Текст книги "Кавалер Золотой Звезды"
Автор книги: Семен Бабаевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 37 страниц)
– Итак, Сергей Тимофеевич, – заговорил он, неслышно расхаживая по кабинету, – хорошо, что ты сам пришел, зараз мы решим все бытовые вопросы. Говори, что тебе выписать из кладовой?
– Решительно ничего не надо, – поспешно ответил Сергей.
– Брось, брось скромничать. Скромность – штука хорошая, она украшает героя, а все ж таки и герой кушать хочет… Правильно я понимаю?
– Об этом, прошу тебя, не беспокойся…
– А ежели я хочу беспокоиться? – Артамашов подсел к Сергею: – Поросенка возьмешь? Или лучше барана?.. Да ты чего краснеешь, как невеста. Говори! Не бойся, мы не обеднеем…
– Алексей Степанович, – заговорил Сергей, – неужели ты для всех так щедр?
– А что? – Артамашов встал;– Не щедр, а если надо человеку помочь, помогаю. Чего ж скряжничать? Рука дающего – не оскудеет… Знаешь ты об этом? Я не Рагулин! – Он улыбнулся и пояснил: – Есть у нас такой скупой рыцарь, не человек, а жила…
– А мне кажется, что Рагулин-то и есть настоящий бережливый хозяин, – сказал Сергей вставая. – Вчера я был у него…
– У Рагулина?! – удивился Артамашов. – И ты молчишь? Да расскажи, как он тебя встретил?
– Как? Обыкновенно, – сухо ответил Сергей.
– Наверно, плакал, жаловался, как ему, бедняге, трудно, как он без собрания и шагу ступнуть не может… А врет и дурачком прикидывается. Ой, скряга! Да у него и секретарь парторганизации такой жадюга! Отобрали у колхозников землю – и гордятся! А что в том плохого, что колхозники имеют свои посевы? Я тоже член партии, а ничего в этом плохого не вижу. Разве у нас земли мало? Земли хватает, даже служащим в аренду сдаем… Пускай себе обрабатывают, все государству польза… Скажем, стихийное бедствие, засуха, неурожай, а я за своих колхозников спокоен, без хлеба они не будут. В колхозе не уродит – у них уродит, – вот тебе и выход из положения. А если буденновцев постигнет неурожай, то Рагулину трудно придется…
– Странные у тебя, Алексей Степанович, мысли, – перебил его Сергей. – Для того и колхозы строили, чтобы не надеяться на «авось», а постоянно иметь урожаи.
– Эх, Сергей Тимофеевич, боевая ты наша гордость, – сказал Артамашов и сокрушенно покачал головой. – Вижу, воевал ты здорово, а в мирных делах ни черта не смыслишь… не обижайся, это я по-свойски. – Артамашов рассмеялся, обнял Сергея за плечи. – А валушка я тебе выпишу… От себя. Все! Договорились.
– А я прошу этого не делать, – решительно заявил Сергей. – И вообще я не нуждаюсь ни в чьих подачках… Ты бы постыдился об этом говорить!
– Ради бога, Сергей Тимофеевич. Зачем же обида? Пожалуйста, но я хотел как лучше… От себя!
Сергей ничего не сказал, только широкие ленточки его бровей сердито сдвинулись… Артамашов хотел перевести разговор на другую тему, рассказывал о рыбной ловле, но Сергей был безучастен к этому разговору. Расстались они сухо. «Да, этот в одну упряжку с Рагулиным не годится, – думал Сергей, направляясь домой. – Надо поговорить в районе, а то, чего доброго, размотает колхозное хозяйство…»
Глава V
Все эти дни Тимофей Ильич намеревался поговорить с сыном по душам, но никак не мог решиться. Еще не улеглась обида за ссору с Рубцовым-Емницким, и старик молчал. Вот и в тот вечер, когда Сергей вернулся из колхоза имени Ворошилова, Тимофей Ильич не проронил ни слова и сразу после ужина лег в постель. Спал плохо, ворочался, вставал курить… На заре разбудил Анфису и послал ее на огород вместо Ниловны. С Анфисой ушел и Семен.
Сергея не будили. Он проснулся поздно, открыл глаза и увидел мать: она склонилась к нему, и лучи солнца, пробиваясь сквозь листья, яркими бликами ложились на ее лицо, грудь, плечи.
