Текст книги "Кавалер Золотой Звезды"
Автор книги: Семен Бабаевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц)
Глава VI
Признаться, автору вначале думалось, что в последующих главах Федор Лукич Хохлаков начнет усиленные поиски Смуглянки; что сюжет повести приобретет интригующий оттенок, – ибо кто не знает, что среди многочисленных Катерин, населяющих Кубань, не так-то легко разыскать смуглолицую Катю; что герою придется страдать и волноваться; что последние страницы зазвучат победным маршем и все кончится если не свадьбой, то уж непременно всеобщим ликованием…
Это была бы веселая повесть с благополучным концом, и автор хотел было уже взяться за перо и показать незаурядные способности Федора Лукича, а также то, с каким старанием секретари станичных советов станут рыться в поименных списках и как в конце концов, к общему удовлетворению, будет найдена любовь Сергея… Но все дело испортил тот же Федор Лукич Хохлаков. Оказалось: по складу своего характера он любил много обещать и тут же забывать об обещанном. Сказанное им в конце пятой главы: «Так что ты считай, что Катерина уже сидит с тобой рядом», – означало: обещанного можно и три года ждать…
В Краснокаменской Федор Лукич наскоро побеседовал с председателем станичного совета, осведомился, как идет прополка, подготовка к уборке урожая, пожурил представителя местной власти: «Ай-я-яй! В такую горячую пору и ты сидишь в кабинете?» Сергей успел лишь, краснея и смущаясь, спросить у секретаря, высокого, и мрачного мужчины, есть ли в Краснокаменской девушка по имени Катерина, на что тот серьезно ответил: «Есть, Катерин у нас много», – как уже надо было снова садиться в машину…
Через какие-нибудь полчаса газик, как птица, летел между хлебами, и голова Ванюши белела то в одном, то в другом конце обширной степи. И всюду, на бегу встречаясь с руководителями колхозов, Федор Лукич давал краткие указания, делал критические замечания, инструктировал, и Сергею нравилось умение Хохлакова найти нужные доводы, примеры, его умение заметить недостатки с одного взгляда…
Вечером в полевом стане по указанию Федора Лукича было созвано совещание председателей и бригадиров Краснокаменского куста, которое затянулось чуть ли не до утра. А с восходом солнца заспанный Ванюша безропотно сел за руль, и газик, опять набирая скорость, пылил по степным дорогам. Повсюду Сергей видел хорошо обжитые бригадные станы, с кувшинами и кастрюлями, с детскими яслями, с бочками воды, с котлами, врытыми в землю, из-под которых круглые сутки курился дымок; по рядкам подсолнуха или кукурузы ходили полольники, запряженные либо одной лошадью, либо быками, с погонычами-мальчуганами, сидевшими на ярмах; стаями гусей белели платки и кофточки полольщиц на зеленом фоне поля…
На третьи сутки, объехав добрую половину района, газик катился в Усть-Невинскую. Не доезжая Верблюд-горы, Федор Лукич приказал Ванюше остановить машину. День был на исходе, пахло дождем, небо давно затянуло тучами, разгулялись вихри, и над дорогой взвились винтовые столбы пыли.
– Ах, черт возьми! – сказал Федор Лукич. – Дождик находит, а мне надо было проскочить в соседний район. Мы с ними соревнуемся. Ванюша, хватит у тебя бензина до Курсавки?
Федор Лукич задал такой вопрос своему шоферу ради приличия, ибо хорошо знал, что Ванюшу об этом никогда не надо спрашивать: не было случая, чтобы у него не хватило бензина.
– Сергей, поедем со мной, – сказал Федор Лукич. – Посмотришь, как наши соперники готовятся к уборке…
– Я так накатался, что уже пора бы и домой, – ответил Сергей.
– Тогда я подброшу тебя в Усть-Невинскую, а сам до дождя проскочу в Курсавку.
– Зачем же подбрасывать? Тут близко, я и так дойду, а вы торопитесь, а то дождь дорогу испортит.
Сергей вышел из машины и пожал руку Федору Лукичу и Ванюше.
