Текст книги "Кавалер Золотой Звезды"
Автор книги: Семен Бабаевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 37 страниц)
– Пора вставать.
Анфиса подняла голову и, еще ничего не понимая, испуганно посмотрела на Семена. Затем соскочила с кровати, проворная, в белой ниже колен сорочке, с распущенной косой. Стыдясь Семена, она спряталась за высокую спинку кровати и стала торопливо через голову натягивать юбку.
– Не разбуди батю, – шепотом сказала она, – иди за ворота и жди меня.
На бригадном дворе темнела бричка, нагруженная продуктами и сверху укрытая полостью. Возле ярма отдыхали быки. Из сарая вышел сонный сторож, посмотрел на небо, что-то читая по звездам.
– Ай, как рано явились, – сказал он. – До рассвета еще далече.
– А мы все равно поедем, – ответил Семен и стал подымать быков, которым не хотелось покидать нагретые места. – Я знаю, какая езда на этом рогатом транспорте… Пока доедем…
– Божья худобка, – проговорил сторож, помогая Семену запрягать. – Не езда, а одно удовольствие. Ни тебе вожжи, ни тебе узды. Садись и помахивай кнутиком, а выехал за станицу – ложись себе и зорюй. С дороги не свернут, не то что кони… Постой, постой, а ты знаешь – куда цоб, а куда цобе?
– Хитрость, папаша, небольшая.
Анфиса сидела на возу, подобрав под юбку босые ноги. Семен взял налыгач и взмахнул кнутом.
– Ну, вот я и казак, – сказал он, улыбаясь Анфисе.
Бричка выкатилась со двора. В ночной тиши гулко гремели колеса, пугая сонных, хрипло лающих собак. За станицей, по берегу реки, белела извилистая дорога, то теряясь в ложбине или в кустарнике, то снова появляясь на пригорке. Горы стояли совсем близко, и между ними блестел кусочек реки…
Семен повесил на рога подручному быку налыгач и, ухватившись рукой за его спину, по дышлу взобрался на бричку. Сел рядом с Анфисой, и она прижалась к нему, посмотрела в глаза… Ну, вот и сбылось то маленькое счастье, о котором вчера мечтали, – они сидели вдвоем на бричке, как могут только сидеть муж и жена, выезжая рано поутру на базар. А вокруг – ни души, лишь степная тишина, нарушаемая стуком колес, да в глубоком молчании дремлют холмы и курганы, а впереди узким полотном белеет дорога…
В это утро и Сергей поднялся рано. Наскоро закусил, выслушал наказ Ниловны, как надо беречь себя, чтобы не простудиться в горах. «На сырую землю не ложись, не купайся – там вода, знаешь, какая холодная, и, боже тебя упаси, не вздумай прыгать по плывущим бревнам».
Тимофей Ильич посмотрел на жену и сказал:
– И чего ты наговариваешь? На войне ему и не такое пришлось повидать – и ничего, жив-здоров… Ты только вот что, Сергей: домой наведывайся.
Сергей пообещал наведываться домой, взял радиоприемник и вышел. Ниловна провожала его за ворота, уговаривала взять с собой теплое одеяло, подушку.
– На войне тебе и под шинелью было тепло, а тут так нельзя, – настаивала на своем мать.
– Хорошо, мамо, я не буду купаться, не лягу на сырую землю, – сказал Сергей, чтобы хоть немного успокоить мать, – а одеяла не возьму.
В станичном совете он застал Савву и Прохора и от них узнал, что все три бригадира со своими кухарками уехали на рассвете, а Семен и Анфиса – еще в полночь. «Знаю, знаю, чего Семен так торопился», – подумал Сергей.