– Вставай, Сережа, батько ждет… Через это и на работу не пошел.
После завтрака Ниловна занялась стиркой, ушла на реку, а Тимофей Ильич позвал Сергея в горницу, усадил рядом с собой на лавку, молча закурил и так же молча передал кисет сыну. Потом сказал:
– Треба, сынок, побалакать нам на открытую… Кажи, какие у тебя думки: чи будешь жить с батьком да с матерью, чи улетишь куда?
– Наверно улечу.
– Когда собираешься расправлять крылья?
– Правду вам, батя, сказать, я еще и сам не знаю, где буду жить и что делать. Ехал домой и думал: поживу, отдохну, а потом поеду учиться… А эти дни ходил по станице, осматривал. Был в «Буденном», в «Ворошилове»… Признаюсь вам, не понравились мне порядки в вашем колхозе. Да и в станице нет хозяина. Хочется помочь, чувствую, что обязан… ведь я же здесь не чужой.
Тимофей Ильич поглаживал усы и посматривал на сына.
– А кому ты намерен помогать?
– Да хоть бы и Артамашову.
Старик безнадежно махнул рукой.
– Эх, горе это наше, а не Артамашов… Самочинствует и никому не подчиняется. Обзавелся дружками да знакомыми – все пасутся в кладовой. Через это хозяйство довел до упаду, транжирует направо и налево… Директору МТС корову дойную выписал – прямо с фермы увели. Тому кабанчика, тому телушку, тому мешок муки – кругом одна убыль. А кому пожалуешься? Прокурор – друг и приятель. Федор Лукич Артамашовым не нарадуется. «Вот, говорит, настоящий казак». А этот казак нарядится в галифе и раскатывает, как князь, на тачанке… Да что там говорить! Бесхозяйственный человек. У меня на огороде вторую неделю водокачка не работает, помидоры сохнут, капустную рассаду высадить не можем, а нашему казаку и горя мало… А что делается в поле? Бурьян выбился в колено, посевы заросли. Беда, загадили землю!
– Зачем такого избирали?
– Да что ж мы ему в зубы смотрели? Прислали из района, приехал с ним и Хохлаков. «Вот вам, говорит, новый председатель». Поглядели – на вид ничего. Бравый. Стал Хохлаков расхваливать… Избрали, а вышло – на свою голову.
– Об Артамашове у меня еще будет разговор, – сказал Сергей. – Но ведь не в нем одном дело. Станицу, батя, надо обновлять. Что-то она заплошала за годы войны. Почему нет ни кино, ни Дома культуры, ни радио, ни библиотеки, а уж об электричестве я и не говорю? Вот и родилась у меня такая мысль: надо составить пятилетний план Усть-Невинской, да запрячь в одну упряжку и Рагулина, и Байкову, и Артамашова. Что вы, батя, на это скажете?
Старик усмехнулся.
– Что скажу? Не берись…
– Почему?
– Трудно… Плохая будет упряжка. Стефан Петрович – это человек рассудительный, с ним бы можно… Дарья – баба работящая, хоть и спотыкается. А Артамашова ни до каких планов нельзя допускать и близко – все раздаст и промотает… Лучше послушай моего совета…
– Нет батя, тут вы не правы, – перебил Сергей. – Тетя Даша – неплохой руководитель, а Артамашова можно заставить… Важно, чтобы было за что бороться.
– А ты все ж таки послушай батька, – настаивал на своем Тимофей Ильич. – Ты не солнце, всех обогреть не сумеешь, а беспокойства будет много… Лучше брось эти думки да иди к Льву Ильичу. Человек тебе добра желает. Служба спокойная и, считай, дома.
Слушая увещания Тимофея Ильича, Сергей почувствовал такую тупую боль в груди от обиды на отца, что он резко встал, надел фуражку и отошел к двери. Хотел крикнуть: «Вот уж этому никогда не бывать!» – и уйти, но сдержался. Стало жалко отца, не хотелось ссориться со стариком. Снова сел и сказал:
– Знаете что, батя, об этом я сейчас ничего вам не скажу… Надо мне осмотреться, подумать…
– И то правильно, – согласился отец. – Осмотрись, подумай. Лев Ильич подождет.
– А теперь мне надо идти к Савве Остроухову. Вчера его не застал, а повидаться нам нужно.