– Ах да! – крикнул Федор Лукич вслед Сергею. – Мы так-таки и не нашли твою Смуглянку? – Сказано это было таким тоном, точно все эти дни Федор Лукич и Сергей были заняты безуспешными поисками девушки. – Но ты не огорчайся. Я дам указание, и все будет сделано. Считай, что Смуглянка уже найдена.
На этом они и расстались, и Сергей, шагая по дороге, думал: «И зачем я рассказал ему всю эту историю… Еще и в самом деле начнет разыскивать». Впрочем, как мы уже знаем, опасения Сергея были напрасными.
Гроза надвигалась с востока. Все чаще и чаще над потемневшими полями проносились раскаты грома. Отягощенные влагой тучи обняли всю степь, опустились низко-низко и двигались неторопливо, точно раздумывая, как бы им поудобнее лечь на сухую и еще горячую землю. Ветер утих, наступила тишина, предвещающая близость дождя… И молодые, лапчатые подсолнухи, и росшая возле дороги сочная лебеда, и лопухи, и татарники, поднявшие свои красные головы, – все насторожилось и подставило тучам свои листья. Почуяв запах дождя, умолкли птицы, и все живое забилось либо в норы, либо в густую траву. Один-единственный жаворонок еще сверлил небо и напевал что-то свое, веселое, как бы споря с громом, но раскаты грома оглушили и этого гордого певца, – он упал на землю и забился под лист лопуха. Сергей увидел жаворонка и остановился: серая птичка нахохлилась, закрыла глаза, оцепенев от страха, слушала грозовые раскаты.
Дождь был совсем близко, Сергей чувствовал за собой его влажное дыхание. Оставив жаворонка, Сергей торопливо взошел на холм. Верблюд-гора была укрыта дождевой тучей, похожей на водяную стену. Невдалеке темнели открытые навесы, и под ними не то была сложена вата, не то развешены белые полотнища. Пока он рассматривал, водяная стена обрушилась на него, и он побежал… Весь мокрый, он вскочил в сенцы небольшого домика. Только теперь Сергей рассмотрел: не вата и не полотнища лежали под навесом, а набилось туда такое количество белых кур, что если бы они взлетели, то легко унесли бы на крыльях ветхую камышовую крышу.
Из хаты вышла женщина с рядюжкой на голове. Посмотрела на Сергея, улыбнулась так приветливо, точно давно ждала гостя.
– Вот и к нам дождик загнал мужчину, – сказала она, продолжая улыбаться. – А то живут у нас тут одни птицы да бабы… Ах, какой дождик! Вот полил, насилу успели курей согнать под крышу. Чего ж ты стоишь? Заходи в хату… Ой, мамочки, наши куры поплывут! – крикнула она и смело выбежала из хаты.
Окна в хате были открыты. На подоконники, усыпанные свежей травой, летели брызги. Трава лежала не только на подоконниках, но и на глиняном полу, на столе, на лавке, отчего в комнате стоял запах скошенного луга. Дверь в смежную комнату была открыта – там тоже зеленела трава и виднелась высокая кровать, подушки с кружевами, сложенные одна на другую.
«Живут по-степному, в траве», – подумал Сергей, с удовольствием вдыхая резкий запах чебреца.
Вошла, хозяйка, сняла на пороге мокрую рядюжку и сказала:
– И куда это пропала Ирина? Промокнет же вся!
Хозяйку звали Марфой Игнатьевной. Она усадила гостя на лавку, смахнув рукой траву, стала расспрашивать, кто он и откуда. Узнав, что перед ней сидит сын Тимофея Тутаринова, всплеснула руками и побежала в сенцы. Оттуда принесла молока, хлеба, из печки вынула чугунок с вареными яйцами и стала угощать гостя.
– Батьку твоего я знаю, – заговорила Марфа, наливая в чашку молоко. – Помню, как-то раз у Гаврилюка на свадьбе гуляли, а ты тогда совсем малышом бегал… Эх, как же быстро дети растут! Полная станица новых людей!.. А мы раньше жили на хуторе Маковском, а когда умер мой муж, – может, знаешь Ивана Любашева? – так мы и переселились сюда, на птичник…
– Чья ферма?
– «Буденного»… Птицы много, а жилье для них никуда не годится. Как польет дождик – хоть караул кричи!.. А жизнь у нас тут хорошая…
– Да! Живете привольно, – сказал Сергей, очищая крупное и еще теплое яйцо. – Кругом – зелень, даже и в хате трава.
