Текст книги "Ханидо и Халерха"

Автор книги: Семен Курилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

ГЛАВА 14

После рождения сына Пайпэткэ должна была бы возненавидеть или постараться забыть имя Сайрэ. А она взяла да и назвала этим именем своего мальчика. Нет, Пайпэткэ. не была в эти дни сумасшедшей – напротив, став материю, она познала удивительное просветление и еще никогда в жизни с такой ясностью не понимала своей судьбы и роли в этой судьбе старика шамана. И все-таки она дала имя Сайрэ своему ребенку, своей единственной радости.

Словно опомнившись от тяжкого сна, Пайпэткэ начала думать о будущем. И это будущее теперь уже не казалось ей таким страшным, каким было прошлое. Через три зимы мальчик уже растопырит ручонки, защищая ее, через пять сможет кусаться, потом он сядет на нарту и полетит птицей за Курилем, за Пурамой, за Мельгайвачом, за Токио, которые защитят ее…

Защитят… А почему ей всю жизнь надо защищаться и ожидать защиты?

Разве она родила девочку?

Пайпэткэ начала прикидывать, кем может быть ее сын, какой у него будет нрав. Сначала ей захотелось, чтобы он стал точно таким, как Пурама. Но этого ей показалось мало. И тут пришла радостная, обжигающая мысль: шаманом будет ее сын. Шаманом – но не таким, как старый Сайрэ, а совсем противоположным ему. Он будет могучим шаманом и отомстит всем, кто обижал его мать, а потом начнет преследовать злых ненавистников. Он станет другом Токио, и вдвоем они избавят людей от бед… А чтобы люди не забывали зло – пусть о злых людях и злых шаманах им напоминает имя Сайрэ…

Пайпэткэ казалось, что она замыслила очень мудрое, а главное – тайное дело, о котором ее враги и мучители догадаются слишком поздно. Но каким же горьким и ужасным было ее удивление, когда в этот же день в тордох ворвалась взбешенная Тачана и моментально разрушила и ее тайну, и ее надежды!

– Ты, потаскушка, рыбу с мясом смешиваешь? – заорала она, брызжа слюной. – Такое большое имя присваиваешь этой чукотской твари? Мстить хочешь мне этим именем? Хочешь доброй памятью мужа прикрыть врага моего и врага всех улуро-чи? Да с кем же ты тягаться взялась, полоумная! Со мной тягаться взялась?

Стоя на коленях и прижав к груди проснувшегося от этого крика ребенка, Пайпэткэ будто одеревенела. Мысли ее были разгаданы сразу, на расстоянии, и сейчас крик шаманки звучал для нее, как гром, как кара духов земли и неба.

К счастью, Пайпэткэ была не одна. В тордохе сидели Лэмбукиэ с мужем, принесшие молодой матери немного вареного мяса. Тачана мясо увидела в первый же миг и в этот же миг поняла, что Лэмбукиэ, как всегда, будет на стороне Пайпэткэ – однако такая защита для нее ничего не значила: собралось бы здесь хоть все стойбище – она кричала бы так же.

Но старая Лэмбукиэ знала, чем можно взять Тачану, и крик совсем ее не напугал.

– Э, Тачана, – спокойно сказала она. – У меня скоро сучка ощенится. Так я щенка-сучку назову твоим именем. До-олго проживет эта собака, а я буду кликать ее как можно громче…

– Ы-ы, ды, мы… – замычала шаманка. – Подавись своим языком.

– Ты уже подавилась!

– Замолчи! – крикнул на Лэмбукиэ муж, хватая ее за руки, чтобы поднять. – Когда же ты умрешь, безумная! Когда тебя духи проглотят! Когда я от тебя отдохну!.. Уходи из тордоха…

– А почему же нельзя имя Сайрэ детям давать? С каких пор слово "птица" [75]75
  Птица по-юкагирски – сайрэ.


[Закрыть]стало позорным? Вон сколько сайрэ летает на всех едомах! Может, имя кто опозорил? Так пусть мальчик тогда вернет людям красивое имя…

– Будет он носить это имя. Будет! Только сперва его мать при всем стойбище тальником высечем. Да, пороть ее будут! Всех духов чукотских из нее выгонят, даже запаха не останется!

– Власть над всеми взяла, уродина! Смотри: черти тебе позавидуют и сожрут…

Старик наконец вытолкнул рассвирепевшую Лэмбукиэ из тордоха. Но она вырвалась, откинула дверь и крикнула:

– Куриль скоро приедет – я встречать его побегу.

