – но уже без прежнего раздражения. Так что и я отвечаю старшему товарищу лишь благодарной улыбкой.

– Пали-и-и!!!

Раздается второй залп стрельцов; я на него вновь опоздал – но на сей раз Игнат придержал меня:

– Обожди. Заряди пищаль и дождись всех.

Молча киваю в ответ – одновременно с тем трамбуя пыж поверх пули… Я чуть опередил прочих стрельцов с перезарядкой – но проходит всего несколько секунд прежде, чем раздалась долгожданная команда десятника:

– Прикладывайся!

Выпрямляюсь над тыном – и невольно дергаюсь назад: стрела мгновенно ударила в бревно частокола, за которым я и схоронился. Удар ее почуял всем телом, отчего руки мои невольно затряслись… Но все же я успеваю направить ствол пищали во врага – и нажать на спусковую скобу одновременно с криком Матвей Ивановича:

– Пали-и-и!!!

Выстрел!

Приклад ощутимо боднул в плечо, заставив скривиться от острой боли; дурак, надо было плотнее его вжать! Да спешил ведь, забыл… Раздавшийся рядом вскрик заставил меня отвлечься от собственной боли. Но, обернувшись на источник звука, я невольно обмер… Увидев под тыном Игната, рухнувшего со стены назад – со стрелой в глазнице.

И вот тут-то меня пробрало… Вытаращившись на погибшего товарища, с коим мы словно бы даже сдружились за несколько кратких мгновений боя, я не могу поверить, что желчного стрельца больше нет! Просто не могу поверить… Но ведь вон он! Лежит неподвижно, бездыханно – и древко стрелы вошло в глазницу Игната едва ли не на треть.

А ведь на его месте мог быть я…

– Пулю клади!

Я пытаюсь перехватить аркебузу дрожащими руками – вроде получается, но хватит ли мне храбрости вновь высунуться за частокол? Вопрос хороший…

Неожиданно загремевший у ворот боевой рог вгоняет меня в еще больший ступор – но тут же страх немного отпускает: конная масса полка Ивана Петровича Шуйского пошла на вылазку. Громогласно грянул боевой клич детей боярских, спешащих в сечу:

– Уррра-а-азь!!!

– Уразь…

С неожиданной для самого себя ненавистью я повторяю этот клич – и пусть с усилием, но заставляя себя закончить перезарядку пищали. К очередной команде десятника и общему залпу, конечно, я не успел… Но и ждать товарищей на сей раз не стал, упрямо – и с какой-то весёлой злостью выпрямившись над тыном! Ощущая при этом необыкновенную легкость во всем теле – и в груди словно огонь горит…

– Уразь!

Отдача уже куда мягче толкает в плечо – на сей раз я утопил приклад, как следует. И глаза закрыть успел вовремя – хотя и проследить, как пальнул, нет никакой возможности… Вновь скрываюсь за тыном – и облегченно выдыхаю: татарские стрелы не свистнули даже рядом. Хотя я ведь невольно ждал встречи с «оперенной смертью»…

– Бегут!

– Бегут татары!

– Только пятки сверкают!

Стена полнится торжествующими, радостными криками стрельцов и детей боярских, бьющих татар стрелами. Я удивленно вскинулся – и вновь осторожно выпрямился над тыном… А ведь действительно же, бегут! По крайней мере, большая часть ногаев развернулась на броду, не принимая схватки с ратниками князя Шуйского. Размахивая бунчуками, откатывается от противоположного берега реки и основная масса степняков.

А вдруг засада? Ложное отступление с целью заманить воеводу и его ратников на противоположный берег – а уж там навалиться на них всей массой⁈

Тревожная догадка пронзила сознание – и тут же я весь скривился от собственной беспомощности: ну как я могу предупредить наших всадников? Что могу сейчас сделать⁈

Но нет, слава Богу – возможность ложного отступления татар оказалась очевидна не только мне. Шуйский, вон, также остановил своих ратников у самого брода – в то время как татары продолжают откатываться все дальше в степь…

– Ну что, новик. Вот мы на тебя в бою и посмотрели.

Как ко мне подошел сотник, я даже и не понял – только вздрогнул от раздавшегося справа голоса. Обернувшись на него, с невольным трепетом я посмотрел прямо в глаза головы – карие, спокойные, вдумчивые… Браниться будет, что невпопад бил, да команды не слушал?

