Текст книги "Битва при Молодях (СИ)"

Автор книги: Сергей Воронин

Соавторы: Даниил Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Ну, чего артачишься? Да свой я, свой – казак из дозора… Быстрее ступай, пока не заметили!

Последние слова незнакомца меня окончательно убедили – и я нырнул вслед за казаком в заросли. Последний же повел за собой едва заметной тропкой среди камышей… И в конце-концов, вывел из воды в заросли ивняка; еще один едва заметный проход – и вдруг мы оказались на крошечной полянке, окруженной деревьями со всех сторон.

И не только деревьями…

– Мишка, ты кого привел? Это что за водяной⁈

Коротко хохотнув, с лежака, сложенного из все тех же ивовых ветвей и накинутого поверх татарского халата, поднялся среднего роста мужик с бритой головой. Криво усмехнувшись, он продемонстрировал рот с выщерблинами.

Но два выбитых зуба здесь соседствует со шрамом, протянутым через губы – и половину лица…

– Уймись, Щербатый. Это из посошного войска ратник – из тех, кто надолбы уже на степном берегу рубил. Последний выживший…

Щербатый промолчал, все так же криво усмехаясь – и посматривая на меня со смесью насмешки и интереса. Однако он опоздал с новой колкостью – заговорил второй казак, лениво раскинувшийся на лежаке:

– Так какой он ратник? Крестьянин лапотный – да и лапти свои где-то потерял, тетеря…

Если у Мишки борода русая, а у Щербатого так и вовсе светлая с рыжиной, то последний на поляне казак наоборот, имеет самый татарский вид. Черные, как смоль волосы – и такая же черная борода, и даже тонкие усики как у лучника, чья голова разлетелась от удара пули… Или все же не пули⁈ Ладно, сейчас это не столь важно.

А между тем, скользнув взглядом вниз, я вдруг случайно увидел в растегнутом вороте рубахи крепкий такой, деревянный крест – висящий на гайтане.

Неожиданно…

– Не суди, да не судим будешь, Колчан. Может, сей молодец и крестьянин – но дрался он на диво ладно. На моих глазах безоружным свалил татарина, уже замахнувшегося для удара саблей – и отметелил его до потери чувств! А второго так и вовсе топориком приголубил… И плыл на диво хорошо – ловко как нырнул на самое дно, а всплыл уж через несколько саженей. И как плыл! Я ведь такого раньше не видел…

– Ну, говорю же, водяной!

Щербатый вновь скалится – но я обращаю на него мало внимания, с интересом осматривая полянку. На последней устроено четыре лежака – значит, помимо Михаила, вставшего в дозоре у воды, еще один дозорный следит за происходящим с берега… А потом пары, как видно, меняются.

Толково…

Еще я зацепился взглядом за кривой лук – точно такой же, как и у татар. Последний ожидаемо покоится в саадаке возле лежки Колчана. В принципе, все логично… Также я замечаю две фитильных пищали – довольно-таки громоздких, длинных и явно неудобных для стрелка!

А потом вздрагиваю от оглушительного грохота, раздавшего со стороны брода…

Как ни странно, на сей раз никто не попытался меня подколоть на тему трусости; казаки разом посерьезнели, и улыбки слетели с их лиц. Мишка только коротко бросил:

– До середины брода татарва дошла…

После чего молча двинулся назад, к ивняку – оставив меня наедине с двумя не очень-то приветливыми казаками.

– Тебя хоть как звать-то, ратник?

– М-м-м… Никитой меня зовут.

– Микиткой что ли? Понятно… Я Щербатый, это Колчан – мы донские казаки, редко называем друг друга по имени. Чаще прозвищем!

– И ты теперь будешь Лапоть.

Мое новое прозвище лениво протянул Колчан, явно невзлюбивший меня с первого взгляда. Впрочем, мне не до обид – да и подобные проверки на вшивость я еще с армии помню… Однако же я с некоторым удивлением вспомнил, что павший Плотник назвал меня как раз «Микиткой». А кроме того, с не меньшим удивлением отметил, что у донских казаков были в ходу именно прозвища – как позывные у наших спецназовцев в современной армии… Да теперь уже и не только у спецов.

