Текст книги "Битва при Молодях (СИ)"

Автор книги: Сергей Воронин

Соавторы: Даниил Калинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Сергий говорил настолько основательно и уверенно – что я ждал решающего штурма с минуты на минуту! Но прошло уже больше половины светового дня, уже и солнце клониться к закату – однако, за исключением нескольких вялых перестрелок, ничего интересного покуда не случилось… Видно, не спешит хан осознать собственное «бедственное» положение – и пойти на крайние меры.

Впрочем, среди небольших татарских отрядов в одну-две сотни всадников, периодически «наскакивающих» на табор и провоцирующих стрельцов на перестрелку (тактика, кстати, рабочая – ведь по малым группам никто из пушек и гаковниц палить не будет!) выделяется группа крымчаков в отличной броне. У этих басурман даже кони облачены в специальный пластинчатый доспех! Не говоря уже о самих кавалеристах в арабского типа остроконечных шлемах и юшманах… И шкурах барсов (или каких других хищных кошек), что прикрывает конский круп у крымских «батыров» – коих наберется всего-то с полсотни.

Но по всей видимости, очень знатные типы… Интересно – это также провокация? Очередная попытка спровоцировать наших на вылазку? Очень даже может быть – ведь янычары все также дежурят за Рожайкой. И подле реки по-прежнему держатся крупные силы татарских всадников… Но между тем, отряд знатных татар движется по широкой дуге вдоль стен гуляй-города, постепенно приближаясь к левой оконечности «табора». Выискивают бреши в обороне? А ведь те действительно есть: с тыла стена «вагенбурга» имеет огромную прореху в несколько сотен шагов – возов с турами просто не хватило оцепить все войско… Да и срубы колодцев татары могут рассмотреть!

А также поросшую кустарником и невысоким подлеском лощину, размытую талыми водами – и спускающуюся от холма к Рожайке. Если вдуматься, довольно удобный путь зайти к нам в тыл…

– Давай!

До меня вдруг донесся чей-то отчаянный крик – что оказался командой для казаков. Последние вдруг сноровисто раздвинули несколько возов на значительном от нас удалении – и в получившуюся брешь на вылазку рванул небольшой отряд детей боярских в пару сотен всадников…

Неожиданно шустро атаковавших группу знатных степняков, не сумевших быстро ретироваться! Ведь на левой оконечности гуляй-город от стены туров до воды всего-то несколько десятков шагов… А у татар лошади несли не только закованных в брони всадников – но и собственные «бронежилеты»!

– Из гаковниц – бей!!!

На помощь батырам ринулись было отряды легких степняцких лучников – но Сергий среагировал мгновенно, приказав открыть огонь из затинных пищалей… Те захлопали спустя всего пару секунд – пусть и вразнобой, но зато гулко и часто! А когда легкая дымка их выстрелов подрассеялась, я успел увидеть лишь наших ратников, возвращающихся в гуляй-город.

И это все⁈ Я рассчитывал, что стычка с крымскими «катафрактами» будет как-то ярче и эффектнее! Впрочем, никого из «батыров» в поле не видать – только кони в богатой броне, но уже без седоков… Быстро, однако, наши сработали. Хотя ведь иные крымчаки не успели на помощь своим из-за огня затинных пищалей.

– Пленили…

– Кого?

Сергий легким кивком головы показал на ратников поместной конницы, за спинами которых уже сдвигают возы «табора»:

– Да кого-то важного, не иначе. С такой-то богатой свитой! Но совсем безтолковый… Или чересчур наглый – если рискнул так близко подобраться к гуляй-городу лишь с собственными рындами. Обожди, скоро узнаем, кого наши молодцы сцапали…

И словно услышав слова Гольтяева, будто в ответ ему раздался вдруг чей-то радостный, пронзительный крик:

– Дивей-мурзу пленили! Иван Алалыкин взял Дивей-мурзу!!!

Глава 20

«…насколько исполняешь свой долг, настолько и к отечеству соблюдаешь благорасположение, и в смертном деле приобретаешь бессмертную славу».

Святитель Григорий Богослов.

Сын боярский Василий Плещеев гнал вперед выводного коня, оставив Ветерка на последнем почтовом «яме». Не хотелось бы, чтобы верный друг стал татарской добычей… Сума с воеводиной грамотой била по боку, как только свежий скакун перепрыгивал через промоину или иную яму – а трава под копытами сливалась в единый малахитовый ковер! Даже ветер засвистел в ушах гонца от быстрой скачки… Но почерствевшая от горя душа его спущенной с тетивы стрелой рвалась вперед куда быстрее резвого коня.