Потом он, Савва и Прохор сели на тачанку и поехали по колхозам. Помогли Прохору собрать людей и отправить их на шести конных упряжках. (Все шесть подвод должны были вернуться в станицу.) Пока были выделены подводы и собраны люди, пока Сергей, вручив надежному парню радиоприемник, разговаривал с Саввой о том, в каком месте на реке лучше всего устроите запань для приема сплавляемой древесины, пока Дорофей седлал на этот раз не серого коня, а тонконогого и пугливого жеребца, разговаривая с ним, как с человеком: «А ты пробегайся, пробегайся… Жирный, застоялся, вот и покатай Сергея Тимофеевича, тогда и не будешь грызть ящик…», – словом, пока все это происходило, наступил день, и солнце высоко поднялось над лесом.
Сдерживая поводьями плясавшего жеребца, Сергей боялся давать ему волю и по станице ехал рысью… А за станицей выскочил на курган, приложил щитком ладонь к глазам и долго смотрел на дорогу. Подвод не увидел и тогда пустил жеребца в галоп. Проскакал балку, поднялся на невысокую гору, поросшую кустарником, и отсюда заметил в низине бричку, запряженную быками серой масти. Быков погоняла женщина с непокрытой головой. Она полулежала в передке, помахивала кнутом и не смотрела назад. «Наверно, наша подвода, – подумал Сергей. – Но кто же в бричке?» Он хлестнул плетью, пригнулся к гриве, и жеребец пошел таким бешеным галопом, что ветер запел в ушах. Сергей скоро узнал возницу. Это была Ирина. Он осадил жеребца и, с трудом успокоив его, поравнялся с бричкой.
– Иринушка, ты чего так отстала?
– Тебя поджидала.
– Правда?
– А ты все хочешь правды. Разве на этих тихоходах за лошадьми угонишься? – Ирина сердито замахала кнутом. – Все меня опережают… Вот и ты проскачешь мимо…
– А может, и не проскачу?
– Это, кажется, не тот конь, на котором ты ко мне приезжал?
– То был конь смирный, – сказал Сергей, натягивая поводья. – А с этим замучился.
Жеребец всхрапывал, танцуя, косился злыми, горячими глазами на быков и все время отходил от брички. У Сергея болели плечи. Ладони, стянутые поводьями, покраснели.
– Ты его привяжи к задку, а сам садись ко мне, – посоветовала Ирина.
Сергей спрыгнул с седла, покрепче привязал к грядке поводья и подсел к Ирине.
– А где ж твой бригадир?
– Да разве ты не знаешь Ивана Атаманова? Не могу, говорит, ехать на быках, голова болит. Обгоняли нас конные подводы, вот он и пересел на них. – Она посмотрела на Сергея: – Когда ты уехал, меня мать спрашивала: «Какой это, говорит, кавалерист приезжал?»
– И ты сказала?
– Нет. А зачем ей говорить? Она и сама знает…
Солнце поднялось высоко. Над степью властвовала жара, и Сергею хотелось растянуться на полости. Он расстегнул ворот гимнастерки и лег, осторожно положив голову Ирине на колени.
– Так можно? – спросил он, закрывая глаза.
– Можно… Только я боюсь – уснешь.
– Ирина, – сказал он, не отвечая на ее слова, – это я предложил взять тебя на лесосплав.
– Я так и думала… Кто же еще обо мне побеспокоится.
– А ты довольна?
– Да, я рада.
Сергей любовался лицом Ирины – таким простым и милым, ее строгими, всегда как-то тревожно блестевшими глазами. Она нагнулась к нему так низко, что Сергей разглядел у нее на висках нежный пушок. Он точно впервые увидел и ее губы, и уши в завитках волос, и загорелую шею, и этот нежный пушок, к которому так и хотелось прикоснуться губами…
Они долго молчали, а быки, видимо, давно уже поняв, что возница о них забыла, еле-еле плелись по пыльной дороге. Бричка катилась так медленно, что жеребец злился, толкал ее грудью и кусал дерево… Сергей закрыл глаза, и тотчас же ему показалось, что бричку тянут знакомые ему лысые, огненно-красной масти быки, блестят на солнце молочные бидоны…
– Только, чур, не спать! – сказала Ирина, теребя его за чуб.