Громко шумела в этот раз Тачана. А через несколько дней еще громче шумел в яранге Тинелькута Куриль. В тундре никто и ничто не передвигается так быстро, как слухи. И вести о том, что голова юкагиров возвращается с ярмарки злым на шаманов, что он собрался будто бы сразу же строить церковь и пороть неугодных шаманов, вести эти долетели до стойбищ Улуро гораздо раньше, чем он сам появился здесь.

Проводив Каку, Тачана приуныла. Ошиблась она, злость ее подвела. Ей бы не говорить о задуманной порке вдовы Сайрэ – и тогда потихоньку можно было бы настрополить всех людей, а если Куриль и на самом деле решил схватиться с шаманами, то уж шаманку-женщину, ничего дурного не сделавшую, он, наверно, не тронул бы… Тачана и верила, и не верила слухам. Кака ей сказал о предупреждении Куриля – не трогать без него Пайпэткэ. Стало быть, он и на ярмарку уезжал злым. Там, на Колыме, в остроге, он мог договориться с начальниками о строительстве божьего долга. Может, потому и с шаманами он решил повести себя круче. Но с другой стороны, Тачана и Кака рассудили, что божий дом строить Курилю просто не на что – оленей на шкуры он не менял, а поднимать шерсть сразу на всех шаманов – это детская игра в охотников и медведя.

Как бы то ни было, а слухи пришли. И одно дело верить им или не верить, и совсем другое – знать, что такие слухи опередили хозяина. Надо же! Ехать с ярмарки и не быть пьяным, думать не о выручке, не о скором отеле оленей и перекочевке, а о шаманах! Ярмарка, говорят, была очень богатой. Значит, Куриль сидит на полных возах, а мысли его здесь, в тордохе у Тачаны? Это уже опасно. Возвращается и Пурама. Но если Куриль злой, то Пурама злее самого себя в сто раз…

А не потому ли старая Лэмбукиэ так отчаянно бросилась на нее, что почуяла поддержку и близкие перемены? Именем шаманки сучку назвать, а шаманку – сучкой! Да за это шаманы-чукчи вместо духов сами бы съели ее!..

И Тачана юркнула в нору. Юркнула – но не скрылась совсем в глубоких ходах. Она прятала все части тела, кроме носа, глаз и ушей.

Потом в стойбище появился родственник Куриля – Пурама. Тачана стала усиленно нюхать воздух и навострила уши. Приехал Пурама после полудня – и уже к вечеру шаманка поджала хвост. Ни к кому не зашел охотник, никто никаких рассказов о ярмарке от него не услышал. Был он хмур, молчалив и ни о чем людей не расспрашивал. Это показалось Тачане странным и даже зловещим.

Наутро второго дня Пурама зашел в тордох Пайпэткэ и что-то принес ей под мышкой. Он пробыл у нее очень долго, но, когда в тот же тордох сунулся Ланга со своей женой, от которых можно было узнать кое-что, Пурама сразу же вышел.

Получалось совсем плохо. Пурама явно хранил какую-то тайну.

Так и потекли дни.

Однажды Тачане стало известно, что Пурама в разговоре с соседом в сердцах сказал: "Не хочу знать никаких шаманов! Не хочу ничего о них слышать! Мужик должен заниматься хозяйством и богу молиться". Время было весеннее, хлопотливое и тяжелое – в стойбище всего не хватало, и труда не составляло понять, что после богатой ярмарки Пураме, конечно, захочется жить по-иному, навести в хозяйстве порядок. Могла бы Тачана и обрадоваться: какая бы причина ни заставила его говорить такие слова, однако он их сказал – и теперь, может быть, не станет ходить на камлания, не станет переворачивать шаманские разговоры на свой лад. Но запуганный человек боится и звука собственных шагов. В словах родственника Куриля Тачана увидела именно тот смысл, который и сделал ее пугливой.

А несколько дней спустя в стойбище снова пришли те же самые слухи, только с другой стороны – от чукчей. При этом оказалось, что человек прибыл из Халарчи затем, чтобы узнать новости – не появились ли в Улуро русские люди с железными топорами, не привезли ли бревен, не заезжал ли поп. И шаманскими делами человек интересовался.