– Гони! Быстрее!

Не жалея лошади, Василий упрямо гнал ее вперед; внутреннюю чутье его подсказывало, что скоро – уже очень скоро все кончится… И на смену боли, выжигающей душу изнутри, наконец-то придет покой.

Уже очень скоро…

– Браты! Вы все уже и сами ведаете – татарские разъезды объявились у Пахры. Сколько им верст до Москвы осталось? Всего ничего… И не сегодня, так завтра объявятся поганые подле стен наших, ежели воевода Воротынский не отобьется от крымчаков.

Дети боярские, собравшиеся у белокаменной стены Китай-города, угрюмо внимали воеводе московскому Юрию Токмакову – статному и рослому мужу с седоватой уже бородой, бывшему воеводе Пскова. Два года назад Юрий Иванович рискнул своей головой, спасая горожан от государевых опричников, после Новгорода подступивших к Пскову – и на коленях встретил царя, пришедшего вершить свой грозный суд… Встретил с мольбой пощадить ни в чем не повинных жителей града.

Татар Девлет-Гирея, впрочем, воевода готовился встречать не мольбой и просьбами, но огнем! Вот только «огня» в Москве теперь было откровенно мало… Пушкарский государев наряд был передан князю Воротынскому, двинувшемуся с Большим полком к Серпухову; с ним же стольный град покинули и стрелецкие приказы. Лучшие же государевы люди отправились с Иоанном Васильевичем под Новгород, где государь ждал возможного нападения шведов (или литовцев) на случай, если те сговорились с татарами о совместном ударе…

Впрочем, людей тех было не столь и много – а Токмаков ныне собрал в Москве всех, кто мог держать оружие в руках. Окрестных детей боярских и дворянские отряды – включая и стариков, и откровенных юнцов, способных все же поднять саблю… Также воевода бросил клич по монастырям – призывая под руку свою монахов, знакомых с ратным искусством и бывших некогда ратниками. Вскрыли и арсеналы – с коих выгребли все остатки оружия и брони, чтобы раздать людям, готовым драться на стенах Москвы.

А на оружейном дворе все эти дни не смолкал звон молотов и не стихал жар в плавильных печах…

Но, собрав пусть даже и три тысячи ратных (или просто оружных) людей, Юрий Иванович не рассчитывал отстоять Москвы от несметной татарской рати. Воевода доподлинно знал, что крымчаки прорвали оборону Берега – и справедливо догадался, что разворот степняков от Пахры обратно на юг имеет под собой вескую причину… Такой причиной могла быть лишь большая битва Девлет-Гирея с князем Воротынским – однако исход ее во многом предрешен. Воротынский – воевода опытный, «крымскую украйну» Московского царства знает лучше многих. Как и главного своего врага… А значит, примет схватку на хорошей позиции, прикрывшись гуляй-городом – и жерлами многочисленных пушек.

Вот только… Вот только хватит ли воеводе Большого полка запасов провизии и пороха на сколько-нибудь долгий срок⁈

Этот вопрос мучил Юрия Ивановича даже во сне – и теперь, донельзя обеспокоенный предчувствием грядущей катастрофы, он говорил с детьми боярскими прямо, без утаек:

– Помните, братья, чем обернулся прошлогодний набег? Горела Москва, горел стольный град наш – и в пожаре сгинули тысячи москвичей… Включая и деток малых, и жен, и родителей наших.

При этих словах щека стоявшего в задних рядах Василия Плещеева непроизвольно дернулась – и он начал понемногу протискиваться вперед…

– Так вот, браты… Ежели не помочь воеводе Воротынскому – тогда и стольного града нам не удержать.

– Но чем помочь мы сможем, воевода? У нас половину людей в седло не посадить – или слишком молоды, или уже чересчур стары… А оставшейся горсткой воев – разве сумеем сдюжить с татарами⁈ Побьют нас – и тогда поганые возьмут город без всякого труда! Но ведь о прошлом годе мурзы не взяли Кремля и Китай-города – так и сейчас поганые за стены каменные не пройдут!

– Верно Елисей! Дело говоришь!

– Мы жен и деток наших за стенами спрячем! В тесноте, да не в обиде!

– Отобьемся!

Воеводе отвечали дворяне, лишь недавно к Москве переселенные –и страшного прошлогоднего пожара не видевшие… А ведь тогда камень самих стен лопался от жара – а пытавшиеся улететь птицы падали замертво.

