Текст книги "Битва при Молодях (СИ)"

Автор книги: Сергей Воронин

Соавторы: Даниил Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

«…насколько исполняешь свой долг, настолько и к отечеству соблюдаешь благорасположение, и в смертном деле приобретаешь бессмертную славу…»

Святитель Григорий Богослов.

Пушкарский голова Даниил, покряхтывая, поднялся со своей лежанки. Приснился какой-то тяжелый сон… Помор его толком и не запомнил – но после осталось неприятное, томящее сердце ощущение чего-то страшного и неотвратимого.

Конечно, это легко объяснялось прошедшим боем – после перестрелки течение еще долго несло по Оке татарские трупы… И все же Даниилу захотелось выбраться наружу, глотнуть хоть немного свежего воздуха!

Да привести в покой взбудораженные сном чувства…

Голова выбрался из походного шатра пушкарей, разбитого у самого тына – его людей, в отличие от стрельцов, на ночь не сменяли. И если днем дозор несла сотня Гольтяева (чьи залпы сегодня так крепко проредили татар!), то ночью последних сменили дети боярские… В этой замене есть свой сермяжный смысл – ведь ночью зарядить пищаль несравнимо сложнее, чем днем. И наоборот, даже тлеющий в жаграх фитиль станет отличным ориентиром для татарского лучника.

Но самое главное – результативность огня из пищалей в темноте оставляла желать лучшего. Стрельцы-то и днем, даже хорошо видя цель, бьют на сто тридцать шагов – и попадают лишь залпом, да по скоплению врага! В ночную же пору дети боярские, вооруженные луками да саблями, бьются куда крепче – ведь опытный охотник способен пустить стрелу и на звук шагов, на чужой вскрик. А частота выстрелов из лука несравнимо выше, чем у пищалей с их долгой перезарядкой… Наконец дети боярские – особенно из степного порубежья, вроде воев Данковского полка! – куда лучше владеют сабелькой, чем те же стрельцы.

Последние же сильны залповым огнем накоротке – ведь пуля имеет куда большую пробивную силу, нежели стрела…

Кроме того, на ночь сторожу тыну увеличивают аж до двух сотен ратников – но вот пушкарей помора не сменяют. Во-первых, нет никакого смысла таскать тюфяки туда сюда – а во-вторых, люди Даниила смогут зарядить свои пушки и ночью.

А уж на что способен каменный дроб из тюфяка – да по скоплению ворогов! В этом все же желающие могли воочию убедились прошедшим днем…

Даниил мельком бросил взгляд на сторожевую вышку – именно вышку, а не башню, недавно сложенную да открытую со всех сторон. Днем на ней никто не стоит – ибо ничем не защищенного ратника легко сшибить стрелой аль пулей.

Но ночью с вышки далеко видно, через всю реку…

Сторожу несут лишь дети боярские, пушкари ночью к дозору не привлекаются. И все же помору захотелось самому посмотреть на реку – дыхнуть свежего воздуха, насыщенного речной влагой, да услышать журчание воды.

– Свои!

Коротко махнув дозорному, Даниил быстро поднялся к тыну. Вот и река… Но как же темно-то без луны! Хотя звезды горят на небе отчетливо – но без лунного света их яркости совершенно недостаточно, чтобы различить границы подступившей к берегу воды.

И все же помор, испытывающий к рекам особое, трепетное отношение, решил немного постоять на стене. Прикрыв глаза и на мгновение представив, что оказался дома – на берегу Северной Двины…

Я проснулся от холода.

Банального, твою дивизию, холода! А еще ноющей боли в порезе на щеке – и в рубце на голове, буквально пульсирующем болевыми спазмами… Миша вчера обработал мою голову какой-то мазью – но помогло ли?

Казачкам хорошо – мирно сопят себе под нос, укрывшись татарскими халатами; а у меня пятки просто закоченели! Между тем стопы, как известно, напрямую связаны с почками – стоит немного подмерзнуть, и хочется уже сбегать до ветру лишний раз…

Поднимаясь со своего «ложа», я невольно зашуршал ветками, выбираясь из своего «гнезда» – ивняк под моим весом прогнулся, оставив «бортики» по бокам: как есть гнездо! А когда я, наконец, поднялся на ноги, то вздрогнул от неожиданности:

– Куда вскочил?