– Это все Ирина придумывает, кругом травой посыпала. – Марфа оглянулась. – А вот и она! Легкая на помине.
В дверях, опершись плечом о притолоку, стояла девушка. Слабо заплетенные волосы лежали на плечах, спадали на лоб, и с них ручейками стекала вода. Мокрое платье прилипло к телу, четко обрисовывая высокую грудь и всю упругую фигуру девушки. Молча смотрела она на Сергея, улыбаясь одними глазами. В комнате уже было полутемно, и при слабом свете влажные глаза девушки с мокрыми ресницами блестели как-то по-особенному выразительно.
– Иринушка, это наш гость, Сережа Тутаринов, – заговорила Марфа. – Он из армии вернулся, а к нам его дождик загнал.
Ирина ничего не ответила. Она не улыбалась, и красивое лицо ее, в каплях дождя, сделалось строгим. Постояв еще секунду, она быстро повернулась и вышла из хаты.
– Кто она?
– Моя дочка. – Марфа посмотрела в окно. – Э-э-э! Птица наша поплывет! Вот разошелся дождик, обложил со всех сторон. – Она снова обратилась к Сергею: – Одна она у меня. Работает на молочной ферме. Тут по соседству.
– Где-то я вашу дочь видел, – задумчиво проговорил Сергей, – а вот где – хоть убей, не помню.
– Может, в станице на гулянке?
– Не могу вспомнить…
На дворе быстро темнело, в окна веяло запахом мокрой травы, в хате все сильнее сгущались тени, и трудно было понять: наступают ли сумерки, или это тучи так непроницаемо окутали землю… Грома не было слышно, но дождь не стихал, а лил с еще большей силой: за окнами стоял ровный шум, точно где-то поблизости вращалось мельничное колесо… «Как же я домой доберусь?» – подумал Сергей, глядя на низкое и темное небо.
– Э-э-э! Теперь на всю ночь. Пойду посмотрю птицу.
Марфа накинула на голову рядюжку и вышла из хаты.
На залитую водой степь тяжело опускалась ночь… Сергею стало грустно, и он отошел от окна. В это время на пороге снова неслышно появилась Ирина. В сумерках глаза ее блестели еще сильнее, и она смотрела на него тем же улыбающимся взглядом.
– Ты что на меня так смотришь? – спросил Сергей.
– Не узнал? А говорил, что не забудешь! – Она рассмеялась. – Какая ж у тебя плохая память! Вот я зажгу лампу…
– Катя? – вырвалось у Сергея. – Смуглянка?!
Ирина не ответила. Она подошла к столу и стала зажигать лампу. Сергей ждал ответа, теперь он уже не сомневался: перед ним была смуглолицая девушка, которую он встретил по дороге с полустанка. Когда неяркий свет лампы упал на ее лицо, она откинула со лба мокрые локоны и ласково посмотрела на Сергея.
– И не Катя, и не Смуглянка, – сказала она, – а Ирина Любашева. Это мое настоящее имя.
– Вот где мы встретились! – Сергей развел руками. – Ну как же это так? Была Катя, а теперь Ирина. Зачем же ты меня обманывала?
– Разве пошутить нельзя? Тебе так хотелось знать мое имя, вот я и сказала… неправду.
Ирина ушла в соседнюю комнату. Вскоре вернулась, уже одетая в другое, сухое платье. Мокрая ее коса была туго обмотана полотенцем и сложена на голове в виде чалмы. Платье, с наглухо закрытым воротником, белая чалма на голове делали ее выше ростом и стройнее… Она немного постояла у стола, взглянула на Сергея своими темными глазами и вышла в сенцы. Там ее встретила мать.
– Иринушка, ты куда? – спросила она.
Ответа не последовало.
– Прорвалось небо, – сказала Марфа, снимая с головы рядюжку. – Придется тебе у нас заночевать.
– Иного выхода нет, – согласился Сергей. – Только о постели не беспокойтесь. Я привык спать по-походному.
– Зачем же по-походному? У нас кровать есть.
– Мамо, – отозвалась из сеней Ирина, – постелите ему в моей комнате. Я и сегодня буду спать в сенцах.