Прямо в огонь…

Потому воевода лишь хмуро покачал головой:

– Нет, браты. Не отобьемся… Но и ваша правда в том, что даже тысячей всадников татарам мы много не навредим. Посему… Посему мне нужен лишь один охотник – тот, кто вызовется выполнить мой наказ! Но сей муж должен знать, что обратного пути уже не будет – и суждено сему охотнику сложить голову… За правое дело.

Как же отчаянно забилось тогда сердце у Василия Плещеева! Едва прозвучали последние слова воеводы, как стремглав рванулся он вперед, распихивая впереди стоящих – один муж даже упал наземь, ругаясь и обещая проучить наглеца… Но сын боярский его не слышал, отчаянно завопив:

– Я! Я пойду!!!

Стоящие рядом расступились – а взгляды многих (включая и воеводы) скрестились на молодом парне, выглядящем лет так на двадцать старше своего возраста. Седой как лунь, с обезображенным ожогом лицом – год назад он потерял не только семью, но и три пальца на правой руке… Когда не помня себя разгребал горящие бревна там, где раньше стоял его дом. В те страшные мгновения Василию казалось, что его малолетний сын Дмитрий все еще зовет отца из-под завала.

Что он все еще жив – и так надеется на помощь отца…

Но когда Василий добрался до жены и ребенка – то увидел лишь обугленные страшным жаром тела, сплетенные в последние объятья. Елена до последнего прижимала к себе их чадо, надеясь защитить от огня собственным телом… С пожарища сын боярский вернулся уже совершенно седым.

Да, Василий Плещеев давно искал смерти – но в поход на татар отчаявшегося калеку не взяли. Зато на защиту столицы гребли уже всех подряд! Тем более, что сын боярский за последний год худо-бедно наловчился владеть сабелькой и левой рукой… Удержать же оперенный наконечник стрелы ему удавалось и уцелевшими пальцами правой.

– Подойди ко мне.

Юрий Иванович негромко подозвал к себе охотника, первым вызвавшегося пойти на верную смерть. Воевода стал медленно спускаться с помоста, держа взглядом обезображенное лицо молодого еще парня – при это пытался понять, не безумен ли охотник? Можно ли доверить ему столь важное дело?

– Подойди еще ближе, ратник… Точно ли ты слышал меня? Понял ли, что верно придется тебе пожертвовать собственным животом?

Василий поспешил склонить голову:

– Точно слышал тебя, воевода.

Юрий Иванович словно бы недовольно дернул головой – после чего строго, даже с вызовом вопросил:

– Так почему же не боишься ты смерти?

Но сын боярский в ответ только усмехнулся:

– Но как же может бояться смерти тот, кто уже давно мертв?

Воевода невольно отшатнулся назад. Столько было внутренней тоски и боли – и черного, неподъемного горя в словах Плещеева… Произнесенных при этом совершенно естественно – и даже буднично. Оба они немного помолчали – каждый думая о своем. Наконец, Юрий Иванович заговорил, тщательно подбирая слова:

– Награда за такое дело обещана немалая… Но есть ли у тебя еще кто, о ком мы можем позаботиться – и кому еще можно ее передать?

Охотник лишь отрицательно мотнул головой – но, подумав, впрочем, быстро поправился:

– Ежели только отцу Николаю из Владимиро-Сергеевского храма – он по справедливости сироткам раздаст… И пусть и впредь молиться батюшка за упокой души рабы Божьей Елены – и младенца Дмитрия. И прочих – он знает, о ком…

Заметив на лице воеводы тень замешательства и сомнения, Плещеев также быстро добавил:

– Удержал меня батюшка, когда я хотел на себя руки наложить. Убедил, что самоубийце никак не встретиться в Царствие Божьем с невинно убиенными, принявшими такие муки… А о сиротках он итак заботится, не покладая рук.

– Ну, значит решено, братец… Так и поступим. А догадываешься ли, что нужно будет сделать?

Немного подумав, Василий осторожно предположил:

– Ежели в одиночку поеду – стало быть, гонец. А если в один конец моя дорога… Стало быть, гонца должны перехватить?

Воевода согласно кивнул:

– Верно все разумеешь, братец… Когда Девлет-Гирей осаждал Тулу, Рязань, когда бился с Басмановым у Судьбищ – то каждый раз хана заставляла отступить лишь весть о том, что царь идет нашим на выручку. Стало быть… Стало быть, мы приготовим подметную грамоту от имени царя, обращенную к Воротынскому – и напишем в ней, что Иоанн Васильевич уже подходит на помощь к князю.

