Текст книги "Битва при Молодях (СИ)"

Автор книги: Сергей Воронин

Соавторы: Даниил Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Заметив, однако, какое бедствие терпят ратники на стене, Шуйский приказал также спешиться и своим всадникам. Несколько десятков детей боярских разом поспешили к тыну – держа в руках бунчуки поверженных ногаев… Поднявшись же, они принялись призывно махать ими из-за частокола – словно басурмане уже захватили его! И с противоположного берега, да с самого брода послышался радостный вопль окрыленных увиденным татар:

– Ялла-а-а-а!

– Ага! Вот вам и «ялла»!

Молодой, крепкий ратник неожиданно швырнул за стену бунчук, за ним полетели и другие – десятками полетели… Заставив басурман, не вполне осознающих, что же происходит по ту сторону реки, замереть от невольного ужаса.

А потом по броду вновь ударил тюфяк. И еще один, следом – с задержкой всего в удар сердца…

И это стало последней каплей для ногаев. Вся масса всадников на реке невольно подалась назад, стиснутая напирающими в спину – и на степной берегу, наконец, ударили барабаны. Ногайские мурза дозволил своим нукерам выйти из боя… Но в свете первых лучей солнца, залившего реку и луга царственным багрянцем, в спину нукеров полетели стрелы детей боярских – и пули уцелевших в сече стрельцов!

– Погнали поганых прочь!

– Так вам и надо, басурмане!

– Знайте русскую силу!

Ратники на стене разразились радостными, торжествующими воплями. Но ни у сотника, ни у помора уже не осталось сил кричать; привалившись к тыну, оба они устало молчали – провожая глазами откатывающуюся назад, все еще многотысячную орду Теребердей-мурзы.

День ведь только-только начался…

Глава 8

…– Ну, наконец-то!

Я продрался сквозь засеку, изодрав в клочья рубаху – а заодно и руки, и кожу на животе и груди. Про ступни и говорить нечего! Ноющая боль в исколотых ступнях, набитых занозами, стала моей неизменной спутницей в последние часы. Я даже практически перестал обращать на нее внимание, невольно вскрикивая лишь от самых болезненных уколов.

И это еще хорошо, что создатели засеки не подстраховались, рассыпав на земле «чеснок»; шипы с зазубринами считаются противоконными – но напорись на такой ногой, и будешь долго выть от боли, рухнув наземь… А вот сможешь ли после идти? Крайне сомнительно – разве что с каким посохом вместо костыля!

Впрочем, такие меры перестраховки были бы совершенно излишни; мне, пешему, потребовалось не меньше пары часов (это только навскидку!), чтобы преодолеть полосу сваленных деревьев. Но ведь рубят-то их не просто так; стволы древесные валят строго по направлению к реке так, чтобы раскидистые кроны их ложились одна на другую, создавая настоящую изгородь из торчащих в твой живот острых, сухих веток. Можно, конечно, и обломать самую верхушку крон – но там, где обломанные сучья утолщаются ближе к стволу, голыми руками ты себе уже ничем не поможешь… Да и топором замучаешься махать, точно говорю!

При этом деревья рубят так, чтобы пеньки оставались едва ли не в человеческий рост – наверное, укрытия для стрельцов… Ну и самое главное: рубили засеку же не в один ряд – а вырубили, почитай, целые посадки вдоль всего берега реки! И глубина засеки в месте, где я обессиленный, выбрался на берег, составляет по меньшей мере сотню метров… Сотня метров непроходимых завалов из хаотично сваленных деревьев! Конному здесь совершенно точно не пробраться.

А чтобы просто растащить хотя бы узкий проход в засеке, потребуется несколько десятков крепких, здоровых мужиков, взявшихся за дело с тыльной стороны…

Конечно, нет ничего невозможного – но ведь помимо тех же засек есть и дозоры, и гарнизоны засечной черты, развернутые в ближайших городах и небольших крепостях. Вон, как долго гремели на броду залпы пищалей и пушек, как долго кричали татары! Наши отбивались крепко – и мое сердце согревает мысль о том, что сигнальный костер казаков все же могли заметить с берега… По крайней мере не похоже, что спящих защитников брода взяли в ножи!

Сейчас-то вроде бы все стихло, и не поймешь даже, чья взяла… Так надо крепко подумать прежде, чем определиться с дальнейшими действиями.