Чуткий, однако, у Михаила сон… Хотя в темноте я и не разглядел, что казак поднял голову и смотрит именно на меня.

– Да до ветру, Миша, до ветру…

Ступать босыми пятками по «ковру» из колющих стопы веток, конечно, то еще удовольствие. Все же я кое-как удалился подальше от полянки, сделал свои дела – а возвращаясь на место, замер от удивления… И немного испуга: с нашей стоянки раздалось вдруг отчетливое, громкое уханье филина! Мгновением спустя ему ответил филин у самого берега, словно вступив в перекличку… И только приглядевшись, я понял, что ухал выпрямившийся во весь рост Михаил.

– Ты чего это, Мишаня?

Но казак вместо ответа лишь выхватил саблю из ножен; знакомое уже змеиное шипение заставило меня в ужасе отпрянуть – но донец коротко, резко бросил:

– Микитка, бегом к Колчану! Упреди его, что Щербатый не отвечает, пусть готовится…

К чему готовится, я уже не услышал. Коротко, но отчетливо звякнула туго натянутая тетива, что-то прошелестело в воздухе – и казак поперхнулся собственными словами… Разбуженный же ранее Микула молча ринулся вперед – и тотчас впереди зазвенела сталь!

Да послышался чей-то приглушенный яростный рык…

Я же, оступившись от ужаса, сделал шаг назад – чуя, что все мое тело буквально немеет… Наверное, только потому стрела и прошелестела рядом – мимо цели. И тотчас оковы страха, обездвижившие меня, рухнули; я развернулся назад – и побежал к Колчану со всех ног!

Гадая при этом – как же татары так точно бьют стрелами⁈

Да на голос! Сперва на Мишин – но ведь и я свое положение выдал… Потому-то Микула и бросился вперед молча, чтобы сразу не подстрелили!

Впрочем, лязг металла за спиной уже стих – а я, медведем ломясь сквозь ветки, едва не врезался в Колчана! Склонившегося над сложенным в «шалаш» валежником…

– Татары!

Я едва успел крикнуть, упреждая казака об опасности – и предупреждая его собственный выстрел. Колчан, оправдывая свое прозвище, мгновенно распрямился с луком в руках – и наложенной на тетиву стрелой! Пищаль же так и осталась лежать подле костра… Да и попробуй, успей ее зарядить вовремя!

Кроме того, фитиль ведь без огня не запалить…

– Поджигай!

Казак отрывисто крикнул мне, все же спустив стрелу с тетивы – и я рефлекторно шарахнулся в сторону… Но целил Колчан мне за спину – на звук шагов преследователей, уже идущих вслед за мной.

Последняя мысль словно подтолкнула меня; резво бросившись к костру, в свете звезд (ночь, как назло, совершенно безлунная!) я увидел отблеск металла – огниво! Схватив его, я также нашарил дрожащими пальцами и кусок камня-кремня – непроизвольно при этом вслушиваясь… Вновь звонко звякнула тетива казачьего лука – и практически сразу послышался угрожающий свист.

Вот только чутьем я понял, что свистнула-то чужая стрела…

Позади меня раздался сдавленный хрип Колчана, заставив меня заледенеть от ужаса – но едва слушающиеся руки уже ударили кресалом по кремню, высекая сноп искр… Полетевших прямо на порох, щедро рассыпанный до того казаком прямо на валежнике!

Яркая вспышка пламени заставила меня шарахнуться назад – вовремя! Очередная стрела ударила прямо в костер – а я, окрыленный ужасом, рванул к речке, напрочь позабыв о лодке…

Прыжок! Я рухнул в воду, в надежде обмануть татарскую стрелу; вроде получилось… По крайней мере, посторонних предметов с древком и острым наконечником в спине иль в заднице не ощущается! Вот только плюхнулся я не очень ловко – в вязкий ил, от которого так сложно оттолкнуться… Однако следующим же отчаянным рывком я выбрался на глубину достаточную, чтобы нырнуть – и проплыть хоть несколько метров под водой.

Вот я и поплыл брассом – мощными, сильными гребками, пока уже легкие не начали гореть без воздуха…

Вынырнув же наружу, убеждаюсь, что отплыл от берега метров на десять; течение, не так сильно ощущающееся на глубине, все же снесло меня чуть в сторону.