Чукча уехал быстро. Но лучше бы он совсем не показывался. Тачане пришлось с головой спрятаться в нору. Теперь она стала ждать, когда и как сильно Куриль топнет ногой, чтобы она выскочила и поползла перед ним на брюхе. Все надежды свои она обратила к шаману Каке. Правда, Кака сам побаивается Куриля, к тому же он обещал приехать лишь после того, как подсохнет тундра, а Пайпэткэ наберется силы. Но, может, теперь он решил по-иному?

Шли дни, тундра начала просыхать, а вода в Малом Улуро светлеть, но Кака не показывался. Вместо этого Тачана услышала стук ноги Куриля.

Слабенький стук, но зато над самой своей норой. На берегу Большого Улуро, в стойбище Куриля, появился купец Мамахан Тарабукин. Это было настоящим событием, потому что друзья-богачи, как о том знали многие, давно договорились построить божий дом в тундре. Конечно, у них были и другие дела, но они сейчас Тачану меньше всего интересовали.

Сколько шаманка потратила сил, чтобы узнать, о чем разговаривали богачи! Нет, ничего она не узнала.

Тяжелой для Тачаны была эта весна. Люди ходили с подтянутыми животами, многие болели по всякому пустяковому случаю, но ее призывали редко: одним нечего было дать за камлание или совет, другие могли бы немного дать, но не надеялись на нее. Тачана утешалась тем, что не голодает. Но есть ей приходилось плохое мясо, высохшую юколу. И как тут было не вспомнить шамана Сайрэ, которому люди могли отдать последнее, отдать самое лучшее!.. И надо же было Курилю именно в эту весну оскалиться на шаманство и пустить слухи о лучшей жизни под божьим крестом, но без шаманов!

Так, в страхе, в людской неприязни, в ожидании еще худших времен, Тачана и провела всю весну. Потом началось лето. Жизнь повеселела; уставшие от долгих зимних и совсем невыносимых весенних тягот люди отчаянно латали дырки в хозяйстве, жадно делали запасы на будущее. И как-то в середине лета на Соколиной едоме появился разъездной купец Мамахан, привезший в переметных мешках чай и табак. Стойбище перестало набивать трубки сухой травой – закурило уже смесь, а то и чистый табак. В тордохах запахло зеленым чаем.

Шаманка тоже принесла в свой тордох табачных листьев и полторы плитки чаю. Вечером она и ее муж Амунтэгэ хорошо согрели животы, распарились, закурили и вспомнили времена, когда шаман Сайрэ был в почете.

– Хайче Сайрэ сам по себе не был злой, – проговорил Амунтэгэ, которому надоело жить сперва одними надеждами, а потом и без всяких надежд. – Может, и тебе какое заметное доброе дело сделать? Говорят, Куриль не хочет трогать Токио…

– Молчал бы ты, – спокойно ответила Тачана. – Уж не вышел умом, так хоть язык не распускай. Что ж я, по-твоему, племянницу твою, дурочку, из-за злости хочу лупить? Ты возьми бубен да распались, да сунь в наш мир хоть один нос. Тогда и поймешь, что нрав у шаманов не сам по себе, Сайрэ – один нрав, а мне – другой… Не то что старики – уже и малые дети знают, что в крови твоей дурочки дух отца Мельгайвача сидит.

– А жить-то надо! – возразил старик. – Пошла бы да вылечила кого без подарка. А в другой раз подарок сам бы пришел… А то шаманка – и кипрей вместо чая пьешь. Где такое бывало?.. И пусть себе Куриль божий дом строит…

– Ладно, без твоего ума обойдусь. Я вот гляжу, Куриль не очень-то разворачивается. А еще погляжу – так, может, и по-своему заговорю! Каку вызывать надо. Пора вызывать…

Но прежде чем Амунтэгэ уехал с посланием к шаману Каке, в стойбище произошло событие, удивительное и неожиданное. К Пайпэткэ приехал сам Мельгайвач.

Мельгайвач подгадал так, чтобы появиться в стойбище как раз посреди ночи. Его выдал лай собак, бросившихся навстречу. Несколько мужиков высунулись из тордохов и опознали чукчу: полночь была круглолунной, совсем белой.

Пайпэткэ в это время сидела возле маленького костерка со спящим на коленях ребенком. Сырым прутиком она ковыряла горящие хворостинки, стараясь сбить пламя. Ночь была комариной, а кучка тальника уменьшалась быстро; не будет дыма – комары не дадут спать ребенку. Сама Пайпэткэ еле сдерживалась, чтобы не упасть на бок и не заснуть. Но она нашла очень хороший способ взбадривать самое себя: временами она откладывала хворостинку, ладонью загребала дым и бросала его себе в глаза, как песок.