А еще отдохнуть…

С этой мыслью я и валюсь в изумрудно-зеленую траву, влажную от росы… Наблюдаю даже листочки полевой земляники – увы, ягодок под ними уже нет. Или еще нет – что впрочем, не так и важно!

Исколотое ветками тело болит и ноет, а обессиливший от нервного стресса и колоссальной физической нагрузки – чего стоит один только ночной заплыв по реке с ее сильным течением! – я практически сразу провалился в тяжелую, муторную дрему… Пробуждение же приходит с яркими лучами набравшего силу солнца, бьющими прямо в лицо; слипшиеся от гноя веки не хотят раскрываться – а чуть оклемавшись, я успеваю понять две важные вещи. Мне очень хочется есть и пить – и кто-то кровожадный кусает мои ноги!

Осознание последнего быстро сбрасывает с меня остатки сна. Испуганно дернувшись, я задираю штанины – и облегченно выдыхаю: всего лишь муравьи! Крупные такие, рыжие лесные муравьи… Что мгновенно отправляются в мой рот один за другим, наполняя его едким кисловатым вкусом.

Гаденыш, за язык укусил… Сожрать меня хотел, тварь? Ну, так я вас сам всех сожру!

А ведь хорошо, что муравьи – а не оводы там, слепни или осы… Хотя, думаются, последним сейчас самое раздолье на берегу брода.

Почуяв некоторую свежесть и бодрость после сна, и чуть перебив кислым не сколько даже голод, сколько жажду, я встал на ноги. После отдыха, да на свежую голову, дальнейшие мои действия не кажутся такими уж сложными и запутанными… На тот берег реки мне нельзя – там точно татары. Да и не пробраться мне еще раз сквозь засеку!

Пусть даже и с тыльной ее стороны…

Уйти в сторону от брода, куда глаза глядят? Без еды и воды я долго не продержусь, максимум день пути. Что дальше? А дальше, если татары все-таки прорвались через брод, меня крымские людоловы однозначно сцапают… И там уж лучше быстрая смерть, чем крымский полон – про последний я читал не раз, и примерно представляю, что ждет меня страшная доля бесправного раба.

Если только по дороге не зарубят, избавляясь, как от балласта…

Нет, нужно идти к броду – вдоль засеки, а впереди виднеются уцелевшие посадки. Если повезет, удастся там схорониться, спрятаться… И подобравшись поближе, понаблюдать.

А вдруг наши все-таки отбились⁈

Эта мысль не дает мне покоя, заставляя упрямо идти вперед. Если свои – значит, обязательно найдется и какая еда! Хоть и залипуха-овсянка, или перловка – да я сейчас все смолочу… Никогда бы не подумал, что мой желудок так возбудиться от мысли о простой каше – но ведь так оно и есть.

Как ни странно, голод и мысли о возможной трапезе на короткой дистанции придают сил. Довольно бодро я топаю вперед, держась у засеки – увижу татар, так хотя бы нырну в нее… Если стрела не догонит, хрен они меня в этом буреломе достанут!

Однако же, набравшее силу солнце давит на голову просто нещадно… На полянке казаков, в тени деревьев да у воды днем было куда как легче!

Понимая, что таким макаром могу и солнечный удар получить, я снял с себя изодранную рубаху – повязав ее на голове на манер диковинной коынки-тюрбана. Вновь заныли царапины, рубец на голове запульсировал болью… Но я упрямо шагаю вперед – иного-то пути просто нет.

Вот, однако, и посадки. За ними наверняка уже отроется и вид на брод… И там уже все решится.

Прежде, чем сделать шаг вперед, под сень деревьев, я почуял вдруг острое желание перекреститься. Вспомнил, что ли, павших казаков? Вот честно – никогда не был особенно верующим; да, шашлыки на Пасху и запеченная утка на Рождество, это пожалуйста. Иногда можно и в храм зайти, свечку поставить – ну, когда кто-то болеет, или на душе совсем тягостно, муторно… Я даже детскую Библию читал – естественно, в детстве.

Увлекательное, кстати, было чтение – схватка Давида и Голиафа, силач Самсон, обрушивший колонны языческого храма на своих мучителей, разрушение стен Иерихона… Мной как-то упускалось, что все эти подвиги совершались с предшествующей молитвой к Богу – и по Божьей воле. Нет, мне было просто занимательно – с учетом, что уже с детства я интересовался исторической и прочей военной тематикой.