Случайно, впрочем, мой взгляд упал на небольшого размера котелок – висящий на треноге над едва тлеющими углями. Причем угли эти покоятся на дне ямки – соединенной, как видно, дымоходом со второй ямкой, уже поменьше. Классический костер разведчика, елы-палы! И вроде чем-то таким пахнет… Весьма вкусненьким – отчего живот мой предательски заурчал.

– Хоть лаптем обзовите, хоть пеньком… Пожрать только дайте.

Щербатый хохотнул словно бы даже с уважением – а Колчан с недоумением вскинул длинную, изогнутую бровь:

– Пожрешь вечером, коль заработаешь еду… Рыбу-то ловить умеешь?

– Конечно!

Я ответил без всяких сомнений, вспомнив свои частые летние рыбалки на прудах… Но тут же осекся – что-то мне сомнительно, что казаки именно удят рыбу!

Глава 2

«Не воином быть грех, но воинствовать для хищения – беззаконие».

Святитель Амвросий Медиоланский

Утром того же дня.

Сергий Гольтяев, сотник огненного боя, медленно перебирал четки, подаренные матушкой – сколько лет прошло с тех пор, и не сосчитать. Каждая деревянная бусина, отполированная временем и молитвами, была словно якорь, удерживающий его в бушующем море опасностей. Одна бусина – одна молитва святым. Смысл многократного повторения – вдумчиво проникнуть в суть, обратиться к Господу через молитву с незамутненным разумом и чистыми помыслами… Повторяя молитву, легче отстраниться от посторонних, суетных мыслей – чтобы дурные помыслы не пустили корни в мятущийся разум.

Но сейчас кажется, что каждая сфера четок отмеряет мгновения, приближающие сотника к неминуемой битве.

Багровое на утренней зорьке солнце поднялось над горизонтом, озарив степные луга. Лёгкий ветерок шелестит ковылём да луговым разноцветьем – и в этом шелесте задумчивому сотнику слышатся голоса ушедших воинов, некогда защищавших порубежье. Защищавших его многие сотни лет… И этот неуловимый шепот словно призывает Гольтяева вспомнить о воинском долге – и о чести защитника русской земли.

А сам ветер хоть и несет лишь аромат луговых цветов – да чудится в нем сотнику запах крови да сгоревшего пороха…

Сергий остановил пальцы на четках, после чего прикрикнул на своих стрельцов – поутру сменивших у тына детей боярских:

– Поснедали⁈ Котлы помыть, десятникам назначить дозоры! Воины с затинными пищалями и дозор – к тыну, остальные же с Матвеем сабельками поработайте, нечего прохлаждаться.

Матвей Иванович, рослый детина и первый десятник в сотне саблей владеет знатно; сейчас он коротко кивнул вихрастой головой, зычно прикрикнув:

– Быстрее! Быстрее собирайтесь!

Старожилы сотни, покряхтывая, нетопроливо поднялись на ноги – и неспешно потянулись к тыну. Почитай все они, кроме десятников, снаряжены затинными пищалями – бьющими через весь брод. Их оружие есть нечто среднее между пищалью и маленькой пушкой, и бьют они не пулей даже, а скорее маленьким ядром… Что такие пусть даже и малые ядра делают с человеком, сотник видел прекрасно – хотя и хотел бы эти видения позабыть!

Шансов выжить нема…

Но если «старички» не торопятся, делают все медленно, степенно (хотя и вполне сноровисто), стрелецкая молодежь излишне суетиться, под озорным и зычным криком Матвея бегая туда-сюда. Десятник потешается над молодыми – но сотнику не до смеха. Гольтяеву с этими необстрелянными юнцами, почитай, завтра в бой! И если палить из-за невысокого тына они худо-бедно смогут, то коли дело дойдет все же до ближнего боя… Ой как непросто будет им в сече с опытными головорезами Девлет-Гирея!