Уже больше трех лун Пайпэткэ жила почти счастливо. Только во сне да в сказках случается то, что случилось с ней перед этим. Угроза Тачаны не была пустой – если старуха приказывала Амунтэгэ свить плетку, то плетка уже не могла затеряться. Так было в детстве. Но теперь Тачана и вовсе не могла отступить, потому что все получилось не по ее, получилось даже назло ей. И теплое долгожданное солнце в глазах Пайпэткэ чуть не покрылось туманом – тем страшным подвижным туманом, который обозначал болезнь, на этот раз наверняка неизлечимую, а может, и гибельную. Пайпэткэ всегда боялась побоев, но после родов ей показалось, что от боли у нее обязательно что-то лопнет внутри и она умрет. А смерть будет жуткой. Любая юкагирка ни за что не покажет босую ногу, сгорит от стыда. Но ведь для порки ее совсем разденут, а это все равно что содрать шкуру с живого оленя, освежевать… Соберется все стойбище, загремят бубны…

И все-таки не страх перед позором, болью и смертью разрывал Пайпэткэ на части. Ребенок же у нее! Как посмеют шаманы оторвать его от груди? Посмеют.

Они посмеют. Они сделают так, что она сама отдаст его в чьи-то руки.

Способен же шаман Токио посмотреть в глаза и лишить человека рассудка…

Какие бы обнадеживающие слова ни произнесла в тот день старая Лэмбукиэ, для Пайпэткэ они почти ничего не значили. Потому что она слишком хорошо знала шаманов: затравят они и старушку.

От быстрого помешательства ее спасла одна счастливая мысль. А не затем ли шаманка сказала ей о расправе, чтобы лишить ума и уже вечером отобрать ребенка? Подумав так, Пайпэткэ встала поперек первой, ближней беды, после которой ничего нельзя будет исправить, уперлась изо всей мочи и решила не поддаваться ни страху, ни шаманским хитростям.

Через три дня, однако, почувствовала, что сил не хватает, что глаза вот-вот застелет не туман, а чернота.

В сказках богатырь появляется в самый нужный момент. В жизни случилось так же. Когда Пайпэткэ показалось, что ее душат, когда ребенок, обрызганный молоком, корчился на коленях, а она ломала руки, то прижимая его к голой груди, то отрывая, – в тордохе как раз и раздался кашель. Это вошел Пурама…

Целый мах пестрой материи мелькнул перед глазами как молния среди ночи.

– Это от Куриля. И вот – иголка от Куриля… Ну, а это уж я… Калачики американские… сладкие. Дай пососать мальчишке – может, понравятся…

Все в жизни видел, слышал и знал Пурама. Но он никогда не предполагал, что женщины могут так страшно плакать…

С тех пор прошло много дней. Пайпэткэ стала ходить за тальником, за водой, много раз она помогала людям в хозяйских делах и получала за это и долю пойманной рыбы, и кусок мяса, и горсть чаю. Всю ровдугу своего тордоха она облатала, каркас выпрямила, каждую вещицу осмотрела и привела в порядок.

Что же ей нужно было еще? Да ничего, совсем ничего. Хорошо бы, конечно, восстановить дружбу с подругами детства, хорошо, если бы хоть один раз к ней заглянул Мельгайвач. Нет, нет – Мельгайвач ей вовсе не нужен, ей вообще больше никто из мужчин не нужен… В ее перегруженной памяти Мельгайвач остался человеком случайным, чужим, на месте которого могли оказаться и Токио, и Кака, и любой другой из плохо знакомых мужчин, пообещавших ей, глупой девчонке, жизнь, не похожую на жизнь в слишком уж бедном и мрачном стойбище. Странно: до родов она часто вспоминала его, а родила, родила очень похожего человечка – и сам Мельгайвач куда-то исчез. Любовь? Да, конечно, бывает любовь. И у нее она была. Но ведь любовь, наверное, нужна лишь затем, чтобы почувствовать в животе тяжесть…

Не Мельгайвача она ждала, а тех дней, когда он уедет, побывав у нее.