– Но грамота должна попасть в руки татарам…

– Верно. И тут у тебя два пути… Первый – сгинуть в бою. Путь более легкий и простой… Ведь с мертвого уже не спросить – а грамота есть грамота, печать царскую мы поставим. Вот только… Только выглядеть все должно естественно – увидел гонец татарский дозор, пытался бежать, да не смог. А там и последний бой принял…

– Понял тебя, воевода. Тогда, выходит, мой второй путь…

– А это, братец…

Воевода огорченно цокнул языком – но после выложил все без утайки:

– Сей путь тебе предстоит, ежели татары изловчаться тебя живьем взять. Тогда пытать тебя будут – страшно пытать! И каленым железом, и лошадьми рвать, и по живому резать… Сдюжишь ли, коли доведется принимать такие муки⁈

Юрий Иванович вперил в гонца строгий, требовательный взгляд умных серых глаз – на что последний, однако, лишь невозмутимо пожал плечами:

– Мое тело каждую ночь горит огнем – когда снится мне, что я вновь разгребаю завал из бревен горящих над телами родных… И по сердце моему как по живому режет, когда утром я вспоминаю, что кошмар сей всамомделишный. И что более я никогда уже не коснусь своей жены, и никогда уже не услышу смеха своего сына… Полно тебе, воевода, стращать. Для меня честная смерть есть избавление от мук!

После чего сын боярский вдруг густо покраснел второй половиной своего лица – и уже куда тише добавил:

– Да искупление за грехи…

Василий Плещеев не стал добавлять, что был опричником на службе царской – и участвовал в походе на Новгород. Где люди государевы в какой-то миг просто озверели от безнаказанности чинимого ими насилия… И что отец Николай по его просьбе читает молитвы за упокой и тех русских людях, кто сгинул от руки Плещеева.

Чьи имена он смог вспомнить…

А еще батюшка через верных людей помогает и новгородским сироткам – так и что награда будет весьма кстати.

Не стал также говорить Василий и о том, что был он ратником в полку опричного воеводы Волынского, разбитого внезапным ударом татар. И что бежал он тогда со всех ног, отчаянно надеясь спасти свою жизнь… Да убегая, сделал слишком большой крюк – вот и не поспел в Москву, когда начался пожар.

Жизнь-то свою он спас. А вот семью…

Теперь же каждый Божий день бывший опричник и душегуб на коленях кается за совершенные им беззакония и злодеяния. По многу часов кается, не чувствуя уже боли в онемевших ногах… И каждый день всем своим сердцем он горько сожалел, что не нашел в себе мужества сгинуть в неравной сече с крымчаками!

Но вот, как кажется, Василий вымолил свой шанс на искупление – и ныне летел вперед, подгоняемый воспоминаниями. Воспоминаниями последних дней – и событий порой куда более далеких, и страшных… Их хотелось бы предать забвению. Но Плещеев упрямо держал все в памяти, напоминая себе о случившемся – и о совершенном.

Он не боялся смерти… Нисколько. Но втайне очень страшился, что каты ханские все же сумеют развязать ему язык…

Татарский разъезд впереди показался внезапно. Десять всадников – быстро рванувших наперерез Плещееву. И сын боярский выдохнул с видимым облегчением – вот и крымчаки!

Впрочем, вслед за облегчением вдруг накатила злая, беспробудная ярость! Василий увидел врага, отнявшего его семью – и почуял вдруг острое желание схватиться с татарами, и рубиться с ворогом, покуда есть силы! Одного, двух… Сколько-то он заберет!

Поквитается за Еленку-то и Димитрия!

Пальцы левой руки уже стиснули рукоять сабли – но перед самым носом гонца вдруг пролетела птица. Обычная пташка небесная, причем мелкая – синица там, или воробей… Не разобрать. Но было это столь внезапно и неожиданно, что Василий отвлекся – и немного одумался…

И тотчас горькое раскаяние заполонило его душу – это ж надо! Чуть ли не запорол все дело! Ведь разве поверили бы татары грамоте гонца, бросившегося в одиночку на десятерых⁈ И разве доверил бы царь такую важную весть безумцу, рискующему собой в первой же стычке с погаными⁈

Ведь дело уже не только в собственной жене и в родном сыне… И даже не в мести за них – ибо пролитая Василием кровь поганых родным уже никак не поможет… Да и вряд ли порадует их в чертогах горних! Но вот ежели татары не отступятся и не уйдут в Крым, испугавшись царской рати – то опасность грозит уже всей Руси. И тогда в огне пожаров сгинут многие сотни, а то и тысячи жен и малых детей…

Коих также страстно любят их мужья и отцы – и будут также отчаянно оплакивать!