Сергей открыл глаза. Ирина склонилась над ним, точно хотела поцеловать его. «А хорошо так лежать, – думал Сергей. – Лежать и видеть небо, Ирину, ее глаза – то задумчивые, то веселые, чувствовать близость той, которую люблю… Надо мной голубое-голубое облачко растянулось так, как кисея в полете, и где-то в поднебесье – дрожащая точечка жаворонка… Нет, я как-то по-особенному люблю этот простор полей, пыльную дорогу, медленную поступь быков… Есть во всем этом какая-то своя прелесть, и на сердце у меня приятно и хорошо… Видно, прав Федор Лукич: есть в моей крови что-то казачье…»
– Сережа, о чем ты думаешь?
Сергей молчал. Ирина расчесывала пальцами его чуб. Сергей увидел, как дрожащая точечка в небе покачнулась и камнем упала вниз. Над бричкой запел жаворонок, но не надолго. Он так же быстро исчез, как и появился.
– О чем думаю? Вспомнился мне один разговор о казачестве… И вот так, лежа на этой скрипучей бричке, я почувствовал… нет, это трудно передать… Я почувствовал, что во мне живет казак… – Он рассмеялся. – Мне показалось, что ты моя жена и что мы едем с тобой в поле. От этих мыслей на сердце стало тепло…
– Милый ты мой казак!
Ее лицо разрумянилось, она наклонилась к Сергею, быстро поцеловала его и испуганно оглянулась.
Глава XXIII
В полдень Сергей и Ирина проехали станицу Усть-Джегутинскую, стоявшую у входа в ущелье, по которому сочилась мелководная, капризная во время дождей речонка. Отсюда начинались горы. Совсем близко вырастали буро-красные скалы, одна вершина лезла на другую, чернея мохнатой шапкой леса или блестя белыми камнями. Прижимаясь к отвесной голой скале, дорога вошла в ущелье. Сверху нависали глыбы серой породы, а внизу – пропасть, и оттуда, как из недр земли, поднимался такой рокот бьющейся о камни воды, точно в этой узкой стремнине работали десятки турбин. «Вот бы где поставить станцию», – подумал Сергей.
Ехать в этом месте было опасно. Ирина, покороче подобрав налыгач, осторожно вела быков. Сергей успокаивал жеребца, который приседал на задние ноги и дрожал всем телом. Иногда Сергей заглядывал вниз. Река бесновалась, щедро обдавая брызгами нависшие над руслом камни, сверкала и переливалась радугой водяная пыль, и были видны котлованы, в которых кипела и пенилась вода. «Как же здесь пройдут бревна? – с тревогой подумал Сергей. – Да тут, если образуется затор…»
Вскоре дорога круто повернула влево, потом вправо, и за поворотом открылась просторная поляна, покрытая кустарниками и невысокими холмиками. Кубань текла по широкой пойме.
– Ну, Иринушка, как ни хорошо ехать на твоей бричке, а на коня снова придется садиться, – Сергей поставил ногу в стремя и легко сел в седло. – Я нагоню передние подводы, и мы тебя подождем, – и ускакал.
Поднявшись на гребень невысокого перевала, Сергей увидел внизу, на отлогом берегу, лагерем стоявшие брички, лошадей и быков, пасущихся в низкорослом кустарнике. В тени под бричками белели платки и кофточки. Парни столпились у берега. Человек десять разделись догола и меряли перекат, видимо желая перейти его наискось. Они держались за руки и шли цепью. На берегу стоял Прохор и что-то кричал, размахивая руками. Чем дальше от берега, тем река становилась глубже, а на середине вода била с такой силой, что те, кто был послабее, падали и, хохоча, плыли по течению, постепенно прибиваясь на мелководье. «Вот так же помчатся одно за другим бревна», – подумал Сергей, подъезжая к лагерю.
Он слез с седла, привязал к дышлу поводья, похлопал ладонью жеребца по влажной холке. Подошел Прохор, покручивая ус и самодовольно улыбаясь.