Пусть люди поверят, что все у нее было по-человечески. И пусть в бессилии злобствует Тачана: сам Куриль сказал, что ее никто не посмеет тронуть…

…Она не ожидала, что сердце так сильно шарахнется, когда Мельгайвач окажется возле нее. А оно всколыхнулось сильно – Пайпэткэ даже оттолкнулась ногами, испуганно отодвинулась от костерка, угадав в полутьме человека, который был отцом ее сына.

Войдя, Мельгайвач ничего не сказал. Он постоял, помялся, снял шапку, осторожно положил ее и какой-то сверток в ближний к двери угол и сильно вздохнул. Потом он опустился на колени возле дымящего хвороста, нагнулся и стал раздувать огонь. По ровдуге забегали яркие отсветы.

Его рука потянулась к лицу ребенка – и Пайпэткэ не отстранила ее, не отодвинулась дальше.

– Сын? – спросил Мельгайвач.

– Сын…

– Да… сын… Пастуха сын… Пастух я теперь. Воды нет немного попить?

– Там, на ящике…

Но Мельгайвач тут же забыл о воде. Он закрыл руками лицо и замер, опустив голову.

– Зачем приехал?

– Так. Не знаю. Уехал и Каке не сказал. Сейчас уеду… обратно.

– Случилось что-то?

– Ну, раз ты здорова и сын здоров, значит, ничего не случилось.

– Подожди – что ты знаешь?

– Слухи там, в Халарче, ходят…

– Какие слухи?

– Да не хочет Кака, чтобы Потонча торговал в Улуро. Хочет, чтоб он в Халарче торговал…

– А я тут при чем?

– Не знаешь шаманов?.. Ты, Потонча, дух моего отца… Запугать Потопчу хотят, а страдать будешь ты – я думаю так. Может, и всех улуро-чи хотят запугать Потончей.

– Господи! Да что ж я им далась-то!..

Пайпэткэ встала, поскорей отнесла ребенка за полог и, подойдя к Мельгайвачу, нагнулась, благодарно понюхала его за ухом.

– Поезжай. Нет, посиди – я к Пураме схожу. Нет, поезжай: завтра схожу.

Где твой олень?

– Там, на лугу. Ночным пастухам оставил.

– Больше ничего мне не делай хорошего. Уже сделал теперь. И не приезжай больше.

– Остался я со старухой… Вдвоем…

Пайпэткэ перебила его:

– Не рассказывай – это мне знать не нужно. Поезжай.

– Там… мясо сухое. И пыжики. Больше нет ничего. Хотел к исправнику ехать – сказать, что Кака обманом меня разорил…

– Не хочу ничего знать! Не хочу, поезжай!

Уже утром Тачана заколотила в бубен. И каждый удар ее страхом и болью отзывался у Пайпэткэ в сердце. Но не только страхом и болью. Пурама сразу же сел на оленя и потрусил к Большому Улуро. Что будет? Что теперь будет?..

По стойбищу поползли самые черные слухи. Мельгайвача видели – когда приходил и когда уходил. Все, что случилось ночью, а ночь была белой, значит, обманчивой. Духи любят такие ночи – они могут и показать себя, чтобы в темную пору люди не сомневались, что они существуют.

Один день, два дня, три, четыре ждала Пайпэткэ старую Лэмбукиэ, Пураму или одноглазую Абучедэ. Нет, никто не появился в ее тордохе.

Зато на пятый день в стойбище приехал шаман Кака.

Голодная, запуганная Пайпэткэ забилась в угол за пологом и ждала своей участи.

У Тачаны с Какой между тем произошел очень прямой разговор, после которого шаманка воспрянула духом и уже увидела те времена, когда люди иначе будут смотреть на нее.

– Бить шаманов? – удивился Кака. – Глупая ты старуха. Да ведь для этого нужно разрешение исправника Друскина! А он хоть и отнял у меня печать головы, но шаманить-то не запретил! Да как же он запретить может?.. А Куриль? Куриль даже не виделся с ним. Тут дело совсем другое…

И Кака объяснил Тачане, что дальше все будет идти, как в драке: кто наглей, тот и сильней.