Вот только в итоге я не стал ни профессиональным военным, ни профильным историком…

И вот тогда, на автобусной остановке, перед самым «попаданием» – я ведь даже не пытался помолиться о том, чтобы как-то избежать конфликта. Злоба и раздражение переполняли меня – и наверное, где-то в душе я действительно желал драки… По крайней мере, дать неадекватам отпор – а то и наказать их за вызывающее и асоциальное поведение.

Ну что, я и наказал – сам себя…

Но сейчас правда захотелось перекреститься по какому-то наитию. Словно бы этот шаг вперед сейчас реально имеет для меня какое-то особенно значение… Не противясь наитию, я наложил на себя широкое Крестное знамя – впервые обратив внимание, что на веревочке-шнурке у моей шеи весит небольшой деревянный крестик. Вроде бы и незначительная деталь – да на сердце вдруг стало как-то теплее, что ли… И почему-то вдруг вспомнилось, как в начальной школе у меня развязалась веревочка, и я думал, что потерял крестик.

Как долго же я тогда его искал… А нашёл уже дома.

Отгоняя прочь ненужные сейчас воспоминания, делаю решительный шаг вперед… И ничего. Березовая рощица, на границе которой также устроена засека. Довольно светлая и в целом – хорошо проглядываемая… Учитывая последний фактор, я продолжаю двигаться именно вдоль засеки, готовый в любой момент нырнуть вглубь завала.

Впрочем, уже вскоре я увижу брод – и тогда все решится…

По мере приближения к дальней границе посадок сердце невольно ускоряет свой бой в груди – а я сам рефлекторно замедляюсь, стараясь ступать медленнее и тише, чуть пригнувшись. Когда-то читал, что охотник, чтобы не спугнуть дичь, идет не только с подветренной стороны – но и опускает ногу именно на пятку, а уже там переносит вес тела на носок… Тогда и ветка под ногой не хрустнет (хотя почему?), и топотом не спугнешь добычу – а вот это, наверное, уже правда.

Вот и я сейчас стараюсь ступать вперед этаким «охотничьим» шагом…

Напряжение перед скорой развязкой тайны «а устояли ли наши?», и «перепадет ли мне что-нибудь пожрать?», а также банальный страх быть пойманными татарами, постепенно целиком заполоняют мое сознание. Несмотря на поджарое и худощавое тело Микитки я покрываюсь крупными бисеринками пота, стекающего из-под колпака на лоб и выедающего глаза… Приходится замирать, протирая их – после чего я вновь аккуратно крадусь вперед, не отрывая своего взгляда от просветов в дальней границе рощи.

А вдруг там появятся татары⁈

Не иначе, именно поэтому я проглядел опасность у себя под носом – прямо на земле! В густых зарослях высоких лопухов чуть впереди вдруг что-то пришло в движение – и тотчас с земли неожиданно вскочил злобно ощерившийся татарин! Время вдруг изменило свой ход: краем глаза я невольно отметил, что из левой половины груди его торчит обломанная стрела… А между тем, правая рука степняка уже распрямляется, сжимая в руках рукоять сабли.

Сабли, устремившейся к моему телу!

Также, словно бы в замедленной съемке, я шарахнулся назад… Скорее уж неловко скакнул испуганным зайцем – и естественно, зацепился пяткой за какую-то корягу, растянувшись на земле! Еще и спиной больно приложился – так, что на мгновение выбило дух…

Но долго разлеживаться мне не дали: татарин подскочил ко мне, замахиваясь саблей для добивающего удара. Сверху вниз – зарубить, словно на какой скотобойне… Однако же последняя мысль вызвала в душе волну возмущения – и ужас, заполонивший сознание при столкновении с врагом, чуть отпустил… Хотя страх смерти никуда не делся.

Но этот самый страх, и злость на татарина (появившегося словно из-под земли!) меня лишь подогнали; я резко перекатился в сторону – и сабля со свистом вспорола землю, зацепив заодно и бревно. И новый замах! Но я уже вскочил на ноги, и шагнул в удар; предплечье левой встречает вооруженную руку противника – блокируя ее пониже локтя. А правой я схватился за отворот степняцкого халата… Подшаг левой вперед по диагонали – и одновременно с тем рывок татарина на себя! И тотчас правая моя нога буквально вонзается под колено «нагруженной» ноги степняка – высекая ее классической задней подножкой…

– А-а-а!