Нет, вроде бы нет – Гольтяев вдруг улыбнулся, и даже хлопнул меня по плечу:

– Молодец, новик. Что за товарищами не поспевал в первом бою, то не беда – приноровишься. Зато первый твой выстрел было зело метким – татарина прямо в голову поразил! Конечно, свезло тебе… Но и держался ты хорошо, стрелец.

– С-спасибо, товарищ…

Я едва не выговорил «капитан», адаптировав должность Гольтяева на современный для себя лад – но тотчас исправился:

– Спаси Бог за доброе слово, голова!

Сотник, вначале недоуменно посмотрев на меня, вновь кивнул – уже молча. Ещё немного он постоял рядом; скосив взгляд вниз, Гольтяев снял шлем-иерихонку, тяжко вздохнул – и перекрестился… Но уже ничего не сказал – и пошел далее по стене, подбадривая прочих уцелевших стрельцов добрым словом.

Я же следом за головой вновь бросил взгляд на лежащего под тыном Игната… И во рту тотчас стало нестерпимо горько – а невольная радость от похвалы командира разом улетучилась.

Вот теперь я уже не только понимаю – но и чувствую все то, что испытывали стрельцы десятка, собравшиеся утром за кулешом. Теперь уже и я чувствую…

Глава 11

«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

В шатре князя Воротынского, воеводы Большого полка и всего Берегового разряда было очень душно – несмотря на близость вечера и откинутый снаружи полог. Собравшиеся подле него воеводы и князья были бледными от напряжения и страха – впрочем, на Михаила Ивановича они посматривали даже с сочувствием. Ведь именно на него легла вся ответственность за прорыв татар сквозь «берег»…

И именно на него обрушится царская опала, если Девлет-Гирей вновь дойдет до Москвы.

Пожалуй, что хуже Воротынского мог себя чувствовать лишь князь Одоевский, всего с полчаса назад подошедший к Серпухову с остатками конницы своего полка; израненное лицо его было столь бледно-белым, будто обескровлено.

Но дело было даже не в ранах – просто душу его страшным огнем жег совершенно несправедливый на деле стыд…

И словно почуяв состояние младшего товарища, воевода Воротынский первым взял слово:

– Не кручинься и не кори себя, Никита Романович. Татары крепко схитрили, и меня обвели как мальчишку – а на твой полк ударили всей силой. И что дозорные прозевали басурман в тумане – так они уж вину собственной кровью искупили…

Князь Одоевский дернулся, словно от удара – уловив в словах старшего воеводы укоризну за то, что сам в бою не сгинул, а отступил, бросив еще сражающихся стрельцов. Прежде бледное лицо его густо залило краской – но Воротынский мгновенно прочитал чувства товарища:

– А вот что детей боярских сберег, что не дал сгинуть им в неравной сече понапрасну, в том ты молодец, за то тебя и хвалю! Так что не ешь себя понапрасну, не кручинься зазря… Головы свои сложить мы еще успеем.

Чем-то нехорошим повеяло на Никиту Романовича от последних слов князя – чем-то мрачным, замогильным… Но Воротынский уже отвернулся от воеводы битого, передового полка, задумчиво протянув:

– Теперь бы нам только понять, куда Девлет-Гирей двинет – к Серпухову пойдет, да попробует взять нас с двух сторон? Ударом янычар через реку, да конницей своей с поля… Или же сразу к Москве направиться, как о прошлом годе?

Одоевский с некоторым трудом разлепил разбитые губы – да едва слышно вымолвил:

– На полуночь татары идут. На стольный град…

Сердце Воротынского ударило с перебоем. Под Серпуховым он решился бы дать бой – и наверняка бы отбился! Тут и Большой полк, тут и укрепления гуляй-города, тут и каменный кремль… Девлет-Гирей в свое время не смог взять даже деревянного крома Рязани – хотя и дважды ее осаждал. Так куда уж ему штурмовать Серпухов?

Пусть даже и с турецкой артиллерией – все одно ведь нет у крымчаков мощных осадных орудий, способных проломить каменные стены…

Но Гирей пошел на Москву, а это в корне меняет дело. Если и доведется сражаться – то теперь уже в чистом поле, где у врага будет неоспоримое преимущество численности и маневра.