В стойбище, облепившее тордохами высокую и потому названную Соколиной едому, голова юкагиров ехал медленно, важно, по-хозяйски оглядывая знакомые с детства места. Куриль был очень спокоен. Ему явно везло в этой полной превратностей, а в общем-то, не такой уж и сложной жизни. Был он простым пастухом, потом неожиданно разбогател, не приложив никаких особых усилий, и головой, начальником рода стал по воле судьбы. Так уж, видно, ему предсказано богом. Вот и сейчас наступило время сделать еще один шаг по крутой тропе. Правда, ему уж за сорок, на руках, которыми он держит поводья, ногти чуть почернели, а голова стала лысой. Но ведь по годам и задачи. Разве мог бы он в свои двадцать или тридцать лет сцепиться с шаманами, погрозить им березовой палкой?

Нет, Куриль не собирается с одного размаха убить шаманство. Он не мальчишка. Но начинать надо. Пусть сегодня люди почувствуют, что не всяким шаманам следует доверяться, пусть те, кто потихоньку колотит в бубен, готовясь морочить головы, сто раз подумают о власти, которая не все может позволить…

То, о чем рассказала Пураме Пайпэткэ, не только не возмутило Куриля, но даже обрадовало. Он ожидал, что эти самозванцы шаман и шаманка нагло выползут на дорогу. Что ж им остается делать? Перепугаться в самом начале борьбы? Но если они лезут – он-то не может сидеть, скрестив руки и ноги! Он предупреждал их обоих. Однако мало того, что Кака все-таки хочет высечь женщину-юкагирку, которую защищает сам голова, он уже пытается распоряжаться в Улуро, как в своей яранге, а во всей тундре, как в своей Халарче, – купцов уже распределяет!..

Куриль сильно бы волновался, если б на камлание прилетели крупные птицы – такие, как Токио или безымянный старец якут. Но это же самозванцы!..

Остановиться Куриль решил в тордохе Нявала. Тут живут люди темные, верящие каждому слову шаманов. Он спугнул бы Тачану и Каку, если бы остановился у Пурамы или у Лэмбукиэ. Но еще Курилю хотелось поглядеть на сынишку Нявала – говорят, парень растет смышленый, понятливый, бойкий. Такой пригодиться может. Американец Томпсон знает цену смышленым людям, и Куриль должен знать…

Подъехав к тордоху, Куриль увидел девочку лет десяти, сидевшую на пустой нарте и певшую тоненьким голоском песню. У девочки было красивое личико – кругленькое, с остреньким подбородком, черные глазки так и перекатывались в лукавых щелках.

– О чем же поешь ты, птичка? – спросил Куриль, не слезая с оленя.

– Я не птичка, я Чайка, – бойко ответила девочка.

– Ага, Халерха, значит? Ну и выросла ты… Прямо и не узнать! Вверх растешь – потому и худая?

– Нет, бегаю много. А кто бегает, тот не бывает толстым.

– Это правильно. А о чем ты поешь и почему здесь сидишь?

– Пою об отце. Хочу, чтоб он много рыбы жирной поймал. А здесь я жениха своего жду.

– Жениха? Ну и храбрая ты!

Но разговорчивая "невеста" вдруг встрепенулась, как чайка на воде, – и бросилась со всех ног наутек – только косички, завязанные ремешками, еле поспевали за ней.

А "жениху" в это время мать с великим трудом натягивала плеки.

– Ну толкай ногу! Толкай! Что за нога! За ночь она у тебя выросла, что ль? – Увидев вошедшего гостя, женщина сдернула плеку, швырнула ее. – Не могу – сил моих нет. Ничего шить не успеваю. И куда растет?.. Садись, Апанаа. Сейчас чаю согрею. Надолго к нам?

– Да, может, переночую. Сколько же лет богатырю?

– Лет? А не знаю… Старая стала, запамятовала.

– Подожди. Это было в каком году? Кажется, в ту зиму приезжал человек от исправника – за оленями для жены Чери? Если так, тогда был одна тысяча восемьсот девяносто второй год… Это я помню. А теперь – одна тысяча девятьсот второй. Сколько же получается. Девяносто второй, девяносто третий, четвертый, пятый… Э, да десять лет получается!

– Ничего не пойму, что ты по-ученому причитаешь…

– О, я тоже могу так! – вскочил на ноги парнишка. – Одна тысяча восемьсот девяносто два, девяносто три, четыре, пять, шесть…

– Ты что – года понимаешь по-русски? – вытаращил Куриль глаза. – Счет знаешь?

– Нет. Я сразу за человеком любые слова повторить могу.

– Ну-ну, молодец!.. Экий ты молодец. Наверно, не зря шаман Сайрэ говорил…

– А что шаман Сайрэ говорил?

– А вот это тебе знать и не нужно.