Враг полетел наземь, завопив от неожиданности и боли в потревоженной ране. Но жалеть татарина я не собираюсь – этот выродок только что пытался меня зарубить! Тем более, что степняк так и не отпустил рукоять сабли… Большая ошибка! Я рефлекторно завалился спиной наземь, зажав вооруженную кисть противника подмышкой – и резво скрестил ноги на его правой руке. Так, чтобы локоть ее оказался повыше моего бедра… И тут же поднимаю таз на «мостике», с силой рванув предплечье врага вниз!

– А-а-а-а-а-а!!!

Вот теперь татарин истошно завопил под хруст собственной руки в локтевом суставе! Я жестко (крайне жестко!) провел классический «рычаг локтя», что никогда бы не рискнул делать на улице – ведь нужно лечь наземь с противником… А если он не один, тебя обязательно затопчут! И сам по себе прием может быть крайне травмоопасен; на тренировках его делают без рывков, в этаком «щадящем» режиме, лишь «давя» руку до определенного болевого порога.

А что делать на улице? Ломать – или ждать, пока постучит⁈ И если постучит – то что же, выпускать? А если обманул⁈

Но сейчас я намеренно сломал руку степняка, намеренно его покалечил – ибо он хотел меня убить… А еще в голову вдруг пришла совершенно лишняя сейчас мысль: самураи, создатели «дзю-дзюцу» (откуда рычаг локтя перекочевал и в «дзю-до», и в «Самбо») придумали борцовские броски и болевые как раз на тот случай, если им придется сражаться с вооруженным противником… Оставшись без оружия. Вот если катана сломалась, застряла в теле врага, если ее выбили из рук… И в этом самом случае навыки «искусства мягкости» были оружием «последнего шанса» самураев.

Именно последнего шанса…

– Эгей! Кто там озорует⁈

Крайне обрадовавшись русской, родной речи, я поспешил ответить – не забыв, впрочем, выбить рукоять сабли из ослабевших пальцев татарина:

– Свои братцы! Русский я – Микитка из посошной рати!

– Ты вопил⁈

Ага – а это уже второй голос; судя по источнику звука, меня обходят по широкой дуге.

– Нет, татарин в кустах схоронился, на меня напал! Да я руку ему повредил…

– Врешь!

– Вот те крест, не вру!

– А ну, покажись!

– Хорошо, хорошо! Только не стреляйте, мужики!

Я медленно поднимаюсь с поднятыми вверх руками; напротив же, метрах в двадцати слева замерли всадники – и сперва увидев их, я очень оробел. Уж больно похожи они на татар… Не очень высокие лошади, саадаки для лука и колчаны для стрел по обеим сторонам седел. Причем луки ведь держат в руках, уже наложив стрелы на тетивы… Но с лица вроде русаки, славяне – да и стеганные кафтаны их мало похожи на татарские халаты, что я уже видел.

Впрочем, смотрят напряженно, злыми взглядами – того и гляди, стрелы сорвутся в полет! Но вроде пока не сорвались… Наконец, ближний ко мне всадник уточнил:

– Ты что, полоняник? Плетьми тебя посекли, аль как?

Я невольно проследил за его взглядом, посмотрев вниз – на грудь и живот. Ну да, все исполосовано уже воспалившимися по краям царапинами, причем не такими и тонкими…

– Нет, мужики, я сквозь засеку продирался.

– Эй! Мужики в посошной рати, а мы дети боярские! Плетей захотел⁈

Голос подал второй всадник; быстро сориентировавшись, я тотчас поправился:

– Простите, братцы… Ночью от татар едва ноги унес, через реку плыл, через засеку пробирался… Совсем отупел на солнце и от усталости. Да второй день не жравши!

Возмущавшийся ратник только хмыкнул, презрительно бросив:

– Хах, второй день не жравши… А что ты за рекой делал, я тебя спрашиваю?