– Хорошо, Иринушка, я постелю.
– Вот этого не делайте, – сказал Сергей. – Дайте мне какое-нибудь рядно или бурку.
Марфа не стала его слушать, взяла лампу и пошла в соседнюю комнату. Сергей видел, как она взбивала подушки, как свалилось на пол мелко стеганное одеяло, слышал, как шуршали простыни. Когда постель была готова, Марфа взяла Сергея за руку и, как мать сына, отвела в комнату, совсем маленькую, с одним окном, на котором висела мокрая снизу занавеска.
– Тебе тут будет хорошо, – сказала Марфа. – Простыни постелила чистые. Может, окно закрыть? Сыро…
– Нет, ничего не надо, – смущенно ответил Сергей.
Марфа прикрыла за собой дверь. Сергей постоял у небольшого столика, посмотрел в маленькое зеркало и при слабом свете лампы увидел свои густые, сердито сдвинутые брови. «Так вот ты какая, Смуглянка», – подумал он, улыбнувшись, и вышел в сенцы.
Ирина стояла в открытых дверях и смотрела в мутную, шумевшую дождем ночь. Она слышала его шаги, но не взглянула, и гордо поднятая ее голова в белой чалме осталась неподвижной.
– Зачем ты сказала, чтобы мне там постелили?
Ирина не ответила, точно за шумом дождя не слышала его голоса. Тогда Сергей взял ее сзади за плечи и повернул к себе. Она посмотрела на него, и в ее темных глазах заблестели не то слезы, не то капельки дождя.
– Ты же был на фронте, – проговорила она, подставив босую ногу под струю воды, стекавшую с крыши.
– И что из этого?
– Небось надоело спать по-походному? А теперь отсыпайся на мягкой постели… Все равно у нас там никто не спит.
– Это жалость?
Она тихонько засмеялась.
– Нет… уважение.
– И только?
Ирина нахмурилась и промолчала. Она снова отвернулась и стала ловить ладонью капли. А дождь шумел, и ночь становилась все темней.
– Желаю покойной ночи! – сказала Ирина и торопливо ушла в хату, на ходу распуская косу.
Сергей немного постоял в сенях и пошел в отведенную ему комнату. Когда проходил переднюю, то невольно посмотрел на Ирину. Она стояла перед зеркалом молодая, стройная и красивая. Расчесывая косу, она подняла над головой руки и из-под локтя посмотрела на Сергея своими быстрыми, ласковыми глазами… Марфа возилась у печки.
«Гордая… Не желает и разговаривать… А смотрит… и глаза блестят».
Сергей неохотно разделся и лег в кровать, ощутив голой спиной приятный холодок постельного белья. Широко раскинув руки на подушках, он вздохнул, закрыл глаза и сразу же увидел Ирину, стоящую перед зеркалом, ее волосы, покрывавшие, как шалью, всю спину, поднятые локти и блеск ее ласковых глаз…
Глава VII
После того как Сергей уехал с Хохлаковым, Семен заскучал без своего друга. Прошелся по двору, заглянул в сарайчик с дырявой крышей, увидел изломанный плетень в базу, повалившуюся калитку, поломанную дверь в погребе, – все, на что он ни смотрел, просило рук, топора и гвоздей.
Семен вернулся в хату и сказал Анфисе, чтобы она раздобыла кое-какой плотницкий инструмент.
– Ты разве умеешь плотничать? – удивилась Анфиса.
– А что ж хитрого? Тут и уметь нечего.
Семен увидел под лавкой старые Анфисины туфли, взял их и стал рассматривать.
– Тоже можно бы подремонтировать.
– Старье… Никуда не годятся, – со смехом сказала Анфиса.
– Так-таки никуда и не годятся? А я вот возьмусь за них, они и сгодятся. Еще какие туфельки получатся.
Анфиса принесла топор, пилу, молоток и горсть гвоздей. Семен вышел из хаты и принялся за дело. Работал он быстро и так умело, точно всю жизнь только этим и занимался. К обеду и плетень стоял на своем месте, и калитка была поднята, и дверь в погребе отремонтирована. После этого Семен взялся и за крышу. Принес к сарайчику соломы, смочил ее водой и наделал граблями узкие, хорошо спрессованные валки. Забравшись на стропила, он попросил Анфису подавать ему мокрую, приготовленную для кровли солому… «Да он на все руки мастер, – подумала о Семене Анфиса, когда крыша была готова и оставалось только поставить гребень из камыша. – Вот если бы у меня был такой брат». При этом Анфиса невольно улыбнулась, так как под словом «брат» она подразумевала нечто совсем другое, а что именно – догадаться было нетрудно.