– Почему мне не нужно? Я буду великим шаманом. Правда, энэ?

– Нет, не шаманом ты будешь, – твердо сказал Куриль. – Я в ученье тебя отдам.

– Ой, что говоришь, Апанаа! – испугалась мать Ханидо. – Какое ученье? Я сейчас побегу за Нявалом…

– Постой. О том разговор будет особый. Отдам в ученье. В острог пошлю.

– А кто же кормить-обувать его будет?

– Время придет, все сообщу.

– Значит, он будет такой, как этот… шаман Чери?

– Да, такой… – отвязался от расспросов Куриль. Он и сам не знал, куда и кому на обучение можно отдать мальчика-юкагира: такого еще не было никогда в Улуро. И вообще все это пришло ему в голову только сейчас.

Сообразив, что весть об отправке на обучение Ханидо может разлететься по стойбищу, как дробь из ружья, и что это будет пока некстати, Куриль решил тут же идти к Тачане.

И он пошел, оставив старушку охать и ахать.

Тачана была не одна. В тордохе сидели взъерошенный, лохматый, как черт, Кака и худой, скуластый Амунтэгэ. Оба курили трубки, курила и Тачана, стоявшая к пуору спиной. По общему спокойствию Куриль догадался, что его здесь ждут.

– Мэй, еттык? – сухо поприветствовала Тачана.

Пробормотали приветствие и мужчины.

– И-и, – ответил Куриль.

– Долго тебя, Апанаа, ждали, – заговорила хозяйка, – весна прошла, лето на середине, а ты как приехал с ярмарки, так и не показался у нас…

– Не было надобности – вот и не приезжал, – отрезал Куриль и уселся напротив Каки. – А что мне беспокоиться, – добавил он, обращаясь сразу ко вс^м, – в стойбище мир, рыба ловится хорошо, никто не умирает, шаман есть, даже шаман из Халарчи наведывается… Тачана, ты хоть юколы да чай подай – я все-таки не частый гость у тебя и голова к тому же.

– А откуда у меня юкола? Я бубен в руках держу, а не нож. А вместо чая кипрей завариваю.

– Но за камлание-то получаешь?

– Тэ-э, получаю! И сама стараюсь не брать, а если дают, так будто нарочно – самую сухую юколу. Это мне, беззубой старухе!

– Ладно, поговорим без угощения… Вижу, что дела у тебя плохие. Веры, что ль, к тебе нет, или мало добра людям делаешь…

– Да как же добро сделаешь, если веру со всех сторон подрывают!

– Га! Получается круг: добро не делаешь потому, что веры к тебе нет, а веры нет потому, что добра не делаешь! Первый раз такие рассуждения от шамана слышу!

Кака поморщился: старуха уже запуталась. А Куриль отвернулся от нее – когда, мол, ты отличалась умом!

– Ну теперь ты расскажи, Кака, о своей жизни. Давно ведь не виделись…

– Хорошо живу. Меченкин.

– А как Чайгуургин летует?

– Меченкин.

– Как жены?

– Меченкин.

Он или не хотел разговаривать, боясь попасться в такой же круг, в каком так быстро очутилась старуха, или выражал этим полуразговором ненависть, Куриль не стал разбираться: нападать все равно надо.

– А как Мельгайвач живет? Правда ли, что он у тебя пастухом работает?

– Правда.

– И ты спокоен.

– Чего ж беспокоиться мне? Жить ему надо. Шаманского вдохновения не получил…

– А я слышал, что он собирается ехать к исправнику…

– Он был у тебя? – мелькнул белками глаз чукча.

– Нет. Меня все стороной объезжают. Я вот, помню, весной тебе говорил, чтобы вы Пайпэткэ без меня не трогали, а ты появился здесь, но ко мне не заехал… Да, Мельгайвач-то вроде бы хочет пожаловаться Друскину. Он считает, что ты его разорил обманом…

Чукча сразу изменился в лице – оно как будто кровью налилось. Но он почувствовал и другое: разговор начинается очень серьезный. Не этот ли в колоде Куриля старший козырь?

– Так, – зло прищурился он. – Что скажешь еще?

– Тебе – ничего. Об остальном догадаешься сам.

– На камлании людям расскажешь? А кто поверит тебе?