Сергей посмотрел на часы и вышел из хаты.
Возле станичного совета стоял газик. Тент на нем был снят, за рулем сидел белоголовый парень. Такую белую чуприну Сергей видел в день приезда в своем дворе. «Наверно, Хохлаков приехал», – подумал он. Подошел к машине и, желая удостовериться, спросил:
– Чей газик?
– А по мне видно – чей, – ответил парень. – Такого белоголового шофера во всем крае не найдешь. Федор Лукич даже обижается на меня. «Невозможно, говорит, Ванюша, через твою голову появляться внезапно. Белеешь, как лебедь, а станичники издали увидят и кричат: «Посмотрите, к нам Федор Лукич едет!» А ты еще спрашиваешь!
Сергей рассмеялся и пошел в дом. Передняя комната с высокими раскрытыми настежь окнами была такой величины, что по ней впору гулять на коне. Вдоль стен стояли массивные, из дуба, скамейки с высокими спинками, до блеска вытертыми шубами и кофтами. Темно-серый, тоже из дуба, шкаф стоял не в углу, как обычно, а посреди комнаты: рядом с ним – стол, а за столом сидел широкоплечий мужчина с густой рыжей бородой. Был он похож на бугаятника из фермы – силач, которому ничего не стоит успокоить любого разгулявшегося быка… «Да ведь это же дядько Игнат», – подумал Сергей. Они поздоровались. Игнат многозначительно посмотрел на дверь с надписью: «Предстансовета С. Н. Остроухов» и сказал:
– Тише… Там Федор Лукич торзучит нашего Савву. Беда!
– За что же он его торзучит? – спросил Сергей, нарочно повторив местное словечко, которое означало: тому, о ком оно сказано, не легко.
Игнат еще раз посмотрел на дверь и прислушался.
– Ты нашего Савву знаешь, твой же одногодок. По молодости горячится, рвется вскачь, а горячиться, как я понимаю, не следует… Сказать по правде, за что Савву ругать? Хочет он, чтобы в станице была культурность и там разное строительство, – Игнат придвинул лежавшие на столе счеты и стал, для пущей убедительности, откладывать косточки. – Чи там скотные базы с окнами и на деревянных полах, чтобы коровы могли оправляться в такой чистый ярочек и пить воду из алюминиевой чашки, – это раз… Чи там электричество, чтобы в станице и ночью было, как днем, и чтобы при том освещении люди не спотыкались, идучи по улицам, – это два… Чи там раскинуты сады по всему степу – картина такая, как на выставке… А только, видать, тому не сбыться…
– Почему не сбыться?
– Район не велит… Нарушение.
В это время из-за дверей послышался голос Федора Лукича:
– Савва, ты к небу не взлетай, не взлетай, а держись за землю, как Антей. Понятно? А то день в день планируешь, а уборку спланировать не можешь. Сколько у тебя запланировано тягла в разрезе трех колхозов?
– Я говорю о будущем станицы, а вы меня тычете носом в тягло, – раздраженно возражал Савва. – Я не знаю, как жил Антей, а я не могу жить одним днем, понимаете, не могу!
– Эх, Савва, Савва, – горестно заговорил Федор Лукич, – славный ты казак, но когда же ты постареешь и ума наберешься! Нам не теория твоя нужна, а подготовка к уборке и хлебосдаче. Понятно? А ты мне толкуешь о будущем…
– Беда, – проговорил Игнат. – Пойди помири их, а то еще подерутся…
Сергей постучал в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошел в кабинет. Федор Лукич стоял у окна, в том же защитного цвета костюме, на боку висела полевая сумка из добротной кожи, с газырями для карандашей и с гнездом для компаса. Теперь Сергей мог рассмотреть его лицо. Было оно добродушное, не в меру мясистое, с крупным носом; губы толстые, как бы припухшие, особенно верхняя, на которой сидела родинка с пучочком волос, похожая на муху… Не хватало размашистых усов какого-нибудь буро-свинцового цвета, – казалось даже странным, почему Федор Лукич не украсил свое лицо такой важной деталью.
Савва Остроухов сидел за столом, на котором лежало расколотое стекло, а под ним пожелтевшие циркуляры с печатями и штампами. Увидев Сергея, он торопливо вышел из-за стола и протянул руку. Его молодое, рассерженное лицо вдруг стало веселым, точно с него мгновенно сняли маску. Улыбаясь и блестя удивительно белыми зубами, Савва начал объяснять, почему не мог прийти встречать друга: задержался в степи.