У Семена тоже иной раз возникали подобного рода мысли, особенно в тот момент, когда Анфиса, нанизав вилами солому, легко подымала ее и осторожно клала к его ногам. Семен видел в Анфисе хорошую помощницу и невольно говорил сам себе: «Вот такую бы мне жену…»
В этом месте следует оговориться. Не подумайте, что Семен приехал на Кубань с определенной целью – жениться здесь на какой-нибудь молодой и красивой казачке и обосноваться на постоянное жительство. Правда, Семен был круглым сиротой, он не имел, как говорится, ни кола ни двора. Ему было все равно – ехать ли на Кубань, или на Урал. Однако к Сергею он приехал только в гости и намеревался пробыть в Усть-Невинской месяц или два – не больше… Такая оговорка необходима потому, чтобы никто, видя, с каким старанием Семен взялся за работу, не мог упрекнуть бывшего фронтовика в том, что он принялся наводить порядок в чужом дворе из каких-то личных выгод, и чтобы никто не мог сказать: «Вот он какой хитрый, этот радист-пулеметчик! Дескать, знаем, для каких целей понадобились ему и поломанные двери, и крыша, и туфли Анфисы!» Увидит все это старый Тутаринов, обрадуется и скажет: «А посмотри, Ниловна! Да у этого парня золотые руки! Какой-то колдун! Прошелся по двору, поколдовал – и все кругом блестит и сияет! Как ты, Ниловна, на то смотришь, если б стал этот парень нашим зятем? Свой-то сын третий день по району раскатывается, о доме забыл, а Семен, смотри, какой хозяйственный. В колхоз его примем, а там, гляди, и бригадиром станет. Голова!..» В свою очередь Ниловна, как женщина добрая, скажет: «Всякий зять любит дочку взять, но Семен – парень славный, его можно и в зятья принять».
Получив такую высокую похвалу родителей, Семену останется лишь заручиться согласием Анфисы и смело засылать в дом Тутариновых сватов. А сваты на Кубани – народ дотошный, разговорчивый, знающий, как лучше подойти к отцу и матери. Кто-кто, а уж они-то сумеют сказать не только о том, что будущий зять – мастер на все руки, что ему ничего не стоит починить крышу или отремонтировать обувь, а и о том, что на груди у Семена – три ордена и шесть медалей, что с таким героем Анфисе можно идти хоть на край света, – и весь этот разговор кончится свадьбой…
Нет, нет! Таких корыстных намерений у Семена не было. Причина его стараний коренилась в его же характере. Ни внешним видом, ни душевным складом, ни привычками, ни чем-либо другим он не выделялся в среде своих друзей-танкистов. В меру был храбр, в меру вынослив, в меру любил повеселиться, – словом, парень как парень, и только одна черта характера бросалась в глаза – его трудолюбие. Когда руки Семена ничем не были заняты, он не находил себе места; и скучал, и злился, и ощущал ломоту в теле, а ночью страдал бессонницей.
Такая необычная любовь к труду была у него в крови. Взявшись за дело, он отдавал всего себя и не знал, что такое усталость, а самый процесс труда приносил ему одно наслаждение – сделанная вещь казалась необыкновенно красивой!.. Вот и теперь, покончив с крышей, он слез на землю и долго стоял, любуясь тем, как поблескивает на солнце гладко причесанная солома; а мысль о том, что об этом скажут старики Тутариновы, ему и в голову не приходила.
– Анфиса, – проговорил он, любовно поглядывая на крышу, – а здорово у нас получилось! Просто красиво…
Под вечер с огорода пришли Тимофей Ильич и Ниловна. Старик сразу заметил во дворе перемену, остановился возле сарайчика, осмотрел крышу и подумал: «Видать, Сергей вернулся и за ум взялся. А что ж, крыша дельная!» Когда же от Анфисы узнал, что Сергей как уехал с Хохлаковым, так и не возвращался, что крышу чинил Семен, Тимофей Ильич нахмурился и, сердито посмотрев на Ниловну, сказал:
– Куда наш беглец запропал?