Я улыбнулся самой располагающей улыбкой – и продолжил деланно спокойно объясняться, стараясь унять разгорающееся понемногу раздражение:

– Так говорю же, я из посошной рати. Вчера утром пошли колья на реке ставить, да тут-то татары и налетели… Едва ноги унес, вплавь. А там уж к казакам прибился, к стороже, стало быть… Только ночью басурмане сторожу в ножи взяли, я только и успел сигнальный костер запалить… Да в него тут же стрела прилетела. Пришлось в реке спасения искать.

– Складно врешь… А где татарин твой?

Я с опаской обернулся назад – а по спине аж холодком обдало! Вдруг степняк, пока я тут с детьми боярскими разглагольствую, уже пришел в себя – и готовиться ткнуть меня в спину чем острым… Да хоть тем же ножом! Но нет, повезло мне… Басурманин (давно забытое, но в целом знакомое ведь слово!) лежит на земле, сильно побледнев от боли – и тяжело дышит, держась левой рукой за травмированную конечность.

Уже без прежней злобы я легонько пнул его по заднице:

– Вставай.

Лежит гад… Второй, уже куда более жесткий пинок по тормозам заставил гаденыша вновь вскрикнуть – и поспешно выпрямиться. Причем нехристь мгновенно принял вид бедного и несчастного, обиженного всеми человека – я аж невольно хмыкнул.

Умеют ведь в театр, когда прижмет…

– Гляди-ка, а ведь рука действительно висит…

Второй сын боярский лишь кивнул, наконец-то опустив лук. А после неожиданно заговорил со степняком на татарском; последний очень быстро разговорился – и кивнув в мою сторону, вдруг развернулся, да плюнул мне в лицо!

– Ах ты тварь!

Кара была мгновенной: не сдерживая руку, я отвесил уроду банальную затрещину – но нисколько себя не сдерживая. Выродок кубарем полетел наземь, потеряв шапку… А ведь приятно же наказать подонка за его подлость, не страшась последствий!

– Слышь ты, руки-то не распускай! Басурманин-то говорит, что ты его проводник и слуга – и сам переправил на наш берег. Говорит, что он соглядатай хана крымского – а ты его верный пес, продавшийся за серебро татарское!

Сын боярский недобро уставился на меня пронзительно голубыми глазами – на что я деланно равнодушно хмыкнул:

– Этот змей меня оболгал. Был бы я его слугой, сломал бы ему руку? Вы же только что на его крик и явились… Да меня в посошной рати знают, вот и отведите меня к своим. Там мои слова точно подтвердятся.

Всадник ничего не ответил – продолжая изучающе так, пристально и недобро смотреть на меня до-о-олгим таким взглядом – словно размышляя, а не пустить ли в «соглядатая» стрелу? Ну, так, на всякий пожарный… Впрочем, товарищ его оказался более благоразумен:

– Да хорош уж, Микола. мужик это из посошной рати и есть. Давай к своим его отведем, там все и выяснится… Разумею я, что татарин просто брешет, и оговаривает его.

– Ну, пошли… Слышишь, мужик! А ты как руку-то ему изувечил?

– А ты у басурманина спроси. Он лучше меня сказки сказывает…

– Ишь, цаца какая! Обиделся что ли? Вот погоди, всыплю тебе плетей за строптивость!

Я умолк, крепко сцепив зубы. Ведь реально же могут плетей всыпать – вроде еще не крепостное право, но разница в социальных классах уже наметилась колоссальная… Лучше просто заткнуться.

Мечтая о горячей пище…

Когда мы покинули рощу – я с едва переставляющим ноги татарином впереди, дети боярские позади – мне едва удалось сдержать пораженный, испуганный вскрик. Ибо глазам моим предстала картина побоища – поля, усеянного телами павших ближе к тыну; в основном, правда, татар. Последних прямо сейчас и собирают в кучи мужики… Не иначе, как из посошной рати хлопцы.

От вида множества убитых рубке, где конец человека особенно страшен и безобразен, меня невольно замутило – да и сердце ударило с перебоем: а если меня не признают? Вдруг мужики, трудящиеся сейчас в поле, были из какого другого отряда?

А что, если все, кто знал меня и мог бы подтвердить мою личность, сгинули на броду – когда татары на нас налетели⁈

От последней мысли меня аж зазнобило; невольно я замедлился – и тут же получил по спине жесткий удар тонкой плетью, предназначенной для коня:

– Пошел!