Сергей не видел Савву почти пять лет, и за это время его друг так изменился, что трудно было узнать: плечи раздались, черты лица стали суровее; большие серые глаза смотрели зорче и пристальнее. Только ростом был он все такой же невысокий, коренастый… Вместе они росли, ходили в школу. И когда Савва, приглашая друга поехать с ним в поле, стал расхваливать выездных лошадей, которые, как он уверял, были не лошади, а настоящие птицы, Сергей невольно вспомнил детство, школу, ночное и подумал: «А ты, Савва, все такой же хвастунишка…» А Савва уже расхваливал тачанку, звонкий говор колес которой было слышно за десять верст. Потом заговорил об озимых посевах: «Скажу тебе, что это не пшеница, а настоящее Каспийское море…» Сергей снова улыбнулся и уже хотел было сказать, что не прочь прокатиться на лошадях-птицах и посмотреть пшеничное море, как вдруг послышался знакомый скрип сапог.
– Нет-нет, – сказал Федор Лукич, – на твоих птицах Сергей Тимофеевич еще покатается! Теперь же мы поедем на обыкновенном газике. – Он обратился к Сергею: – Я специально за тобой приехал и по пути заскочил к Савве… Не думал с ним спорить, а пришлось.
– О чем у вас спор? – спросил Сергей.
– Спор? – удивился Федор Лукич. – Разве я сказал, что мы спорили? Нет, был обыкновенный разговор о текущих делах… Ну, поедем, прокачу по Кубани!
От такого приглашения Сергей не мог отказаться, Федор Лукич любезно взял его под руку (сапоги заскрипели решительно) и повел к машине.
– Савва Нестерович! – крикнул он, усаживаясь. – А ты форсируй подготовку к уборке. В понедельник заслушаем на исполкоме. – Вытер платком, величиной с полотенце, мокрый лоб, красную шею и сказал шоферу:– А ну, белая голова, возьми курс на Краснокаменскую!
Ванюша хорошо знал дорогу на Краснокаменскую. Машина юркнула в тенистый переулок, точно в лесную просеку, на головы пассажиров градом посыпались недоспелые абрикосы, сзади закружилась пыль, и вскоре Верблюд-гора осталась позади…
Сразу же за горой открывалась равнина, а вдали чернел гребень гор, до половины скрытых сизым маревом… Чудесна была низменность в ярких красках лета! Сперва взор радовала толока – зеленый кушак вдоль посевов; затем тянулись бахчи – короткие серебристые плети арбузов еще не укрыли землю; темной стеной стояла лесозащитная полоса, а за ней, к самому подножью гор, растекалась бледная зелень кукурузы. Когда машина разрезала и толоку, и бахчи, и лесозащитную полосу, и кукурузу, а Федор Лукич крикнул: «Пшеница Буденного!», перед глазами вдруг встала светло-зеленая стена, и Сергея так поразил ее вид, что он даже приподнялся… Нет, нет, – это было не море! Как же можно сравнить эту светло-зеленую, с золотистым оттенком гладь с морем? Да, это было царство колосьев, вставших над землей такой густой щетиной остюков, что по ним можно было ходить, как по натянутому парусу! И колыхались они не от ветра, а оттого, что зерна в них уже наливались молочным соком, – чем дальше от дороги, тем сильнее волновались колосья, тем величественней были их изгибы, тем ярче блестели на солнце то вздымающиеся, то спадающие волны.
– Хлеб! – значительно произнес Федор Лукич. – Да ты посмотри во все стороны! Вот этим хлебом Савва и козыряет. Но это же посев буденновцев. А что у соседей?.. На это и приходится ему указывать. А он кипятится. Самонравный, как норовистый конь. Надо признаться: мы в том сами повинны. Избаловали. Парень способный, мы с ним и нянчились, как с малым дитем. Всю войну на броне держали, жалели. Когда мы были в эвакуации за Тереком, он просился в партизаны. Тоже не пустили. Так что пороху он не нюхал, винтовку в руках не держал, а тоже лезет в герои: дескать, тыл крепил!.. Придется тебе немножко сбить со своего друга тыловую спесь. Расскажи ему, как воевал, да так расскажи, чтобы понял, сколько пролилось крови на войне.