– Сопляки…

Сергий недовольно забурчал себе под нос – но тотчас же осекся. Молодые или нет, опытные или нет – но они его ратники, ему их вести в бой! А что молодцам не хватает воинской сноровки – так его первая задача в том и заключается, чтобы их выучить… К тому же Гольтяев вспомнил, как двадцать зим назад был таким же неопытным ратником – и сражался с татарвой и черемисами под Казанью, ведомый князем Шемякиным. Ох, и крепко тогда врезали ворогу – из засады на Арском поле!

Вспомнил Сергий и то, как дрожали его руки, когда перезаряжал пищаль, а вокруг по шмелиному гудели падающие стрелы…

Но то было другим, далеким, почти нереальным. За прошедшие двадцать лет многое переменилось… И если правление Иоанна Васильевича началось с успешных походов на Казань и Астрахань, с безпокоящих ударов царских судовых ратей да казаков по Крыму! И продолжилось рождением Московского царства и государева Судебника – то Ливонская война, так славно начавшаяся, обернулась затяжным противостоянием уже не с немцами, а с литовцами, ляхами и свеями.

В битвах с ними гибли русские ратники – во множестве гибли. И все больше стрельцов да детей боярских, да городовых казаков отправляли со степного порубежья на север… А крымские мурзы, сперва притихшие после налетов русских судовых ратей, пронюхали о том – и воспряли духом! Честолюбивый и гордый хан их Девлет-Гирей был последовательным врагом Иоанна Васильевича – впервые он собрал орду и погнал ее на Москву также двадцать зим назад, рассчитывая выручить казанцев. Но уперся в стойкую оборону туляков и бежал, едва прослышав о приближении царского войска…

Да и как не бежать, коли туляки своей смелой вылазкой прорвались к батареям татар – и захватили их пушки⁈

Спустя три года хан затеял еще один, и довольно большой поход на русскую землю (с налетом на пятигорских черкесов, союзников Иоанна IV!), но покрыл себя позором, не сумев одолеть впятеро уступающую ему рать воеводы Шереметева у села Судбищи.

Там, к слову, дрался и Гольтяев – уже возмужавший, крепкий воин. Впрочем, под натиском многократно превосходящих сил татар он бежал, как бежали и прочие… Но когда воевода Алексей Басманов, заменивший раненого Шереметева, бросил клич – стремясь остановить людей и встретить врага у засеки да обоза – Сергий одним из первых на него откликнулся, уведя за собой большую часть стрельцов десятка. И ведь отбили тогда татар! Отбили, несмотря на многократное превосходство врага – укрывшись за возами и высокими пнями деревьев, сваленных для засеки.

После Судбищ Сергий Гольтяев стал десятником…

Также без всякой для себя славы хан в осаждал и Рязань, и Болхов, не солоно хлебавши ходил на Астрахань вместе с турками. Коих татары и бросили в местных степях на погибель… Однако, если человек к чему-то очень сильно стремится и старается это «что-то» воплотить в жизнь, то у него рано или поздно «что-нибудь» и получится.

Собственно, о прошлом годе-то и «получилось»…

За годы Ливонской войны крепко ослабела оборона степного порубежья – о чем докладывал государю воевода Михаил Воротынский, возглавивший теперь «береговую службу». Но доложить-то он доложил, а вот исправить недостатки уже не успели… Да и хан поднабрался опыта после всех своих «позоров». Через Оку переправился под Перемышлем, затем через Угру – и уже после двинулся на Москву, разгромив по дороге слабую опричную рать… Да и то ведь сказать, каратели – но не воины! А вот Серпухов крымчаки обошли – ведь именно под Серпуховым татар и ждало главное царское войско.