Ужинали на дворе, при слабом свете луны. Семен сидел рядом с Тимофеем Ильичом. Ели молча. Первым заговорил Тимофей Ильич.
– Умеешь? – Тимофей Ильич посмотрел на сарайчик.
– Дело привычное.
– Где же ты учился? Может, на войне.
– А что ж? На войне нас, Тимофей Ильич, всему научили.
– А! Так-таки всему?
– Батя, а вы еще и не знаете, – вмешалась в разговор Анфиса. – Семен и туфли мне починил. Вот посмотрите…
Тимофей Ильич внимательно осмотрел починку.
– А Сергея тоже всему этому обучали на войне? Или только одному геройству?
– Да что ты, Тимофей, все на Сережу бурчишь и бурчишь, – сказала Ниловна. – Вот буркун старый…
– А чего он третий день до дому не является? Уехал – а куда и зачем?
После ужина Тимофей Ильич сел на завалинку, позвал Семена. Угостил табаком и спросил:
– Ты, случаем, водокачку не сумеешь починить? Какая-то в ней случилась поломка…
– Колесо корцами воду берет? – с достоинством спросил Семен.
– Корцами.
– И не крутится?
– Стоит.
– Значит, вода лопасти проломила. Можно исправить.
Такой ответ Тимофея Ильича обрадовал. Старик повеселел и стал расспрашивать Семена и откуда он родом, и кто его родители, и надолго ли приехал в станицу. Тут же он решил выяснить и такой, казалось бы, на первый взгляд, пустяковый вопрос: нравится ли гостю Усть-Невинская – старинная линейная станица, стоявшая по соседству с черкесскими аулами, а также – хороши ли горы, лежащие зеленой грядой по ту сторону реки (Тимофей Ильич родился и состарился в верховьях Кубани и был убежден, что красивее этих мест нигде нет). Семену нужно было сказать: «Да какой может быть разговор? Места здесь великолепные, просто райские места; и горы такие веселые, что смотришь на них и насмотреться не можешь; а Усть-Невинская – так это же не станица, а один сплошной сад». После этого старик пришел бы к выводу, что приятель его сына – человек рассудительный, а главное, о жизни судит правильно… Но Семен сказал то, что думал:
– Местность ваша, Тимофей Ильич, мне не по душе. Что это за местность? Станица стоит в каком-то котловане. Кругом горы. Куда ни посмотришь, кругом одни горы да река. Скучно… Я бы тут ни за что не жил.
Такой ответ обидел Тимофея Ильича.
– Вижу, ни шута ты в нашей жизни не смыслишь, – сердито проговорил он и встал. – Где ты еще найдешь такое место?
Семен понял, что совершил непоправимую ошибку… Старик не сказал больше ни слова, взял кисет и ушел в хату, продолжая мысленно спор с Семеном. Перед тем как лечь в постель, он посмотрел в окно и увидел Семена и Анфису. Они стояли за воротами в тени дерева. «А-а-а… Местность ему не по душе, – подумал Тимофей Ильич, – а дочка моя по душе».
– Анфиса! – крикнул он. – А ну, иди в хату.
Вошла Анфиса. Остановилась у порога, не взглянув на отца.
– Чего вам, батя?
– А того, что пора спать. Завтра встанешь на заре, вместо матери пойдешь на огород.
– Я только немного постою…
– Нечего тебе с ним стоять. Есть и свои парубки…
– Разве Семен чужой?
– Свой или чужой – не твоего ума дело. Тебе сказано – иди спать.
У Анфисы тревожно забилось сердце. Стало так обидно, что слезы выступили на глазах. Ничего не ответив, она пошла в свою комнату. Склонила голову на освещенный луной подоконник и расплакалась.
– Эх, девичество! – услышала голос матери. – Как что – слезы! Не печалься… Батько скоро задаст такого храпака… А ты и уйдешь… Полюбила? – уже чуть слышным шепотом спросила она.
– Не знаю, мамо… Разве нельзя постоять?