– А в чем все-таки дело? – спросил Сергей.
– В никчемной мечтательности. – Федор Лукич даже засмеялся своим приятным смехом и потрогал пальцем родинку на губе. – И если б он мечтал о реальном, это было бы еще терпимо, а у него получаются не мечты, а чистые грезы, ей-богу! Задумал сотворить в Усть-Невинской земной рай, а кому нужна эта фантазия? И он убежден, что Усть-Невинская, как, допустим, Москва, – одна во всем свете. А таких станиц только в нашем районе десяток, а на Кубани наберется их более двухсот. Сама логика, дорогой друг, нам подсказывает: коль скоро мы вступили в новую пятилетку, то надобно все станицы вести в одном строю, чтобы они шли, как полки, – никто не смеет лезть вперед и забывать о соседе…
– Что-то все это мне непонятно, – сказал Сергей. – Если вы хотите приравнять станицы к полкам, то не забывайте, что на фронте именно те полки, которые рвались вперед, проявляли инициативу и увлекали за собой соседей, всегда были в почете, назывались гвардейскими. Да что там полки! Взять мой танковый экипаж. За что я получил звание Героя? Да за то, что в бою опередил других…
– Верю, даже охотно верю, – перебил Федор Лукич. – И полки и твой экипаж рвались вперед, наседали на врага и делали доброе дело. Но то была война! Кочубей, как известно, тоже не зевал и знал, что такое штурм, внезапность и натиск… А у нас плановое хозяйство, и тут нечего пороть горячку… А через это с Саввой беда!.. Ну, ничего, мы скоро заслушаем его на исполкоме, и весь этот пыл с него спадет.
– Вот уж это зря, – возразил Сергей. – Надо поддержать Савву. Ведь цель-то у него хорошая!
– Да ты что же, в заступники к нему приписался? – искренне удивился Федор Лукич. – Да знаешь ли ты, какая у него цель? А я знаю. Выдвинуться, показать себя…
– Не понимаю.
– Тут и понимать нечего. Ему хочется, чтобы Усть-Невинская чем-нибудь выделялась. А другие станицы? А весь район? Савва уже радуется, что у него будет электричество, а у соседей не будет… Вот оно, брат, какая штука…
– А почему бы и не порадоваться электричеству?
– Сергей Тимофеевич! Ты находишься в большой славе, честь тебе и хвала! – рассудительно заговорил Федор Лукич. – И хотя ты депутат нашего райсовета, до войны, помню, люди дружно за тебя голосовали, но времени прошло много, и ты наших мирных порядков теперь не знаешь – извини, приходится тебе и это сказать… Постой, постой, не смейся! У тебя в голове еще шумит война, ты только вчера вылез из брони, и все тебе в жизни кажется легким и простым. По себе знаю. Когда кончилась гражданская война, я тоже храбрился, как и ты, и до сих пор, веришь, не могу носить клеш, а наган, шашка так над кроватью и красуются. Привычка…
– Вот уж это пример неудачный, – спокойно возразил Сергей. – Когда мне говорят: ты – военный, ты в гражданских делах ничего не смыслишь, – мне становится просто смешно. Да ведь я всего четыре года был военным, а двадцать один – гражданским.
– Отвык, дорогой мой, – вставил Федор Лукич. – Взять такой пример. Артамашов говорил мне, что ты был у него, что-то там тебе не понравилось и ты обиделся. А почему? Да потому, что смотрел на вещи, как военный.