На самом деле мгновение замешательства гонца было недолгим. И когда татары заметили одинокого всадника, и поскакали в его сторону, Василий уже развернул коня… Горячо благодаря Господа за то, что удержал от дурости – послав ту мелкую пташку!

Не зря Василий каялся весь последний год за грехи свои… За злодеяния, совершенные в Новгороде – и трусость, проявленную в бою. Повернулся к Богу сын боярский, открыл сердце – и Господь он него уже не отступил…

– Гони, гони родимый! Немного хоть оторваться!

Но выводной конь, уже весь взмыленный от усталости, теперь скакал с явным трудом – и татары настигали их стремительно, неотвратимо… Слава Богу, что встретились с погаными на открытой местности, в поле! Сворачивать особо некуда – и прятаться негде… Ведь было бы странно, если бы спасающийся бегством гонец миновал бы хорошее укрытие, где удалось бы ему схорониться – иль оторваться от погони!

Нет, теперь только прямой путь, только вперед…

И все же в последние мгновения скачки душу Василия обожгло сожаление. Зеленая трава под копытами коня, теплый – и пряный от запаха луговых трав да цветов воздух, коим так сладко дышать… Ласкающие прикосновения солнца – и птичий крик в высоте! Нешто ничего этого больше не будет? Нешто Василию уже не увидеть мира Божьего⁈

Но стоило Плещееву лишь на краткий миг воскресить в памяти пожарище на месте отчего дома, как мгновение слабости миновало…

Рядом вдруг прожужжала татарская стрела, вонзившаяся в землю у задних копыт коня – и сын боярский удивленно оглянулся: неужели так быстро догнали⁈ Действительно, шагов пятьдесят осталось – не больше… Однако, после первого же срезня сзади послышался чей-то злобный, начальственный окрик – и скачущие впереди татары нехотя спрятали луки, взявшись за арканы.

– Ну, это вы, братцы, зря…

Плещеев сноровисто развернулся в седле, выхватив собственный лук из саадака – и тут же потянул стрелу уцелевшими пальцами правой. Он готовился к этому часу – давно готовился! А «татарскому выстрелу» Плещеева обучили еще юнцом… Отец его и учил.

Так что в следующий же миг первая стрела гонца сорвалась с тетивы, устремившись назад…

Мимо! Плещеев недовольно поджал губы, рванув из колчана вторую, резво натянул тетиву – звонко звякнувшую мгновением спустя… Но и эта стрела наверняка бы прошла мимо. Однако татарин, в коего целился Василий, отчаянным рывком шарахнулся в сторону, спасая себя! И срезень сына боярского полоснул точно по горлу крымчака…

– Знай наших, басурмане… А-а-а-а!!!

Уставший конь оступился – и гонец полетел наземь вместе с загнанным скакуном… С плеча сорвало суму с подметной грамотой – да и самого Василия крепко шарахнуло о землю. С трудом, он все же смог подняться на ноги – да вовремя! Взвился аркан, захлестнув шею гонца – но стоило веревке натянуться, как сын боярский перехватил ее отчаянным ударом сабли.

– Алга-а-а-а!

На Василия тотчас налетел еще один всадник – с высоко задранным над головой клинком. Впрочем, он лишь пугал его – надеясь сбить гонца с ног, протаранив конской грудью. Ибо татарин выполнял наказ старшого, приказавшего взять уруса живьем… Однако Плещеев умело рванулся в сторону, уйдя из-под конских копыт – и тут же ткнул широкой елманью в спину крымчака, для верность перехватив клинок обеими руками!

Укол наточенного с двух сторон сабельного острия вышел знатным. Он просадил и стеганный кафтан татарина, и плоть степняка, вонзившись в почку…

Но в тот же миг свет померк в глазах Василия. Булава татарского десятника рухнула со спины, угодив по затылку – сбив шелом с головы гонца и отправив самого Плещеева в небытие… Проснулся же он от дикой, жгущей боли – и отчаянно заревел:

– А-а-а-а-а!!!

…Девлет-Гирей лично пришел взглянуть на то, как допрашивают гонца урусов. До того страшными для хана были слова, изложенные в царской грамоте к воеводе Воротынскому!