Пришлось догонять ходких степняков – и ведь перегнали же ордынцев, успели войти в стольный град! Да только в ходе первых же столкновений с крымчаками загорелись посады – а уж там… Страшный пожар уничтожил город всего за несколько часов; погибли в огне и задохнулись от дыма многие ратники – включая воеводу большого полка Ивана Бельского. Сильно пострадали пушки, сгорел обоз, пали многие лошади… Это не говоря уже о страшной смерти тысяч горожан – также сгоревших, задохнувшихся или погибших в давках у ворот.

Хан не победил в бою царской рати – но та не могла уже преследовать ушедших из-под столицы татар, пограбивших рязанскую землю на обратном пути. Тысячи русских людей угнали в страшный татарский полон, где большая часть их сгинет… Хотя многие русские невольницы успеют дать приплод от крымчаков – и вот уже «тумы» с русской кровью, но исповедующие магометанскую веру и говорящие на татарском языке, зим через двадцать придут грабить Родину матерей!

Но то будет через двадцать зим – а татары вновь пошли на Москву уже сейчас…

Возгордился своей прошлой «победой» Девлет-Гирей, возжелал отнять себе Астрахань и Казань, возжелал возродить золотую орду – и дань от московитов! И вот, купцы, казаки донские да послы весь год привозили из Крыма страшные вести… К хану прибыли послы из Царьграда – султан возрадовался возможности поквитаться с московитами, и передал Девлет-Гирею перекопских янычар с артиллерией – а в крымских городах по его указу стали спешно собирать турецкое ополчение. Также к хану согласились присоединиться тысячи ногайских татар, кочующих между Доном и Днепром, Доном и Кубанью; откликнулись на зов Гирея и многие черкесы…

Конечно, и на Руси к походу крымской орды готовились серьезно. Ставший во главе берегового разряда, князь Михаил Воротынский наладил степную сторожевую службу с центрами в Путивле и Рыльске. Разъезды из детей боярских и казаков уходят далеко в степь – или же несут дозор вдоль береговой линии… Заодно выжигая траву по Муравскому шляху – и до самой порубежной Оки.

Обновили также и засеки, и покосившиеся тыны на валах – а броды перегородили плотными рядами надолбов…

Вот только ратников против татар на сей год выставили вдвое меньше. Сказались и потери прошлогоднего татарского набега, и не затихающая война с поляками да литовцами… И что самое страшное, царь уже не придет на помощь с большой ратью, спугнув Девлет-Гирея – как то было под Тулой и Судьбищами… Ибо некого уже приводить.

А потому князь Воротынский ныне разделил войско на четыре полка, пытаясь прикрыть ими все доступные для татар переправы. Согласно докладов степных сторож и казаков, хан ведет орду к Серпухову – и именно у Серпухова Михаил Иванович встал с большим «воеводским» полком. Самым многочисленным! Там и наемники немцы, и казаки атамана Михаила Черкашенина, там и подвижные укрепления «гуляй-города» – и большая часть русских пушек.

Солидное войско – не менее десяти тысяч ратных людей. У Судбищ, впрочем, у Шереметева было немногим меньше воев – но когда татары навалились всей массой, ратники-то бежали… Однако же то была сеча в чистом поле – а хану предстоит переправляться через реку под огнем русских пушек да стрелецких пищалей! Ну и потом, конная подмога подойдет на помощь Воротынскому всенепременно…

По крайней мере, еще два полка расположены довольно близко к Серпухову – полк правой руки Никиты Романовича Одоевского, что прикрывает брод у места впадения в него реки Протвы. И сторожевой полк, что встал восточнее – у Сенькиного брода, где стремительно несущая свои воды Лопасня впадает в Оку, нанося в нее и ил, и песок, и землю… Передовой же полк расположился западнее – у самой Калуги, готовый прикрыть броды у Перемышля на случай, если хан вдруг развернет орду, как о прошлом годе.

Все эти полки примерно равны друг другу – и в среднем в каждом из них наберется тысячи по три-четыре ратников да казаков. Разве что полк левой руки представлен небольшим конным отрядом, стоящим за Серпуховым… Но сами броды довольно неплохо укреплены; вот и здесь тын, за которым встали стрельцы, пусть и невысок – но не позволит татарской коннице ударить всей массой, сминая немногочисленных пешцев. Зато из-за стены этой очень удобно бить залпами, подпустив ворога примерно на середину брода… Это чтобы ударить из пищалей наверняка и прицельно – чтобы каждая пуля нашла свою цель!