Жесткий, болезненный удар – но я лишь крепче сцепил зубы, сдерживая крик… Да сделал в уме зарубку вернуть должок сыну боярскому. После чего уже резвее двинул вперед – мысленно приложившись кулаком по морде Миколы…

– Куда хлопца ведете?

Мы прошли метров двести, практически поравнявшись с горкой из татарских трупов – как вдруг всадников окликнул проходящий мимо стрелец. Почему стрелец? Да потому, что ведет за собой десятка четыре мужиков с пищалями; идут они со стороны брода, нам навстречу. Правда, у ратников нет бердышей, да и кафтаны не красные, а какого-то темно-синего цвета… Но форма «унифицирована», на груди у всех берендейки с зарядцами пороха – а в руках легкие аркебузы, похожая одна на другую, как сестры-близнецы.

– Да к мужикам из посошной рати… Нашли его в березняке с татарином – говорит, что реку переплывал, что с казаками в дозоре был, да что костер сигнальный запалил. Басурманин же бает иное – мол, слуга его, продавшийся крымчакам за тридцать серебряников…

Стрелец – не иначе как командир– голова, уж больно уверенно себя ведет – жестом руки прервал сына боярского:

– Он правду говорит. На моих глазах с татарами на берегу дрался, а после по воде от стрел ушел… И сигнальный костер ночью казаки запалили – то мне верный человек сказывал. Если бы не этот огонек, ногаи бы детей боярских у тына в ножи взяли… Вот что: я этого хлопчика к себе забираю. У меня после боя недостаток ратников – и мне сметливые живчики позарез нужны.

Я так и обомлел. В стрельцы? В те самые стрельцы, что в битве при Молодях все как один сгинули⁈ Хотя фиг знает, какой нынче год… Да и драка шла у брода, а не в чистом поле.

Зато рост по социальной лестнице мне обеспечен!

Опять же, идеальный вариант легализации – без недомолвок с мужиками из посошной рати, коих я сам не признаю, и дети боярские наконец-то отстанут…

И должок вернуть возможность подвернулась – да как быстро-то!

– Согласен, голова! Пойду в стрельцы… Только пусть Микола мне саблю вернет.

Я специально обернулся, мстительно улыбнувшись опешившему от моей наглости обидчику. А тот аж поперхнулся от возмущения:

– Это какую такую саблю?

– А татарскую. Тот самый клинок, что я у басурманина из рук вырвал, когда он меня пытался зарубить… Это оружие я с боя взял – а что с боя взято, то свято.

Сын боярский аж почернел с лица от переполняющего его гнева – а сдавленный смешок его товарища лишь подлил масла в огонь. Микола вновь потянулся к плети – но и я весь подобрался… Готовый уже прыгнуть навстречу – да перехватить руку уродца, стащив его с седла!

И будь, что будет – но хотя бы разок по роже Миколки я успею съездить при любом раскладе…

– Слышишь, сын боярский! Мой стрелец дело говорит. Верни саблю – татарский клинок ты и сам в бою должен был добыть.

Вроде и просто говорит голова – крепкий, несколько даже кряжистый мужик чуть старше средних лет, едва смуглый с лица и темноволосый. Но в голосе его сквозит едва уловимая угроза, от которой дух перехватывает… И Микола сдался – молча протянув мне кривой клинок в потертых ножнах:

– Да подавись. Все равно железо плохо закалено – в сече на втором, самое большое, третьем ударе расколется…

– Ну, ничего, сдюжим… Прежде ведь не раскололась!

Я забрал саблю, протянутый мне рукоятью вперед – для простого крестьянина великая ценность! Слышал вроде, что такая вот сабелька по своей стоимости равнялась годовому бюджету простой крестьянской семьи… Уж не знаю, правда или нет – но клинок мне лишним не будет, это точно.

Счастливый от того, что мне удалось умыть Миколу, я обернулся к своему новому командиру – догадавшись поклониться голове в пояс:

– Благодарствую, отче! Век твоей милости не забуду!

Стрелец лишь благодушно хмыкнул:

– Экий ты прыткий… В первый десяток к Матвею Ивановичу самая тебе дорога. У него шесть стрельцов после сечи осталось – вот и посмотрим, как себя проявишь…

Да проявлю я, проявлю – куда деваться⁈ Только пожрать дайте…