– Сергей Тимофеевич, а посмотри ты на этих голых дурней, – Прохор указал рукой на парней, уже выходивших на берег; среди них был и Семен. – Захотели со мной поспорить! Семен и Митька Кушнаренок заявили, что, дескать, по такому мелкому перекату бревна не пройдут. Да вы, говорю им, зайдите на середину – устоите, значит и бревно застрянет… Пошли. Даже побрались за руки, а вода подхватила и унесла… Куда там устоять против такой силищи!
– В этом месте лес пройдет, – сказал Сергей и посмотрел на скалу. – А там?
– Тоже пронесет, – уверенно заявил Прохор. – Только потребуется постоянный надзор. Иная древесина может лечь поперек, и ежели ее вовремя не пихнуть, может, чертяка, застрять, а на нее попрутся другие – тогда беда? Так что придется для этого дела оставить надежных хлопцев.
– Надо теперь же подобрать подходящих людей и оставить их здесь, – сказал Сергей и подошел к женщинам. – Эй, кухарки, почему обед не варите?
– Какой там еще обед, – отозвался Иван Атаманов, лежа под бричкой среди молодых женщин. – Еще не проголодались.
– Да и возы неохота разбирать, – рассудительно сказала Анфиса. – Приедем на место, тогда и наварим… У нас, правда, никто не голодный.
– А я? – Сергей посмотрел на соседок Ивана Атаманова. – Или вы меня за своего не считаете?
Женщины заговорили наперебой.
– Почему тебя Ирина не накормила?
– Она нарочно и отстала от нас.
– Сережа, да ты, наверно, постеснялся у нее попросить?
– Да он не из стеснительных.
– А чего стесняться! – сказала вдова Глаша, озорно блеснув глазами… – Бабы стеснительных не любят.
– По себе судишь! – громко сказал Иван Атаманов и обнял Глашу.
– Да не липни…
– Ирина ползет!
– Вот мы ее и спросим, почему обидела Сережку.
– Ох, и язычки у вас острые, – проговорил Сергей, усаживаясь возле Анфисы. – Сестренка, а я и в самом деле есть хочу.
С горы медленно спускалась бричка. Ирина шла впереди быков и махала у них перед глазами кнутом. Старательно сдерживая бричку, быки садились на задние ноги, высоко задирали головы, и ярмо, сползая на голову, стучало о рога. Когда Ирина подъехала к лагерю, Сергей подбежал к ней и помог распрячь быков, жадно потянувшихся к траве.
Вернувшись к Анфисе, Сергей принялся за сало, которое та нарезала ему на газете. Подсел Семен с еще мокрым и плохо причесанным чубом.
– Ну, как, Семен, устоял на быстрине? – спросил Сергей.
– Куда там устоять! Камни несет. – Семен подсел ближе к Сергею. – Мне начинает нравиться Кубань…
– Я замечаю, – серьезно заговорил Сергей, – что тебе начинает нравиться не только наша река.
Семен покраснел. Белесые его брови, еще влажные, были почти незаметны.
– Нет, я говорю серьезно. Таких рек я еще не видел… Вот только разве в Карпатах?
– Я тоже не шучу, – сказал Сергей и рассмеялся. – Почему из станицы уехал в полночь? Я хотел передать с тобой радиоприемник, а ты поспешил скрыться.
– Бабка Параська подвела.
– Сваливай на Параську. – Сергей завернул в газету сало, кусок хлеба. – Вот что, Семен. Придется тебе занять огневой рубеж вблизи этой скалы. Самое опасное место для сплава.
– Один я там буду?
– Подберем надежных парней. Анфису возьмешь кухаркой.
Сергей позвал Прохора, Ивана Атаманова, Митьку Кушнарева. Стали совещаться, сколько надо оставить у скалы людей, кого именно. По мнению Прохора, надо было дать в помощь Семену не менее шести человек, «да чтоб это были дюжие хлопцы». Спросили, кто желает остаться добровольно. Охотников оказалось много. Тогда Прохор, хорошо знавший людей, отобрал по своему усмотрению братьев Фоменковых – Игната и Афанасия, Никиту Мальцева, Антона Череду, Андрея Писаренко и Петра Нескоромного.