– Никто тебе не поверит! – выставила вперед свою длинную голову Тачана. – Не поверит! Потому что ты хочешь защитить Пайпэткэ. А ее нельзя, нельзя защитить! Потому что в ее крови дух отца Мельгайвача, потому что этот дух по ночам вызывает к себе Мельгайвача-сына! Кого защищать хочешь? Врага юкагиров? Даже твой родственник Пурама не придет на камлание, и Лэмбукиэ, которая собакой меня называла, прикусила теперь язык. А его, Каку, ты не пугай: я, я приказала пороть Пайпэткэ, и теперь никто ее не спасет от этого!

От такой длинной и отчаянной речи у шаманки в углах губ появилась белая пена.

Куриль озадаченно провел ладонью по лбу и лысине. Но сказал:

– Страшно ты говоришь. Но спасти Пайпэткэ все же придется. И Каку проводить придется с богом – чтоб он объезжал Улуро по Колыме… Стало быть, так, Тачана, всю твою жизнь люди тебе не верили, ну, считали слабой шаманкой. А теперь ты решила жестокостью запугать людей? И Пайпэткэ отомстить за непослушание? Так? И тогда свой век ты доживешь богато и спокойно? А шаман Кака будет через тебя делать в Улуро все, что захочет? Так? Видишь – я не шаман, а все разгадал…

– Ты мне не веришь? Не веришь? Я завтра… обязательно завтра пойду и обожгу свои волосы и лицо!

– Не пугай, – спокойно сказал Куриль. – Ты сама не веришь себе. Ты хоть раз видела духа отца Мельгайвача?

– Видела!

– Ну, если видела, то самое верное дело – рассказать людям подробно, какой он, по чем ходит – или летает? – какой вообще вид нижнего мира. А то как до главного доходит шаман, так начинает пугать… А еще лучше – показать этот мир человеку простому… Ну, хоть мне. Я все-таки голова – мне поверили бы. Вы же, шаманы, все можете…

Эти слова так обрадовали и Тачану, и Каку, что и она, и он еле сдержали вздох облегчения.

И Куриль понял, какой их главный козырь. Стоит ему взять в руки бубен – и его назовут шаманом. И случится с ним то же, что случилось с бывшим головой халарчинских чукчей, с Какой. Этого они ждут, об этом договорились.

Им не важно, увидит Куриль что-нибудь или не увидит… Но у самого Куриля главным был как раз этот же козырь. Если бы ему в руки бубен дал Токио, он не взял бы его ни за что. Токио внушил бы ему все, что захотел. Но ни Тачана, ни Кака внушать не умели. Он это знал наверняка.

Однако надо было поторговаться.

– Я вот не пойму, – мерно продолжал он. – Почему духа надо изгонять болью? В Нижнем сейчас живет человек – русский дохтур Мускевич. Ученый, не шаман. А вот он разрезает человека без боли и изнутри вынимает боль. Но вы же сверхлюди! Почему так не можете?

– А голову он не отрезает без боли? – усмехнулся Кака.

– Подожди – я объясню, коль пошел другой разговор, – сильно задымила трубкой Тачана. – Дух – это не боль. Это совсем другое. Дух может причинять боль, но может и жить спокойно – как сейчас в крови Пайпэткэ… Тебе вот жалко ее. А мне думаешь нет? Это ведь страшно – раздевать женщину при народе и бить. Страшно. А надо. Когда в руке заноза и гниет мясо, что делаем мы? Острым концом рога ковыряем руку и вынимаем гниль. Так же в шаманстве. Больно, а терпеть надо, жалко, а делать надо!..

– Но ведь дух-то никакой беды не приносит? – спросил простодушно Куриль. – Может, призовем Токио? Он выгонит духа без боли… Да, ты разве забыла, что Токио два или три раза гонялся за ним, а один раз душил. А ведь он не бил Пайпэткэ… Знаете что! – быстро поднялся на ноги Куриль. – Вы друг друга обманываете. Меня обманываете. А разве простых людей не обманываете?

– Бери мой бубен! – тоже поднялась Тачана. – Бери! Камлань за меня. Бери, Апанаа, мой бубен. Бери, бей в него. Сам все увидишь!

– Возьму. Завтра возьму, – сказал Куриль. – Нагреешь хорошо – и дашь мне.

Весть о том, что сам голова хочет камланить, облетела все стойбища раньше, чем Куриль возвратился в тордох Нявала. Слухи тундру пересекают быстрей любого лучшего ездока, а тут кругом был народ, и, кроме того, распространяла и подстегивала их шаманка.