– И как быть?

Этот вопрос Воротынский негромко озвучил вслух. Собравшиеся сперва промолчали – да после вперед выступил Иван Васильевич Шереметев-Меньшой, немолодой уже воин со шрамом через все лицо. Но голос его зазвучал подобно реву боевого рога!

– Драться! Мы должны собрать в кулак, воедино все наши силы – и ударить! Не раз уже сходились с татарами, знаем, как их бить… Вспомните Судьбищи! У брата моего было в пять раз меньше воев – но передовой татарский полк он разбил!

– А потом сам был бит и тяжело ранен… И войско его бежало. Только Басманов смог остановить сие бегство за засекой.

Возразил Шереметеву-Меньшому князь Андрей Палецкий – но Иван Васильевич махнул на него рукой так, словно ударил саблей:

– Так и у нас ратников больше, чем у моего брата!

– Ну да… А Басманова спасло только то, что хан прознал о приближении царской рати. В противном случае татары бы числом взяли уцелевших ратников. Рано или поздно бы взяли…

У Шереметева лицо налилось кровью – сперва он не нашелся что ответить, и ярость накрыла боевитого воеводу с головой. И лишь едва сдерживая гнев, Иван Васильевич буквально прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Так что прикажешь – на Москву хана пустить, в Серпухове заперевшись⁈

Тут уже не нашелся, что ответить и князь Палецкий – зато заговорил сам Воротынский, с явным интересом выслушавший их спор.

– А ведь прав ты, Иван Васильевич, как есть прав… Ежели татары на Москву пойдут – стало быть, осадный обоз их в самом хвосте плестись будет. Охрану Девлет-Гирей тому обозу, конечно, выделит… Но не половину же своей рати! А значит, мы сможем догнать его – и налетом детей боярских разбить охрану, перебить обозных… Такого хан не стерпит, пошлет своим подмогу – а ежели мы эту самую подмогу в засаду заманим, а?

Вопрос был адресован скорее не присутствующим, а самому себе. Потому князья смолчали – видя, что воевода задумался всерьез, и не желая ему мешать… Разве что Меньшой подался вперед – да озорно, как у молодого воина, засверкали его глаза!

А между тем, план грядущей битвы стал постепенно складываться в голове Воротынского – заговорившего негромко, словно обсуждая его сам с собой:

– У Басманова была лишь тысяча, и встал он за засекой, да за кольцом телег… А у нас только стрельцов и городских казаков наберется на шесть приказов. И не телеги вовсе, а «туры» гуляй-город… И весь Московский пушкарский наряд в придачу! А турецкие пушки… Да пусть у Серпухова и остаются, раз хан оставил их по ту сторону Оки. Нешто на них есть время сейчас отвлекаться?

Тут замолчал большой воевода, вновь крепко задумавшись. Но между тем, присутствующие в шатре чуть приободрились – ведь заронил же в души их Воротынский пока еще робкую надежду, что не все потеряно! А изведенный спором и ожиданием князь Шереметев вскоре не сдержался:

– Михал Ивановив, да не томи уже! Что решил?

Воротынский впервые за все время военного совета позволил себе легкое подобие улыбки:

– А чего решать-то, Иван Васильевич? Догонять будем – и драться. Но драться придется с умом… И если даст Бог, то выстоим и в чистом поле.

Смеркалось… Давно уже окончился военный совет у большого воеводы – а от Оки к берегу потянулась туманная завесь, накрывшая землю. Но сквозь эту завесь вдруг показались всадники. Многочисленные всадники, идущие со стороны Сенькиного перевоза! Дозорные большого полка едва не ударили в набат, поднимая тревогу – да вовремя разглядели стяги с ликом Спасителя и Пресвятой Богородицы.

Наши, русские знамена…

Наперерез ратникам сторожевого полка и полка левой руки тотчас полетели гонцы воеводы Воротынского – упредить, куда заворачивать, да где всадникам занять место в войсковой колонне, двинувшей на север… К Москве. А несколько обескураженным защитникам Сенькиного брода предстал хвост растянувшегося по дороге «гуляй-города», вытянувшегося в единую нить.

И многочисленные возы артиллерийского наряда, держащегося сразу за деревянными «турами» передвижной крепости…

– Уходят наши!