– Не «что-то» мне не понравилось, а бесхозяйственность и непорядок, – горячо заговорил Сергей. – Надо быть слепым, чтобы этого не видеть. Артамашов распоряжается колхозным добром, как своим собственным. Тут не обижаться надо, а идти к прокурору! И чем быстрей, тем лучше… И я пойду. И в райком и к прокурору. К вам тоже…
– Ну, вот ты уже и на меня обиделся, – примирительно заговорил Федор Лукич. – Знаю, у Артамашова есть и промахи, и ошибки в работе, но тот не ошибается, кто ничего не делает. Ну, Артамашова мы оставим, а о Савве скажу еще два слова, и поговорим о чем-нибудь другом… Да, вот тебе пример. Наш район, как тебе известно, имеет зерновой профиль, хлеб – наш козырь! А Остроухов кидается и в животноводство, и в садоводство, и в виноградарство, и собирается разводить водяную птицу, намереваясь заселить ею все острова на Кубани, и даже хочет организовать какой-то агротехникум… А где реальность? В станице думает построить театр, а на берегу реки мечтает раскинуть парк, запрудить озеро, напустить туда разной зеркальной рыбы и осветить все это электричеством. А где наши реальные возможности? Откуда можно подвести под эту мечту материальную базу? В частности, где достать строительный лес? Трудно… Мы еще не залечили военных ран, и нам еще далеко до предвоенного уровня. Тут потребуются десятилетия, а ему завтра же подавай и электрическую станцию, и сады, и всякую рыбу…
– А что ж такого? – сказал Сергей, чувствуя острое желание поспорить с Хохлаковым. – По вашему рассуждению получается так: четыре года мы воевали, десять лет будем подходить к довоенному уровню, а потом еще десять лет будем выходить за довоенный уровень. А мне уже двадцать пять лет! Жить-то по-настоящему когда будем? Странно вы рассуждаете… Неужели вы не читали закона о пятилетнем плане страны?
– Стыдно, стыдно, Сергей. Да за кого ты меня принимаешь? Читал ли я пятилетний план? – Федор Лукич засмеялся все тем же приятным смехом. – Да я не только читал, а сплю с этим планом… Не менее десяти докладов сделал, свой план в разрезе района разработал. А ты говоришь черт знает что!.. Ну, я на тебя не обижаюсь. Все-таки война шумит у тебя в голове. Ну, ничего, поживешь, увидишь сам, как она идет, жизнь… А теперь поговорим о чем-нибудь другом… Расскажи, как воевалось.
Федор Лукич склонил на грудь голову и задумался. Сергей смотрел на дорогу, лежавшую между посевами, – нескончаемой лентой она мчалась навстречу машине. По обеим сторонам волновались хлеба, но они уже не были такими рослыми и чистыми: то выступали желтые пятна сурепки, то черные обсевы, то серые сухие мочаги.
– Сергей Тимофеевич, – заговорил Федор Лукич, когда молчание слишком затянулось, – надо тебе подумать о женушке… Война позади… И родителей порадуешь, да и самому приятно будет обзавестись подругой. А уж свадьбу мы сыграем по всем казачьим правилам, такую, я тебе скажу, свадьбу, чтобы дружки и свашки задавали тон веселью, чтобы молодых подарками обносили, чтобы тещу на руках несли через всю станицу. Духовую музыку заставим так играть, чтобы в небе было жарко! А свадебный поезд составим не из тачанок, а из автомобилей – соберем автотранспорт со всего района: впереди легковые в цветах, за ними мчатся полуторки. Каково? А?..
– Картину вы нарисовали красочно, – в тон Хохлакову сказал Сергей. – Вам бы быть писателем, ей-ей! Но беда – трудно найти невесту.
И Сергей, посмеиваясь, рассказал, как он встретил Смуглянку и как знакомству их помешал Рубцов-Емницкий.
– Ай-я-яй! – воскликнул Федор Лукич. – И что за нахальный человек этот Рубцов-Емницкий! А главное, только он один и мог так бессовестно поступить – увезти парня и оставить горем убитую девушку. Ну и ее увез бы – да прямо к отцу и матери!
– У нее волы и бричка, – не без резона заметил Сергей.
– Брал бы и с волами, и с бричкой, и со всем как есть… А зовут ее, говоришь, Катерина? А из какой станицы – не знаешь? Ну, ничего, мы эту Катерину разыщем быстро. Раз она находится в нашем районе, то ей от нас не уйти. Дам задание секретарям станичных советов, а они пороются в книгах, и все в порядке. Так что ты считай, что Катерина уже сидит с тобой рядом…
– Нет, этого вы не делайте.
– Почему же? Сделаем и все! Начнем с Краснокаменской.
Тут перед ними раздвинулись горы и саблей блеснула Кубань, рассекая надвое курчавый лесок, за которым утопала в зелени Краснокаменская.
– Посмотри, какие сады! – воскликнул Федор Лукич. – Это же не сады, а один сплошной лес! А какой величины яблоки и груши! Во!
И пока Федор Лукич расхваливал краснокаменские яблоки и груши, машина выскочила на площадь и подкатила к кирпичному домику станичного совета.