Впрочем, командующий сторожевым полком Иван Петрович Шуйский одним лишь тыном не ограничился. Пусть запас «рогулек железных» остался при большом полке Воротынского, но надолбами укрепили не только берег, но и сам брод – а по дну его разбросали бревна с вбитыми в них штырями. Вон и сейчас потянулись к узким воротцам в тыне мужики из посошной рати – ставить последние надолбы, да тесать их поверху. Самим-то брод ратникам уже не перейти – мужам предстоит переправиться на тот берег лодками-долбленками…

Неожиданно для себя, сотник поймал взгляд молодого парня с широко распахнутыми серыми глазами, с опаской поглядывающего на важного стрельца. Парень довольно рослый и крепкий – по крайней мере, в плечах широк, да и руки перевиты сухими, крепкими жилами. Глаза вроде умные, черты лица правильные; подбородок же скрыт окладистой бородой темного цвета – видать, есть в парне татарская кровь.

Гольтяев подумал даже окликнуть «ратника» – у него в сотне недобор стрельцов, и новика можно было бы посмотреть с пищалью. Если действительно смышленый и справится быстро – отчего бы тогда не взять?

Но прежде, чем Сергий успел что сказать, парень уже отвернулся, поспешив за старшим товарищем – а сотника вдруг крепко приложили по плечу увесистой, крепкой такой ладонью:

– Чего кручинишься, друже⁈

К сотнику подошел пушкарский голова, помор Даниил. Рослый детина со светлыми кудрями и холодными голубыми глазами, он был помоложе и чуть выше коренастого сотника. Всегда весел! Пока не начнет командовать… Люди помора были хорошо обучены и слушались его с полуслова. Вот только пушкарей у головы совсем немного – артиллерийский наряд сейчас при Воротынском, а для усиления сторожевого полка выделили лишь ватагу помора с парой небольших тюфяков, бьющих дробом.

Впрочем, кто видел, как каменное крошево тюфяков рвет людей на куски, не станет недооценивать мощь последних…

– Последние сторожи принесли весть, что хан уже к Серпухову подходит. Да только нет больше наших сторож по ту сторону Оки – и что хан удумает, то одному Богу известно… Тяжко что-то на сердце, друже. Маятно…

Сотник хорошо понимал, что настроение старших всегда передается подчиненным – а тревоги головы и вовсе множатся многократно. Потому-то со стрельцами он и не решался делиться своими страхами – даже с первым десятником Матвеем… А вот с товарищем-помором было проще – пусть у того людей раз два и обчелся, да все же ровня, голова! Можно и открыть сердце, истерзанное тревогами…

– Тебе ли страшиться татар? – хохотнул Даниил, стараясь подбодрить сотника. – Казань ты брал, Астрахань брал. Под Судбищами самого хана бил, с Данилой Адашевым на Крым ходил… Неужто теперь перед степняками стушуешься?

– Мало нас нынче, сам знаешь. И царь на подмогу уже не явится… Царь, по слухам, снова Москву оставил. Как о прошлом годе… – сотник невольно нахмурился, делясь своими потаенными сомнениями.

– О прошлом годе не иначе как Господь отступил от нас за грехи. За кровь невинных, пролитую в Новгороде – да за местную братию, ограбленную опричниками… Нешто! Волков опричных разогнали, народ всем миром покаялся – да и царь уж одумался… Что на помощь не придет – так не молод уже Иоанн Васильевич рати на бой вести! И потом, ему ведь ляхов и литовцев в Ливонии сторожить потребно, потому и в Новгороде войско держит… Но на сей раз Господь от нас не отступит, точно тебе говорю.