Выжил, слава Богу, выжил!

Первая счастливая мысль яркой вспышкой озарила сознание – но на смену ей тут же пришел и жгучий стыд, и острая досада. Стыд из-за того, что я радуюсь собственной жизни – в то время как делившие со мной трапезу казаки сгинули… По-сути, прикрывая меня.

Даже Колчан до последнего дрался, чтобы выиграть мне лишнюю секунду…

А досада… Прямо на моих глазах едва различимые с воды татары добили костер – зажженный мной с таким трудом и такими жертвами. Но разве можно было ожидать другого?

Да и что там было раскидать только-только занявшийся валежник – и затоптать пламя на сучьях?

Эх…

Увидели ли наши живший всего пару мгновений сигнальный костер? Неизвестно… Вдруг до моего слуха вдруг донесся слабый отзвук всплеска – и невольно обратив внимание на источник звука, я обомлел от ужаса: на ровной речной глади угадываются небольшие лодки, скользящие к русскому берегу.

Хитро придумали, твари!

В груди стремительно разгорается костер гнева – сменивший и стыд, и досаду. Лодки плывут сильно в стороне от меня, так что можно попробовать перемахнуть реку – и уже криком упредить кого из дозорных о «диверсантах» противника.

Только бы успеть…

Нырнув вперед, я начинаю быстро грести практически прямыми руками, вытягивая тело струной – и отчаянно работая ногами, словно взбивая воду… Но уже через несколько секунд приходит понимание – за лодками не угнаться. Точно не в настоящих кондициях; натруженные руки быстро немеют от кроля, наливаясь свинцовой тяжестью – а берег все еще очень далек. Поняв, наконец, что руки вот-вот сведет, я переворачиваюсь на спину – позволяя течению нести меня за собой… Мне с трудом удается сдержать первый, нервный всхлип. Елки-палки, все зазря! И казаки жизнь отдали – и я, выходит, ничем не смог помочь…

Попаданец хренов!

…– Слышишь, голова! Глянь на тот берег! Мне мерещиться – иль вправду сигнальный костер запалили⁈

Помор открыл глаза, осоловело окинув взглядом противоположный берег Оки. Но в кромешной тьме искры пламени, стремительно гаснущие одна за другой, были видны вполне отчетливо… Всего пару ударов сердца – но все же были видны.

И вот тут-то по спине помора пробрало ледяным, этаким загробным холодком…

– Не мерещиться. Костер запалили, и тотчас затушили… Ты вот что – спускайся с вышки и подымай своих, но пока тихо. Мало ли кто из казаков случайно костер запалил? Хотя за такое ведь по голове не погладят… И гонца к князю в лагерь отправить потребно! А я покуда подыму своих пушкарей…

Сказано – сделано. Даниил ворвался в шатер, шумно гаркнув:

– Подымайтесь, к пушкам все!

– Что такое, голова?

– Не иначе как татары идут… Только тихо! Слышите?

Как кажется, осоловелые ото сна пушкари не сразу даже восприняли смысл слов помора – впрочем, заслышав про басурман, взбодрились довольно быстро… Назад Даниил возвращался уже во главе своего малого отряда – и только стоило его ратникам взяться за тюфяки, как голова вскинул руку, отчаянно зашипев на пушкарей:

– Ну-ка тихо!

Вои мгновенно смолкли, перестали даже двигаться… Спустя пару ударов сердца самый молодой из ратников, Ванька Архипов, едва слышно прошептал:

– Идут!

И точно – слышны ведь мягкие шаги по песку, по ту стороны тына…

Даниил обернулся, напряженно выискивая взглядом детей боярских – но те не сплоховали. Обе сотни уже в полном своем снаряжение – в тягиляях и стеганных «бумажных» шеломах – с луками и саблями в руках направляются к стенам. Сторожевая же вышка пуста – ну и слава Богу!

А то ведь дозорного запросто сняли бы стрелой на этой самой вышке…

– Заряжай, братцы! Теперь не медлите…

Пушкари принялись возиться с тюфяками – засыпая манеркой в ствол «заправ»-пороховой заряд, затем трамбуя его пыжом с помощью «пихала», также именуемого прибойником. Следом в ствол отправляется уже подготовленный каменный дроб, заранее рассыпанный в холщовые мешки; кто-то остроумный прозвал их «еловой шишкой»… Осталось аккуратно насыпать пороха в запальное отверстие – да прижечь его пальником!