– Уходят из-под Серпухова!

– Не иначе татарва к стольному граду рвется⁈

– Обошли нас поганые!

– Нещто опять нехристи Москву сожгут⁈

Заволновались ратники, покатились по рядам всадников князей Шуйского да Хворостинина взволнованные возгласы да вскрики, закипели короткие, испуганные разговоры. Причина, по которой Теребердей-мурза вдруг спешно увел ногаев от Сенькиного брода – а гонцы воеводы передали приказ сниматься с места и выдвигаться к Серпухову – теперь стала очевидной для всех. И тотчас зашлись в отчаянном страхе за близких сердца мужей – прорвался враг, прорвался за Оку… А ведь у кого в Москве семьи, у кого поместья с родными вокруг стольного града отстроились – а чьи-то земли прямо на пути крымчаков лежат!

Как тут сохранить спокойствие и трезвость рассудка⁈

И только самые рассудительные впервые задумались о том, что ныне не избежать большой сечи с ворогом – сечи в чистом поле… Где у татар численное превосходство то ли в два, то ли в три раза – и преимущество маневра легкой степной конницы.

Нехотя думал о том и сотник Гольтяев – невольно засмотревшийся на могучий Серпуховский кремль, открывшийся на холме впереди. И тут же сердце сотника зашлось от невольно досады – пошли бы здесь татары, то густо умылись бы кровью! Под стенами кремля и на броду большой полк Воротынского мог всю орду удержать в одиночку, развернув басурман восвояси… Но не откажешь хану в хитрости – за столько походов научился Девлет-Гирей воевать.

И использовать преимущества своей быстрой, легкой на подъем конницы…

– Дошли, Сережа… – догнавший товарища помор ободряюще хлопнул его по плечу. – Даст Бог, с князем объединимся, а уж там и татарву вместе погоним… Да?

– Хорошо бы… – одними губами прошептал сотник. Он честно не мог понять, чего товарищ его так взбодрился. Нешто не понимает, насколько крымчаки будут сильнее в открытой сече? Или понимает все – да не позволяет себе сомневаться? Если второе, то… То пожалуй, это даже уважения достойно. Не только сам не унывает Даниил, не позволяя скорби и сомнениям войти в свое сердце – но и товарищей подбадривает, личным примером вдохновляя подчиненных и окружающих его воев.

И в этом смысле помор совершенно прав – коли сечи не избежать (а ее ныне точно не избежать!), то ведь лучше идти в бой с надеждой, пусть даже на чудо Божье! И верой, что все получится и враг будет разбит… Куда страшнее, если ратники похоронят себя заранее и проиграют битву в душе своей еще до ее начала.

Тогда и победы не видать – и выжить мало кому удастся…

– Веселее орлы! Держим шаг! Привал уж скоро!

Может, голос сотника прозвучал и неестественно бодро – но опытный воин, Гольтяев мгновенно угадал то обстоятельство, что совершенно точно поднимет настроение его ратникам. И конечно, он угадал: подтянулись его люди, появились робкие улыбки на лицах стрельцов, глаза их чуть засверкали… Вон, особенно у новичка, замыкающего колонну куцей «сотни» – сократившейся сегодня ровно вдвое.

Новик-то, Микитка, себя с лучшей стороны показал – с пищалью сразу, почитай, разобрался. А вот прочие мужики из «посошной рати», коих сотник пытался взять на место павших в сече стрельцов, с новым для себя оружием справиться не смогли. Было бы время, можно было бы и прочих новиков научить… По крайней мере, из тех, кто помоложе и посмышленее.

Да только нет его, времени…

…– Веселее орлы! Держим шаг! Привал уж скоро!

Натруженные ноги словно сами собой ускорили шаг; боль в растертых (не иначе до крови?) пятках стала настолько привычна уже, что мне удается не обращать на нее внимания.

Портянки, чтоб их…

Не было портянок уже, когда я служил. И сапогов не было – их к тому времени давно и прочно вытеснили берцы. Ну а с ними, соответственно, и носки… Без понятия вообще, к добру или к худу – берцы сперва также стирали пятки, но хорошенько отбив их, мы вполне приноровились к новой для себя обуви. Однако зимой в берцах было люто холодно, я всерьез боялся обморожения… Заодно оценив, насколько крутой на самом деле обувью являются валенки! В них было тепло в самый жестокий мороз.