Сергий лишь недоверчиво хмыкнул, на что Даниил упрямо, со значением повторил:

– Не сумлевайся! Точно тебе говорю – сдюжим. Сон мне был…

Пушкарь со значением огладил боек топора, покоящегося за поясом – обязательный для каждого помора инструмент, коим последний владеют словно «волк зубами»… Сотник же невольно заинтересовался:

– Что за сон?

Помор довольно улыбнулся, видя неподдельный интерес товарища. И подмигнув стрельцу, бесхитростный пушкарь выдал все как на духу:

– Снился мне подле самого моего дома храм – красивый такой, большой, каменный! А на куполах храма – Кресты золотые… На солнце огнем горят! И не просто Кресты – а под Крестами теми, у самого основания их изображены полумесяцы.

Гольтяев невольно усмехнулся:

– И что?

– Ну, как что⁈ Это же Крест над полумесяцем – знамя победы нашей!

– Понятно…

Теперь пришла очередь помора нахмуриться:

– И что тебе понятно?

Сотник вновь грустно усмехнулся:

– Да потому что не полумесяц под Крестом на куполах наших храмов, а «цата». Символ царской власти у ромеев – и на наших храмах его также изображают. Во Владимире Димитриевского собора не видел? А там как раз такой Крест, что ты описываешь… Видно, ты его раньше где видел – и позабыл, да во сне он тебе явился.

Невольно взгрустнул помор, убедившись в своей неправоте – а вот сотник невольно увлекся рассказом:

– Я ведь и сам раньше так думал – да батюшка наш, отец Николай, мне все о цате поведал. Говорил он мне также и про то, что изображение цаты – это словно христианский якорь, знак нашей твердости в вере… Но знаешь что? Думаю, что магометане, видя Кресты с цатами на куполах храмов наших, наверняка также возмущаются. Мол, мы Крест над их полумесяцем специально выше ставим – как символ христианской победы! Может, потому и не любят вороги наши изображение Креста?

Однако же, немного поразмыслив, сотник задумчиво добавил:

– Впрочем, изображена ли цаты или нет – но Честный Крест, прежде всего, есть символ нашего Спасителя. Вот потому-то все те, кто Господа нашего Иисуса Христа смеют ненавидеть в злостном безумии своем, Креста и не терпят…

Помор лишь набожно перекрестился:

– Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста, и сохрани мы от всякаго зла!

Перекрестился и сотник – а Данила вдруг твердо, уверенно присовокупил:

– Все равно добрый сон мне был. Ведь если бы суждено нам проиграть, то я увидел бы рядом с домом мечеть, а не храм православный…

Теперь уже Гольтяев хлопнул товарища по плечу – возвращая должок:

– Стало быть, действительно выстоим!

Губы сотника невольно расплылись в улыбке, и помор также довольно улыбнулся:

– Вот видишь? Развеял я все же твою кручину, как есть развеял!

– Да ну тебя! – отмахнулся было стрелец, но тут же с некоторой тревогой уточнил. – Так сон-то тебе был? Или же ты все выдумал⁈

– Да был, был! И вот нам теперь крымчаков побеждать надобно… А то не сбудется вещий сон!

Товарищи засмеялись – от разговора им действительно полегчало. Но стоило сотнику обратить свой взгляд за реку, как улыбка исчезла с его лица… Невольно потянувшись к рукояти сабли, Сергий разомкнул онемевшие губы – и зычно воскликнул:

– Стрельцы! К оружию!

Даниил также заметил слабый еще дым сигнального костра по ту сторону реки – и быстро обернувшись, со всех ног бросился к своим пушкарям, вставшим на правом крыле. Одновременно с тем грохнула первым, гулким выстрелом затинная пищаль, подав знак ратникам сторожевого полка – вставшим в раскинувшемся поодаль лагере, для верности окруженным кольцом телег.

Услышали выстрел и мужики из посошной рати, кинулись было к лодкам – да тут словно бы из-под земли выросли на берегу татарские всадники.

А спустя всего мгновение в воздухе засвистели стрелы…