Правда, обе пушки направлены в сторону брода – а враг, судя по звукам шагов, подбирается к стене с противоположной стороны…

Вдруг коротко свистнул в воздухе аркан – чья петля с первого раза села на заостренное поверху бревно тына; за ним еще один, и еще. А по частоколу словно несильно ударили – то в них ткнулись сапоги крымчаков, ловко карабкающихся наверх… Так ведь со стороны пушкарей помора и карабкаются – не иначе запомнили басурмане, откуда по ним дробом били!

Даниил нервно сглотнул – его люди к пешему бою непригодны, они из пушек бить обучены! А ближний бой – он для детей боярских иль стрельцов… Все же легкий, ладный топор помора покинул свое привычное место за поясом головы – а сам он едва слушающимися губами прошептал:

– К оружию, браты… По наши души басурмане идут.

Пушкари, впрочем, поняли все без лишних слов – у кого в руках появился топор, у кого кистень, у кого длинный засапожный нож. Даниил вновь быстро оглянулся – вот уже дети боярские, всего в нескольких шагах от стены! Да над тыном уже показалась голова крымчака…

– Бей!!!

С этим криком помор обрушил топор на голову ордынца – точно не ожидавшего столь «теплой» встречи! Да и не топор даже – секиру с узким бойком, чье лезвие без труда прорубило колпак мисюрки… Татарин беззвучно рухнул вниз – сбив по пути своего соратника! А соратника его, карабкающегося левее, приголубил кистенем по голове пальщик Митрофан…

И еще удар! На сей раз приложился по ворогу Ванька; в юношеской руке не хватило силы отнять жизнь – но приложился парнишка знатно, заставив ордынцы завыть от боли и бешено браниться. В следующей же миг мелькнула из-за стены сабля разъяренного степняка… Но оттолкнув парнишку в сторону, помор принял неловкий и не набравший силы удар на древко своей секиры.

– Свинья, уруссс…

Крымчак словно выплюнул в лицо Даниила страшное оскорбление, обдав его зловонным дыханием гнилых зубов. Но в ощерившуюся пасть ордынца тотчас впечатался увесистый кулак помора! Татарин, выплевывая зубы, с воем полетел вниз… А еще одного крымчака, ловко перемахнувшего через тын и спрыгнувшего рядом с пушкарями, догнал клинок сына боярского – уже поднявшегося на стену:

– К тюфякам ступайте! Татарва уже надолбы на реке срывает, скорой всей силой попрет! А мы тут и сами сдюжим!*

Даниил с благодарностью кивнул:

– Добро… Пушкари, назад!

*В реальности же, увы, бой за Сенькин брод разворачивался совершенно иным сценарием. Как описывает события ночной атаки Разрядная книга о береговой службе: «…А как крымский царь приходил, и на Сенкине перевозе стояли по Сю сторону Оки двести человек детей боярских. И Теребердей мурза с нагайскими тотары пришол на Сенкин перевоз в ночи и тех детей боярских разогнали и розгромили и плетени и с подкопов выняли да перешли на сю сторону Оки реки…». В данном случае под «плетенями» я понимаю прикрывающий брод частокол и надолбы, а под «подкопами» – земляное основание укреплений.

И это не означает, что брод прикрывался именно двумя сотнями детей боярских – ибо в биографии Ивана Петровича Шуйского прямо говорится о том, что он был участником боя у Сенькиного брода. А Шуйский, на секундочку, воевода сторожевого полка… Как, к слову, и Василий Иванович Умный-Колычёв – а его отряд был едва ли не вдвое больше, чем у Ивана Петровича.

Но сторожевой полк все одно проиграл последующий бой – ибо по итогам внезапной ночной атаки Теребердей-мурза прорвался через Сенькин брод и ушел на Москву… Очевидно также и то, что казачьи сторожи на «степном» берегу Оки взяли в ножи прежде, чем донцы успели бы упредить соратников о нападении.