С полчаса Прохор поучал остающихся сплавщиков, как установить наблюдение за рекой в том месте, где начинается порог, как предотвращать возможные заторы. Тем временем с Анфисиной брички были сняты лишние продукты, возницы запрягли лошадей и быков, и вскоре обоз тронулся и скрылся за поворотом. Только бричка, на которой ехали Семен и Анфиса, стояла на месте и уже была повернута дышлом в обратную сторону. Анфиса сидела на бричке и с грустью смотрела на скалу, – так ей не хотелось туда ехать. Сергей и Семен стояли в сторонке и о чем-то разговаривали. Игнат Фоменков запрягал быков, остальные сплавщики ушли по дороге.
– Сережа, мне так хотелось посмотреть горы, Чубуксунское ущелье, – говорил Семен. – Помнишь, как ты расписывал… А вот не пришлось!
– Посмотреть мы еще успеем, – сказал Сергей, не давая жеребцу щипать траву. – На свободе оседлаем коней и поедем на экскурсию… А теперь ты подумай, как лучше организовать дело. На тебя я надеюсь, как на самого себя. Заранее подготовь на камнях удобные места, чтобы багром можно было достать до середины течения… Делай все обдуманно, осторожно.
– Это я смогу! – Семен посмотрел на бричку, выехавшую на дорогу. – Только, видишь, какое дело… Я думал, что мы будем вместе, сумеем поговорить, посоветоваться… Как же нам с Анфисой быть?
– Так я к вам приеду, – желая успокоить друга, сказал Сергей. – Ты не печалься, все уладим… Ну, иди, иди, да смотри не прозевай первые бревна. – Сергей поставил ногу в стремя. – Да, вот еще что, Сеня… Мы с тобой давно уже как родные братья. Так я хотел сказать тебе насчет сестренки. Она там среди вас одна. Ты ее хорошенько береги, устрой ей там шалашик, чтобы ночью не мерзла… В горах зори холодные… А то, что отец противится, не беспокойся. Поупрямится и отойдет… Ну, счастливо тебе оставаться.
Он прыгнул в седло, с места пустил жеребца в галоп и вскоре нагнал обоз в небольшом лесу. Лес проехали быстро, и подводы снова загремели по неровной каменистой дороге. Было душно. По ущелью тянуло свежим запахом сухой травы. Обе бычьи упряжки шли вперед, и поэтому обоз двигался медленно. Ирина лежала на бричке вверх лицом, прикрыв глаза косынкой. На третьей подводе стояла лодка, с черными, просмоленными боками, полная сена, на котором удобно лежал Иван Атаманов. Сено было навалено вровень с дробинами и на других конных упряжках. На них разместились сплавщики – кто сидел, свесив ноги, кто лежал, опрокинувшись навзничь. Лошади, приноравливаясь к шагу быков, переступали осторожно, точно боялись оступиться. Увидев лошадей, жеребец пронзительно заржал, весь содрогаясь и высоко вскидывая черную гриву. Протяжное эхо отозвалось в разных местах, и кобылицы, услышав такой молодцеватый голос, подняли головы, заспешили, натянув постромки.
Сергей ехал по обочине дороги и рассматривал сплавщиков, с которыми ему предстояло перебросить по реке не один кубометр древесины. Всех пожилых мужчин – их было немного – он знал в лицо, а вот некоторые парни и девушки ему были незнакомы. На бричке, лицом к нему, сидел худощавый паренек, с красивыми блестяще-карими глазами. Он любовался жеребцом, и по его взгляду Сергей понял, что юноше до слез хотелось сесть в седло. Рядом с ним лежал, растянувшись поперек брички, надежно скроенный детина. Он раскинул короткие, немного согнутые в локтях руки, свесил с грядки ноги с закатанными до колен штанинами. Лицо его было накрыто войлочной шляпой, – виднелся лишь подбородок, крупный, как кулак. «Кто же это? – подумал Сергей. – А! Грицько Корнев!» Вокруг Грицька и сидели и полулежали парни – кто был занят разговорами, кто рассматривал дальний лес, кто вслушивался в шум реки.