Неужто опять Иоанн украдет у него победу – явившись на поле боя с многочисленной ратью⁈ Но ведь откуда ей взяться – после стольких-то лет войны в Ливонии… И прошлогоднего пожара, уничтожившего Москву⁈

Впрочем, войско урусов в тот день в огне же не погибло…

– Врешь, пес! Врешь! Говори правду!!!

Очередной раз огненный прут коснулся итак уже обожженного тела, остро и тяжело запахло жженой плотью… А гонец урусов страшно, протяжно завопил:

– А-а-а-а-а!

– Остановись! Ты замучаешь его до смерти…

Хан подался вперед – и палач с нижайшим поклоном подался в сторону. Одновременно же с ним и толмач изящно и подобострастно склонился перед своим повелителем:

– Переведи ему… Пусть ничего не боится – и расскажет правду. Действительно ли Иоанн идет с Новгорода? Каково его войско? Сколько дней царю потребуется, чтобы добраться ему до нас? И пусть ничего не боится – я милостиво приму слова храброго батыра… И награжу его за правду сверх всякой меры! Принесите холодного щербета и кумыс – и обещайте ему знатную службу в моем войске.

Девлет-Гирей умел играть милостивого и мудрого правителя тогда, когда это было выгодно – и надеялся, что ласковый и доброжелательный тон его действительно успокоит уруса… Но последний, выслушав перевод толмача, лишь криво усмехнулся:

– Отвечу… Я отвечу тебе всю правду, хан! Царь был уже в Москве, когда я покинул стольный град… И было у него десять тысяч детей боярских, три тысячи литовской шляхты, переметнувшейся на сторону государя… Также тысяча немецких всадников в черной броне – и две тысячи наемников, обученных огненному бою! А сверх того – пушкари с нарядом ливонских пищалей… Да три тысячи ратников собрал в царское войско воевода Юрий Токмаков! И выступили они аккурат за мной…

После чего гонец вдруг словно сошел с ума: он яростно и протяжно завизжал – заставив хана невольно отпрянуть назад:

– Так что сдохните! Все вы сдохните! Ироды, нехристи! Басурмане поганые… И ты сдохнешь, пес турецкий! Думал, не узнаю тебя, хан⁈ Сдохнешь ты! И на воротах московских подвесят тебя за ребро – да на крюк! И будет плевать в тебя каждый, кто пройдет мимо!

Конечно, толмач не рискнул бы перевести подобные слова Девлет-Гирею – ему ведь и собственная голова на плечах не жмет! Но хан понял общий смысл и без перевода – а гонец, словно в подтверждение своих слов, исхитрился плюнуть окровавленной слюной прямо в лицо татарского владыки!

И конечно, такого позора стерпеть было уже нельзя:

– Отрубить урусу голову!

– Слушаюсь, господи! Сейчас, сейчас…

Палач бросился к лежащему чуть в стороне клинку – а Василий, уже едва державшийся от боли, облегченно прикрыл глаза.

– Господи, прими покаяние мое… В руце твои, Господи, Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой…

Уже свистнула остро наточенная сталь, рассекая воздух – но и с губ Василия успели сорваться последние слова заученной молитвы… А перед внутренним взором его вдруг предстал отчий дом – и залитая солнечным светом горница, и семья, собравшаяся за столом, некогда собранным руками отца: и тятя, и мама… И Еленка с Димитрием – улыбающиеся, и зовущие его к себе, испить холодного хлебного кваса.

И уже на границе жизни и смерти Василий вновь услышал радостный, счастливый смех сына – тянущего к нему свои маленькие, пухленькие ручки… Также, как и прежде – когда Димка просился на руки к отцу.

Тяжело упала на землю голова уруса – а бледный от напряжения и унижения хан одними губами зашептал:

– Нет, не отступлюсь! Не брошу Дивей-мурзы! Если это и правда, и Иоанн идет сюда с двадцатью тысячами нукеров… Я все равно смогу разбить врагов по очереди! У меня же еще есть один день, чтобы покончить с Воротынским… Царь не сможет идти также быстро, как скакал гонец – значит точно есть еще один день! А затем я заманю Иоанна в засаду – и уничтожу его вместе со всем его войском… Уничтожу!

Девлет-Гирей злобно скривился – не ведая, что плевок Плещеева так и остался на его щеке, не до конца стертый. Но ни толмач, ни палач не посмели сказать хану об этом…