Однако «Микитка» невольно запускает цепочку событий, пока еще очень малыми шажками меняющих историю «грозных лет» Иоанна Васильевича…

Глава 7

«Падать духом и малодушествовать пред подвигами случается от того, что душа заснула».

Преподобный Феодор Студит.

…– Беда, сотник! Татары через брод прут, князь детей боярских собирает – а твоей сотне к стене поспешать велит!

Впрочем, заполошно ворвавшийся в стрелецкий шатер посыльный застал сотника уже не спящим – а цепляющим перевязь с саблей на пояс. Гольтяева разбудили поднявшиеся у брода крики и лязг сшибающихся клинков… А стоило ему выйти наружу, как со стороны брода вдруг гулко ударили тюфяки помора!

Сражается товарищ! На помощь поспешить ему потребно…

– Сотня! За мной, к тыну!!!

Гольтяев не то, что пошел к броду – он побежал, уводя шумно топающих стрельцов за собой. Бегать стрельцам так-то не пристало, да сегодня вон оно как все сложилось… Дети боярские покуда мечутся по стоянке, призывая своих «послужильцев» (оружных слуг), да спешно седлают коней и готовятся к бою. А князь вон, собирает вокруг себя телохранителей-рынд; последние облечены в пластинчатые бахтерцы и шеломы, наручи. И немногие в конной русской рати они также имеют рослых, тяжелых коней для копийного напуска – тяжелого удара в копье! В отличие от большинства детей боярских, у коих копья встречаются редко, телохранители-рынды все как один вооружены пиками… А к рындам и князю стекаются и прочие дети боярские, уже собравшие боевых холопов и изготовившиеся к бою.

Совершенно ясно, что Шуйский желает собрать вокруг себя побольше всадников – и одним хорошим ударом опрокинуть татар, прорвавшихся за тын! Вырубить басурман, прижав их к береговому частоколу… И уже за спиной стрельцов послышался громогласный рев воеводы:

– Братцы! Для меня и рода моего честь биться с вами бок о бок! Биться за веру христианскую, за Русь нашу, за царя! Сдержим татар здесь, не дадим прорваться на наш берег! Себя не жалейте, врага бейте смело! Христос с нами!

– Христос с нами-и-и!!!

Хорошо говорит князь – воины отозвались на его клич со всех концов стоянки… Вот только Шуйскому нужно выиграть время на сбор – потому и посылает он стрельцов в сечу, подольше тын удержать. Но сколько «новиков» стрелецкой сотни Гольтяева уцелеет в этом бою⁈

Однако же такова правда брани смертной и холодный расчет воеводы – во время боя вынужденного подняться выше привязанностей, личных симпатий, жалости к подчиненным. Лучше пожертвовать сотней и выиграть бой, сберегая основные силы полка – чем потерпеть поражение, пропустив татар через брод… Иотеряв и стрельцов, и большую часть детей боярских! Нет, все по чести – и нечего пенять на несправедливость ратной службы.

Но вот сделать от себя все возможное, чтобы сберечь как можно больше своих людей и выиграть бой за стену – это сотника прямая обязанность!

…– Сто-о-о-ой!

Сергий затормозил ратников шагов за пятьдесят от тына – где уже грохнул очередной залп тюфяков… И практически одновременно с тем послышался гулкий, мощный удар в ворота. Ломают воротины, ироды!

В медленно рассеивающихся сумерках Гольтяев, впрочем, разглядел, что дети боярские покуда держат стену – в круговерти яростной сечи сцепившись со спешенными татарами, неудержимо накатывающими на тын. Разве что со стороны пушкарей ничего не видать – все дымом затянуло.

– Порох на полку…

Стрельцы принялись спешно готовить свои легкие пищали к бою под команды головы. Сергий уже видел, что некоторые московские приказы перевооружаются более тяжелыми и длинными пищалями, на манер европейских мушкетов – но хотя те более дальнобойны, в бою им требуется сошка. Однако же пусть легкие пищали (на манер аркебуз гишпанцев) и достают цель лишь на сто тридцать шагов – зато сейчас с ними куда проще подняться на стену! И немедля вступить в бой… Оценив обстановку за время отдачи команд, сотник обратился к своему первому десятнику:

– Матвей, смотри сюда… Воротины татары ломают чем-то тяжелым, долго створки не выстоят. Так что бери себе четыре десятка, и ставь их в стороне, по обе стороны от прохода – целят пускай в проем ворот. Как татары их сломают и полезут вперед, пусть бьют по очереди: сперва первый десяток, затем второй – их залпы с правой стороны. Затем третий, а после него четвертый – они палят слева. Разрядите пищали – и сразу на тын подымайтесь, мне твоя сабелька ой как пригодится!