Но да – с портянками я раньше никаких дел не имел, и как повязывать их, представлял себе только примерно. Однако как крестьянин-«лапоть», я же должен был уметь их повязывать⁈ Должен. Потому-то я и не решился спрашивать, как делать правильно… Однако же результат моей нерешительности уже хлюпает в сапогах.

А что дальше будет, когда завтра снова придется «маршировать»⁈ Честно сказать, я об этом даже думать боюсь… Вот они, реалии попаданства! Кто там рвется мир спасти и историю переписать⁈ Вы для начала портянки, блин, «вязать» научитесь.

Ну и где там обещанный привал⁈

Привал, впрочем, вскоре действительно случился – и я с облегчением рухнул в зеленую, чуть пожухлую от дневного зноя траву… Но буквально в тоже мгновение перед моим носом поставили пустой котелок десятка:

– Рано улегся, новик. Сперва воды наноси, да валежника раздобудь на костер.

По-началу я даже не понял, что обращаются именно ко мне – до того устал… А когда понял, внимательно посмотрел на подавшего мне котелок, рослого стрельца средних лет с пшеничного цвета бородой:

– Ну, чего разлегся? Аль тумака дать для скорости?

Странно. Ни гнева, ни злости нет вообще. Да и собственно, «молодых» ведь действительно нужно погонять и повоспитывать – иначе берега попутают… Как бы «дедовщина» штука вообще-то полезная – когда она не принимает формы издевательства над «духами». Когда их начинают унижать, грабить или избивать ради забавы и садистского удовольствия… Но вот чуток застроить пацанов нужно обязательно – и чтобы уважение имели, и чтобы из адекватных рамок поведения не выпадали, подставляя весь взвод-роту или батальон.

Ну вот, собственно, мое воспитание и началось…

– Обожди чутка, браток. Дай хоть сапоги снять и посмотреть, что с ногой, а? Я же ж сапоги ведь никогда не носил.

И это правда. Ну, или практически правда – но аутентичную шестнадцатому столетию обувь я действительно никогда не обувал! Так что теперь, не дожидаясь резкой реакции стрельца, я быстро стянул сапог, и…

– Елки-палки!

– Ты что, совсем дурень⁈ Кто так онучи мотает⁈

– Да я…

– Обожди!

Стрелец, властно прикрикнув, склонился к моей обильно кровоточащей пятке – только хмуро покачал головой. Мне же стало откровенно дурно – при мысли, что никаких антисептиков нет, и что завтра эти раны загноятся, а мне ведь придется снова топать… Или, может, не придется?

– Сапоги сымай, покуда босиком походишь. Онучи обязательно простирнешь – и не в реке, а ключевой водой, где и в котелок воду наберещь… Ноги там заодно помой хорошо. А как вернешься, мы прополисом пятки твои смажем – ни одна зараза не пристанет…

Прополис? До меня не сразу дошло, что в старину были и свои антисептики, что использовались вместо стрептоцида или там перекиси. Про прополис я ведь действительно когда-то слышал… Как и про мед, и про барсучий жир. Правда, я даже себе не представляю, каким образом все их использовать – но уверенность стрельца, чье имя сейчас как-то неловко и уточнять, придала мне сил.

– Все, уже бегу! И воду принесу, и вообще… Скажи, браток – а нет ли у нас случайно сала, моркови и лука? Да клюквы сушеной? И еще, пожалуй, сухой душицы и пажитника… Если есть. Да! Еще бы чеснока головку…

Стрелец только хмыкнул:

– Тебе зачем?

– Да вот, думаю, кашу по-купечески сготовить – ежели найдется хотя бы четыре луковицы и четыре моркови, да куль сальца… Ну, или горшочек смальца.

Товарищи по десятку посмотрели на меня уже с нескрываемым интересом – а ответил мне на сей раз сам десятник:

– Если копченое подойдет, то есть и сало. Что, новик, хочешь удивить нас своей кашей? Да только откуда же тебе знать, какую кашу купцы снедают?

Мне осталось только пожать плечами:

– Дык… Готовил уже.