– А наш Грицько похрапывает, – сказал чернолицый, усатый мужчина. – Видать, всю ночь пробегал за девками, а теперь задает храпака.
Ему никто не ответил.
На соседней подводе, где ехали одни женщины и куда недавно перебрался Митька Кушнарев, не умолкал веселый разговор, шутки и смех. Митька не давал покоя своим спутницам. То садился к одной, обнимал, что-то говорил на ухо, за что получал удар по спине или толчок в бок, то перебирался к другой…
– Дмитрий, – сказал Сергей, – какой же из тебя бригадир! С девушками заигрываешь, а свою кухарку заставил быков погонять.
– Какой я есть бригадир – будет видно на работе. – Митька обнял сидевшую рядом с ним девушку. – Правильно я говорю, Варюша?
– Отчепись, идол!
Варенька покраснела, соскочила на землю и пересела на ту бричку, где спал Грицько. Худощавый паренек помог ей сесть.
– Это не Митька, а черт! – сказала Варенька незлобно. – И война его ничему не научила. Какой был бабник, такой и остался… Степа, – обратилась она к пареньку, – давай споем.
– А Митька на меня не обидится?
– Да ну его к лешему… Давай эту: «Распрягайте, хлопцы, кони…»
Она тихонько запела. Ей несмело подтянул Степа, искоса посматривая на Митьку. Постепенно запели все сидевшие на бричке, даже черноусый мужчина, и только один Грицько оставался ко всему равнодушным… Поглядывая на Вареньку и ловя ее взгляд, Митька тоже запел.
– Чего ты тут гудишь? – сердито сказала Глаша. – Иди к своей Варюше.
Женщины с криком и со смехом прогнали Митьку с брички.
Засунув руки в карманы галифе, Митька важно подошел к Сергею, усмехнулся.
– Вот какие, – сказал он, смеясь и вынимая серебряный портсигар. – И до чего же смешные. Давай закурим… У меня папиросы.
Оставшись без Митьки, женщины тоже тихо запели старинную песню. Она начиналась словами: «Ой, кабы на цветы да не морозы…» Сергей прикурил и стал слушать. Два хора пели, точно соревнуясь в мастерстве. Забивали мужские голоса.
– И все ж таки бабочкам надо подсобить, – серьезно проговорил Митька. – Эй, Вася! Беги сюда! У тебя голос подходящий. Да зови и Андрюшку.
С третьей подводы бежали два парня.
Сергей поравнялся с подводой, на которой ехал Иван Атаманов.
– Иван Кузьмич, чего так призадумался? – спросил Сергей.
– Смотрю на Кушнарева, – неохотно ответил Атаманов, – и зло меня берет… И чего он жирует? Придется его, чертяку, стреножить, а то беда будет! – Атаманов завистливо посмотрел на жеребца. – Сережа, дай я сяду в седло, а ты ложись в лодку.
– Не могу, – сказал Сергей. – Поскачу вперед. Надо засветло со сторожем переговорить… Эй, дядя Прохор, вы спите? – Прохор сидел в задке на сене и дремал. – Я буду вас ждать в ущелье. А вы поторапливайте быков да лошадей пропустите вперед.
Сергей рысью подъехал к Ирине. Ласковыми глазами она посмотрела на него.
– Садись ко мне, Сережа. А то, видишь, я опять одна…
– Рад бы, но надо ехать.
Жеребец рвал поводья, грыз удила, брызгая пеной, и не хотел идти шагом. Весь путь до Чубуксунского ущелья Сергей ехал скорой рысью, а в тех местах, где лежала ровная дорога, пускал коня в галоп. Ветер рвался в расстегнутый ворот, раздувал рубашку и приятно холодил тело.