Первый десятник хищно ощерился в ответ:

– Все сделаем, голова!

Гольтяев согласно кивнул – одновременно с тем легким, заученным движением выхватив из ножен кылыч… Лишь чуть изогнутую саблю с массивной, заточенной с двух сторон елманью. После чего сотник зычно прокричал новый приказ:

– Первые четыре десятка – остаются с Матвеем Ивановичем! Остальные – поднимаемся на тын и по готовности бьем по басурманам, столпившимся у ворот! Стрелять и перезаряжать – без команды, если худо придется, берите сабельки в руки… С Богом, братцы! Шибай!

Сотня тотчас отозвалась дружным стрелецким ясаком:

– Шиба-а-ай!!!

Клич ратников словно подтолкнул Гольтяева вперед – но сам сотник бросился на выручку помору. На участке стены, где встали пушкари, татары сумели потеснить детей боярских – и уже схватились с воями Даниила в ближнем бою… Набежав, сотник полоснул сзади по шее ворога – замахнувшегося кривым шамширом на сбитого наземь парня. Еще удар! Сбив плечом, с разбегу еще одного басурманина, Сергий скрестил саблю с третьим… Поймав лезвие татарского шамшира на собственный клинок, Гольтяев прихватил вооруженную кисть противника свободной рукой – и тотчас врезал лбом в переносицу ногайца! От души врезал – так, что хрустнуло; татарин взвыл и отшатнулся назад… А Сергий отпрянул влево, понимая, что уже не успевает.

Не успевает уйти от удара клинка, летящего справа…

Вот только и татарин не успел донести лезвие сабли до шеи стрельца – ибо рухнул, как подкошенный! Лишь холодно сверкнул в воздухе боек поморовой секиры, забрызганный кровью…

– Не зевай!

– Спасибо! – сдавленно выдохнул Гольтяев, невольно поразившись внешнему облику товарища, почерневшему с лица от пороховой гари… Также забрызганный чужой кровью пушкарский голова залит и собственной – из широко пореза на щеке обильно бежит кровь, да волосы слиплись на голове, закрыв свежий рубец; наверное, вскользь достали… Глаза Даниила страшно выпучены – ошалевший от сечи помор рубится так, будто в последний раз в жизни.

Впрочем, может статься, что так оно и есть…

– Вспомни сон вещий свой! Сдюжим!

Сергий как мог, приободрил товарища; но помор уже не успел ответить. Лихо угнувшись под летящий к голове клинок, пушкарь скользящим ударом навстречу подрубил ногу здоровенному татарину! Не иначе как туму, крымчаку с примесью славянской крови… Сотник же коротким уколом вогнал острие кылыча в живот очередного ворога – не ждавшего от уруса прямого выпада! Ногаец, страшно закричав, рухнул со стены в притоптанную траву…

– Ялла-а-а!

Гольтяев вновь бросился на выручку товарищу. Верткий и дико визжащий татарин словно бы зачаровал помора пляской легкого клинка… Но прежде, чем он дотянулся бы до пушкаря шамширом, Сергий обрушил елмань на ключицу ногая.

– Не зевай, братец…

Даниил только тяжело охнул в ответ. Может, и хотел что сказать – да тут стену вдруг натурально тряхнуло.

Удар!!!

В пылу сечи сотник уже не обращал внимания ни на выстрелы своих стрельцов, гремящих вразнобой – ни на участившиеся удары в ворота… Звуки боя для него слились в единый гул. Вокруг Гольтяева извергалась отчаянная брань и крики, яростно звенел, лязгал металл – это сабли встречались в смертельной пляске! Сергей лишь силился покрепче сжать рукоять кылыча – ощущая при этом, что последняя стала влажной и все норовит выскользнуть из ладони… А рядом обреченно отбивались уцелевшие еще люди помора – и немногие дети боярские.