– Хм… Ну иди, иди за водой. А ты, Гюргий, соберешь валежника! Раскомандовался тут при живом десятнике…

Юрец, значит… Ну, будем знакомы теперь и с Юрием…

Конечно, с кашей по-купечески я едва не спалился. Ее, если мне память не изменяет, «изобрели» лишь веке в девятнадцатом – или в восемнадцатом, но никак не раньше. Причем ведь ни гречки, ни того же риса под рукой нет… Рис, кстати, на Руси вполне себе известен – это я точно помню. Называли его «сорочинским пшеном» (иначе сарацинским) – и подавали к столу, как помнится, Алексея Михайловича Романова… Правда, последнему править доведется лет этак через сто – но наверняка рис на Руси известен уже сейчас.

Другой вопрос в том, что крупа эта наверняка не имеет широкого распространения…

Как, впрочем, и обыденная для моих современников гречка. Ибо само название ее возводится аж к Греции – ну, или Византии, кому как удобно называть Восточную Римскую империю в средние века… Как бы то ни было, но гречка попала на Русь именно от ромеев. Впрочем, плов или его гречневый вариант с «кашей по-купечески» я наверняка смогу приготовить и с полбой – благо, что крупа эта мне очень понравилась. Главное тут угадать верное количество воды, чтобы крупу распарить… Да и тот факт, что вместо курдюка у меня копченое сало, вовсе не является минусом. Во-первых, вкус копчености блюду только в плюс – а во-вторых, мы не в азии, мы на Руси.

…Воду я нашел быстро – ближняя к нашей стоянке река Нара подпитывается водой множества ключей, и найти их было не так сложно. Хотя бы потому, что именно у родников сформировались довольно-таки многочисленные очереди ратников! Интересно только, наполнять бурдюки свежей водой снова меня пошлют? Или утром уже каждый стрелец сам лично себе воды наберет?

Хороший, однако, вопрос…

Свой бурдюк, доставшийся в «наследство» от кого-то из погибших товарищей, я наполнил сразу – и хотя кашу мне нужно сперва готовить на сале, без воды, котелок я также набрал. Если что, разольем ее по бурдюкам стрельцов, а то и сразу мужики ее выпьют – зато наказ десятника выполню в точности. Иначе Матвей Иванович может и осерчать… Разозлиться, то есть, что не выполнил его приказа.

А еще я удивительным образом взбодрился – загоревшись мыслью о том, что накормлю товарищей, и что буду готовить (а готовить я люблю!), что заработаю в глазах стрельцов лишних баллов… В общем, эти мысли придали мне сил и бодрости.

Да и ноги без сапог почувствовали себя куда как легче – особенно после того, как я украдкой обмыл их в роднике, дождавшись своей очереди… А уж какой вкусной оказалась ледяная ключевая вода, бьющая из родника! М-м-м-м…

Так что, когда я вернулся в расположение десятка, дело у меня заспорилось: получив вострый ножик угрожающих размеров лично от десятника, я быстро нарезал моркови тонкими полосками, и лука полукольцами. Как и предполагалось изначально, воду из котелка разлили по бурдюкам – хотя Гюргий сперва и побурчал немного, но нахмурившийся десятник все же смолчал, позволив мне кашеварить.

И я не подкачал!

Тонко нарезанное салице первым зашкворчало в нагретом котелке – и тотчас в него полетели очищенные, суховатые дольки чеснока да солонина. А там пришел черед и лука с морковью – их я забросил друг за другом, без паузы. Следом немного сушеный клюквы вместо барбариса, душица (орегано, фирменная приправа греческого салата!) вместо зиры… И пажитник (знаменитый уцхо-сунели!) вместо прочих приправ – что на Руси вроде бы и известны, но стоят наверняка просто космос!

Но это не значит, что местных приправ нет – это лишь значит, что я просто не знаю других названий… Тем не менее, сушеный, неплохо растертый пажитник и душица у стрельцов нашлись – а это говорит уже о многом…

Полба отправилась в котелок, когда овощи дали прилично сока; я даже сделал углубление в получившемся «зирваке», засыпав внутрь крупу и сформировав из нее горку. После чего аккуратно залил содержимое котелка водой по краям из своего бурдюка. Есть, конечно, некоторые сомнения и по количеству воды, и по количеству крупы – но придется рискнуть…

И именно с этой мыслью я накрыл котелок крышкой.