В Чубуксунское ущелье он приехал поздно. Солнце опустилось за гору, щедро позолотив ее ребристую буро-зеленую вершину. Угасли яркие краски, почернело и ребро горы, но вечер еще долго не наступал, лишь от гор ползли тени да веяло сыростью и запахом сосны. У входа в ущелье стояла деревянная, наскоро срубленная сторожка. Привязав жеребца к дереву, Сергей поправил ремень, одернул гимнастерку. Навстречу ему вышел уже знакомый Сергею сторож с берданкой на плече – кряжистый старик, с седой в мелких кольцах бородой.
– Здравствуйте, Фома Антонович, – сказал Сергей. – Вот я и снова к вам… Не ждали гостя?
Старик вспомнил, что этот чернявый парень как-то приезжал к нему.
Сергей достал из кармана наряд и разрешение на сплав леса, полученные в Ставрополе, оплаченный в банке счет и передал все это Фоме Антоновичу.
– Зараз разберусь в бумагах. – Сторож читал без очков, вытянув перед глазами обе руки. – Так, так… Значит, дознался, как забрать лес? А где твои люди?
– Едут.
Сергей успел засветло осмотреть заготовленный лес. Штабели сосны, толстого бука возвышались, как сараи, на широком плато, метрах в ста от берега. Видимо, эти красивые темно-коричневые стволы были свалены давно: их верхний ряд почернел и покрылся шершавой, как замша, кожицей, а кора высохла и отливала красным оттенком. Сергей проходил мимо штабелей, как по улице, ощущая острый и сухой запах смолы. Дерево, нагретое дневной жарой, дышало теплом.
– Сухой, как порох, – сказал Фома Антонович и понюхал то место на толстом бревне, где выступили желтые и липкие слезы. – Спичку брось, – вспыхнет. Вылежанный. Еще до войны рублен. – Старик погладил бороду. – Назначение имел важное…
Давно стемнело, когда в ущелье шумно вкатился обоз. Аспидно-черные тени от скал падали на реку, горизонт был закрыт, и небо в частых и крупных звездах виднелось только над головой. С наступлением темноты по ущелью стали гулять холодные сквозняки. От реки, как от ледника, веяло свежей прохладой. Перед глазами огромным шатром рисовалась почти отвесная скала, а наискось от нее тучей темнел лес.
Никогда еще в Чубуксунском ущелье не было так шумно. В таборе стоял гомон, горели костры, метались, белея платками, кухарки. Слышались голоса:
– А место тут холодноватое.
– Будто осень!
– И как тут люди живут?
– Да, прохладно, но зато комары не будут кусать. Спи спокойно.
– Если залезешь под шубу!
– Кому как, а мне как раз по душе такая прохлада.
– Да и нас прохладой не испугаешь.
Ужинали при свете костров.
– Эй вы, новые хозяева! – подходя к лагерю, сказал Фома Антонович. – С огнем поосторожней.
– Знаем!
– Садитесь до нас вечерять.
Время близилось к полуночи. Где-то за горой гулял поздний месяц, бросив на угол скалы неяркий блик, как ленту на грудь красавицы. Ходил он только над горизонтом, а на вершину гор так, бедняга, и не взобрался… Но и от этого в ущелье сделалось светлее. Женщины готовили себе постели, разбирая сено. Ушла к бричке и Ирина. Сергей видел, как она копошилась на бричке, точно птица в гнезде, потом села, заплетая косу.
– Погодите спать! – крикнул Сергей, желая, чтобы его услышала Ирина. – Мы еще радио послушаем. Митя, принеси приемник.
Почти все сплавщики вернулись к костру и молча, в ожидании передачи, уселись вокруг загадочного чемодана. Пришел и Фома Антонович. Сергей поймал Москву. Заиграла музыка, оркестр исполнял какой-то вальс. Странными и волнующими показались мелодичные протяжные звуки в сыром и тихом ущелье.
– А с вами, хлопцы, весело, – сказал Фома Антонович, поудобней усаживаясь возле приемника.
Наступила тишина, и под убаюкивающие звуки горной реки негромко заговорил диктор, объявляя о передаче последних известий. Люди еще ближе придвинулись к чемодану, стоявшему у ног Сергея.