Но в момент очередного удара в ворота все вокруг словно замерло.

А мгновением спустя створки их оглушительно треснули – словно пушка пальнула! И тотчас раздался оглушительный, торжествующий вопль басурман:

– АЛГА-А-А-А!!!

Не заметить его, не услышать было уже просто невозможно…

– Данила, разворачивай тюфяки – они через ворот попрут!

Помор только кивнул в ответ; Гольтяев же, оглядевшись по сторонам, хотел было крикнуть своим стрельцам, призывая к себе – но опередив его крик, хлопнул залп первого десятка.

Следом, практически без паузы, второго. Затем третьего, и четвертого… И вот тут-то Сергий набрал в легкие столько воздуха, сколько возможно – и заорал во всю мощь глотки, силясь перекричать звуки кипящей вокруг сечи:

– СТРЕЛЬЦЫ! КО МНЕ-Е-Е-Е!!!

Матвей успел отвести свои десятки к стене – покуда конные татары прорывались сквозь завал из тел павших сородичей в воротах. Впрочем, напор на стену покуда не ослабел – и рядом с сотником собралось едва ли пара десятков стрельцов.

– Ну, что, Сережа? – хрипло заметил Даниил. – Будем помирать?

– Да куда там! – криво ухмыльнулся Гольтяев. – Надо поганых побить, а там и до ста годков дожить. Вот потом можно и умирать…

– Это правильно… – глухо прохрипел помор, разворачивая второй тюфяк. Людей ему уже явно недостает… В тоже время сам Сергий не сколько крикнул, сколько прохрипел сорванным голосом:

– Порох на полку…

Спеша прорваться за стену, татары длинной, плотной колонной ломанулись вперед – рассеиваясь уже за стеной, ограждающей брод. Конные ногайцы практически целиком закрыли собой лагерь – и сотник с легким сожалением подумал, что стрельцам и пушкарям теперь жизни осталось на один залп. После чего ратники обратят на себя внимание конных лучников – и их просто забьют стрелами, покуда стрельцы и пушкари будут перезаряжаться… Ведь тын-то изнутри ратников уже не прикрывает!

Было немного жаль прожитой лишь в походах жизни, в коей так и не нашлось места домашнему, семейному уюту. Конечно, у видного собой стрельца были любушки – молодые вдовы привечают крепких и пригожих собой ратников, щедрых на подарки. Но вот так вот, по серьезному, чтобы посвататься и свадебку сыграть… Не пришлось как-то. То ли не встретил ту самую, то ли встретил, да вовремя сватов не заслал… Не успел, всецело поглощенный многолетними походами.

Да не тужил о том раньше сотник… А вот сейчас вдруг накатила тоска – что после него не останется уже родной крови, что детям его не увидеть света Божьего…

– Прикладывайся… Полку крой… Па-а-али!

– Огня подай!

Приказы стрелецкого сотника и пушкарского головы прогремели едва ли не разом – а по татарам, прорвавшимся за стену, жестко хлестнул каменный дроб да десятки свинцовых пуль! Новой команды стрельцам, однако, не последовало – предчувствуя страшное, Гольтяев лишь покрепче сжал рукоять сабли: вот, прилетит сейчас сквозь дым в грудь его стрела ногайская…

Но вместо этого сквозь дым послышался яростный рев княжеских рынд да детей боярских:

– УРА-А-А-АЗЬ!!!

– АЛГА-А-А-А…

Татары ответили на боевой клич русских ратников! Но тотчас страшно завопили ногаи, отчаянно завизжали лошади, гулко захрустели копейные древка… Тараня голову басурманской змеи, в копийных напуск бросились княжеские рынды; следом на сабельках с погаными схватились и дети боярские! И после того, как дым рассеялся, в заметно просветлевших сумерках сотнику предстала картина яростной конной сшибки.

А еще увидел Гольтяев, что и Коломенский полк поместной конницы Василия Ивановича Умного-Колычева также поспешает в сечу… Отчего сердце Сергия радостно взыграло:

– Сдюжим, братцы, сдюжим! Ломают наши силу татарскую!