– Да ты не плачь. Отчего ж нельзя? Можно…
Мать и дочь долго еще сидели у освещенного луной окна.
Не дождавшись Анфисы, Семен побрел в сад и остановился возле груши, под которой белела постель. Спать не хотелось. Опершись плечом о ствол дерева, он стоял, точно в забытьи, потеряв счет времени. Луна давно гуляла над крышами домов, над садами, и высокое бледное небо было без звезд. Станицу, залитую голубоватым светом, наполнили странные звуки, идущие не то со степи, не то из земли. То прогремит тачанка, и тогда долго-долго стоит в лунном воздухе стук колес и трудно понять, по какой же дороге скачет в станицу упряжка добрых коней; то заскрипят ярма, послышится разноголосое цобканье вперемежку со свистом, и уже перед вашими глазами живая картина: медленно движется бычий обоз, а возчики лениво помахивают кнутами – кто сидит, свесив с дробин ноги; кто полулежит, держа в руке кисет и раздумывая: свернуть ли ему цигарку и задымить на всю степь, или подождать; то взлетит к небу песня – женские голоса такие звонкие, что кажется: нет, это не женский хор, это не голоса колхозниц, идущих по степи домой, – это степь поет перед сном свою вечернюю песню; то запиликает где-нибудь гармонь, и уже кто-то, не щадя ног, выделывает такие разудалые колена, что гудит земля и пыль подымается столбом…
Долго стоял Семен и слушал, и ему стало грустно: видимо, оттого загрустил он, что говор тачанки, и плач ярма, и песня, и голос гармоники были ему и странными и непонятными. «Вот я и остался один, – подумал Семен и впервые за всю жизнь ощутил такую острую боль в сердце, что готов был расплакаться. – Сергей уехал по району, наверно разыскивает Смуглянку. Да и что ему? Он – дома, а вот я… Эх, Кубань, значит, не всем ты мила и ласкова… И Анфиса не пришла ко мне. Эх, бездомный ты, Семен, и нечего тебе горевать, а ложись-ка ты под дерево и коротай ночь… Тебе это по привычке…» Он сел, склонил на грудь голову и еще острее почувствовал горечь одиночества. «Где я буду жить?» На фронте такой вопрос никогда не приходил ему в голову – тогда он казался и далеким и ненужным… «Да, хорошо Сергею! Повоевал вволю, повидал и Варшаву, и Берлин, и Прагу, а теперь приехал домой, и ему рады отец, мать, сестренка. Куда ни пойдет, с кем ни встретится, везде его встречают лаской и почетом… А что, в самом деле, останусь и я на Кубани. Земли здесь много, а к горам привыкну. Вступлю в колхоз, попрошу земли, для застройки. Дадут, потому что заслужил. А домишко и сам построю. Попрошу Анфису, она поможет…» Тут он представил себе домик на краю станицы, а вокруг молодой сад. По саду идет Анфиса и несет на руках сына… «И что это я так размечтался? – упрекнул он сам себя. – Видно, не мечтать мне надо, а поскорее уезжать отсюда куда-нибудь на завод или на шахту…»
– Сеня, о чем задумался?
Семен открыл глаза и увидел Анфису.
– Да так, разные мысли лезут в голову.
– И невеселые?
– А чему же радоваться?
Анфиса подсела к нему, и вся она показалась Семену маленькой, нежной.
– Приходи завтра на огород, – прошептала она.
Быстро поднявшись, Анфиса еще раз наклонилась и, сказав: «Так приходи же», – смело поцеловала Семена в щеку и убежала, нагибаясь между деревьями. Когда она вскочила в открытое окно и закрыла створки, Семен, не раздеваясь, лег и долго смотрел на блестевшие листья груши, на голубой лоскуток неба в просвете листвы. Тоска сразу отлегла от сердца, и все вокруг точно преобразилось: и сад шептался приветливо, и горы, окутанные туманом, сделались красивыми… А станица в лунном сиянии казалась такой сказочной, что ее нельзя было ни с чем сравнить. Семену уже не хотелось уезжать отсюда. На сердце было светло и спокойно, и снова, закрыв глаза, он видел на краю станицы тот же новенький домик в молодом саду и Анфису… «А что ж, – подумал он, – все это может быть…»
Уснул он только под утро.