– …Президиум Верховного Совета СССР, – говорил диктор, – учитывая особо важное значение танковых и механизированных войск и их выдающиеся заслуги в Великой Отечественной войне, а также заслуги танкостроителей в оснащении Вооруженных Сил бронетанковой техникой, принял Указ об установлении ежегодного праздника – Дня танкиста… День танкиста празднуется ежегодно во второе воскресенье сентября.
«Во второе воскресенье сентября», – повторил про себя Сергей. Все, кто сидел у приемника, посмотрели на Сергея. В темноте он видел знакомые лица, улыбки на них. Никогда еще у него так учащенно не билось сердце. К вискам подступала кровь, все лицо горело…
– Наш праздник! – сказал он.
Но вслед за радостью пришла еще незнакомая ему горечь, и он впервые пожалел, что ушел из армии. «Почему я здесь, в этом пахнущем сосной ущелье? – спрашивал он сам себя. – Мне бы сейчас быть в родной дивизии… Где теперь они? Где мой танк?… Знаю, непременно будет парад… будет салют в Москве… Кто ж пронесется по площади на моей машине?» Сергей задумался.
– …На Кубани началась массовая уборка зерновых. Как сообщают нам из Краснодара… – читал диктор, но Сергей уже ничего не слышал. Ему было и радостно, и вместе с тем грустно от сознания, что он не будет в день праздника в своей дивизии, с которой прошел полсвета, что не увидит парад танков, тех самых боевых машин, которые в канун мира гигантским броском пересекли горы и с боем вступили в Прагу…
Да, ночь, считай, пропала! Уснуть ему уже не придется. Диктор сообщил о восстановлении разрушенной фашистами шахты, а Сергей смотрел на темный откос скалы и мысленно находился в дивизии. И ему казалось, что он стоит возле своей машины, еще накрытой брезентом, но уже готовой к параду. Его окружают друзья, все в парадной форме. Генерал пожимает ему руку и спрашивает: «Тутаринов, и ты, оказывается, приехал к нам? Насовсем?» Сергей смущен: «Да нет, только на праздник… Знаете, как я соскучился…» – «Знаю, знаю… А почему только на праздник? Почему не насовсем? Оставайся, ты у нас свой…»
Сергей поднялся, сказал Митьке, чтобы убрал приемник, когда кончится передача известий, и ушел к реке. Он сел на поросший мохом камень и в уме подсчитал: праздник будет 8 сентября. Значит, впереди еще два месяца. Времени много, к сентябрю сплав леса будет закончен… «А что, если бы и в самом деле поехать в дивизию? Повидаться бы с друзьями, отпраздновать вместе с ними и вернуться домой…» После этих мыслей он не мог сидеть. Не зная, куда пойти и что делать, он прошелся по берегу. С рокотом билась о каменный берег вода, а ему казалось, что это ревут танки, прорываясь вот по такому же ущелью к Праге. Он даже закрыл глаза, чтобы ярче представить картину этого беспримерного марша, и вдруг ему почудилось, что и река, и горы, и лес были охвачены мощными звуками песни… нет, не песни, а марша. Он открыл глаза и прислушался… Это по радио исполнялся Гимн, и Сергею показалось, что никогда еще эта знакомая музыка не звучала так торжественно и возвышенно, как в этом глухом и далеком кавказском ущелье… Потом все стихло.
Монотонно и грустно шумела Кубань. Сергей шел по берегу, чувствуя под ногами высокую влажную траву. Кто-то неслышно подошел к нему и взял за плечи. Он обернулся и увидел Ирину.
– Разве ты не спала?
– На новом месте почему-то не спится… Я все слышала. Но отчего ты такой грустный?
– Отчего я грустный? – Сергей обнял Ирину, обрадованный ее приходом. – Поймешь ли ты меня? Ведь загрустил-то я от радости, – правда, странно?
Негромко разговаривая, они пошли в глубь ущелья, счастливые и радостные оттого, что были вдвоем, что вокруг них молчаливо стояли одни лишь скалы да неумолчно пела свою песню река…