И ведь действительно – покуда ратники Шуйского схлестнулись с ногаями грудь в грудь, коломенцы обошли татарскую змею справа… И ударили по крылу басурман, опрокинув их у самых ворот! Поместная конница обрушила на врага всю мощь русского духа, готового к битве… И словно раскат грома, раздался дружный рев воев – и зачалась кровавая пляска клинков!

На глазах сотника один из детей боярских с силой вогнал изогнутый клевец в бочину знатного татарского всадника, облаченного в крепкий панцирь. Но узкий граненый «клюв» без труда прошил кольчужные кольца – и татарин с воплем боли рухнул под копыта испуганно заржавшего коня, скакнувшего в сторону.

Другой же послужилец, облаченный лишь в армяк с ярко-красным подбоем, сразил своего противника стрелой – выпустив ее накоротке прямо в лицо ворога! Наконечник вонзился в глаз мгновенно умершего татарина, завалившегося спиной на конский круп…

Увы, проследить и далее за сшибкой конников не удалось; пешие татары, захлестнувшие было невысокий тын, хоть и сбавили напор – но не остановили атаки. Осознав это, опомнившийся сотник зычно выкрикнул:

– Стрельцы, по команде десятников – пищали к бою!

– Разворачивай тюфяки! – в тон товарищу взревел помор. Теперь, когда за стеной прорвавшихся татар давят дети боярские, нужно вновь бить по прущим к воротам басурманам… А между тем, дети боярские и стрельцы саблями, топорами – а порой и голыми руками сшибаются с басурманами поверху тына. Насмерть сшибаются…

И к сожалению, чем светлее становится небо, тем чаще летящие с брода стрелы находят свои жертвы…

Одна из них поразила стрельца подле самого сотника. В горло ударила, и помочь-то ничем невозможно… Стараясь не смотреть на хрипящего, бьющегося в агонии парня, Сергий забрал его пищаль. Обычно стрелецкие головы сами-то не стреляют – но теперь-то каждый воин на счету! Вот и Гольтяев принялся спешно дозаряжать пищаль, готовясь бить по ворогу… Спустя всего несколько ударов сердца пуля и пыж были утрамбованы шомоплом – а запаленный от огнива фитиль тлеет яркими искорками; приподнявшись над тыном, Гольтяев умастил ложе пищали между бревнами, нацелив ствол ее на колонну всадников, прущих по броду.

– Пали…

Сотник негромко отдал команду – самому себе, утопив до упора рычаг спуска; щелкнул замок, тлеющий фитиль запалил ярко вспыхнувший на полке порох… Впрочем, именно в этот миг Гольтяев зажмурился, чтобы вспышка не ослепила его – и не повредила глаза.

Выстрел!

В нос густо пахнуло дымом сгоревшего пороха – а разлепив глаза, Сергий уловил в дыму какое-то смутное движение… И по наитию вскинул пищаль перед собой – вовремя! Вражеский клинок высек искру, ударив по стволу – да с такой силой, что легкую аркебузу едва не вышибло из рук сотника…

– Смэрт урус!!!

Из рассеивающегося порохового дыма словно нечистый дух выскочил злобно скалящийся татарин, широко рубанувший саблей от себя! Но сотник не растерялся, пружинисто присел под удар, пропустив татарский клинок над головой… А распрямившись, перехватил пищаль за ствол – и с размаха врезал прикладом по голове басурманина, прикрытой лишь войлочной шапкой! Приклад от удара лопнул – но не выдержал и череп ногайца, безмолвно перевалившегося через тын…

Гулко ухнули дробом оба тюфяка – один за другим; у помора остался лишь один пальщик, спасенный сотником в самом начале боя. Но Даниил уже кричит:

– Заряжай!

И в руке пушкарского головы все еще сжата рукоять топора… Что мгновенно обрушилась на кисть карабкающегося вверх татарина, схватившегося за частокол.

И рука, и сам басурманин, сходу полетели вниз…

– Пали! – устало закричал и сотник, едва стоящий на ногах.

Когда уже все это кончится?

С обратной стороны тына, однако, сеча действительно подходит к концу. Смятые, рассеянные ударом коломенцев ногаи вырублены практически целиком – и теперь сеча кипит лишь у самых ворот. Узких ворот, в коих не разойтись и двум всадникам… Хотя татары все еще прут через брод – причем часть из них спешивается и также ползет на стену.