Текст книги "Ханидо и Халерха"

Автор книги: Семен Курилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Хозяин и несколько богачей стали играть, и Чайгуургин, вспомнив недавний разговор об этом, сказал, ударяя на каждое слово:

– Своему шаману не верь, а чужому – верь. Так получается?

– Тоже сравнил! Мускевич у самого царя служил.

– Плохо, видно, служил, раз он его прогнал так далеко… И ты хочешь, чтоб я ему разрешил келе прослушивать, резать меня и чтоб я пил его собачью мочу!

– Царю он мог не угодить! А ты-то не царь!

Богачи дружно захохотали. Но Куриль вдруг совсем разозлился и, обведя всех суровым взглядом, заговорил дальше каким-то решительным, незнакомым голосом:

– …Царь… Царь так делает: не подходит ему человек, не угождает, мешает ли – он его сразу в тайгу или тундру. А мы? А у нас как?..

– Мне шаманы не мешают, – сморщился не то от боли, не то от злого несогласия Чайгуургин. – Ходи, Потонча.

– А что ходить: у меня опять все козыри… Посмотрите!.. Олень – мой. Гок! Ламутского бура возьму.

– Нет. Тебе олень для котла. Каргина бери.

– На общий котел отдаю! Чтоб не считали меня жадным. Пусть гости решают.

– Ладно. Хозяин потом скажет, кого зарезал… Мне не мешают шаманы, – повторил Чайгуургин, ожидая, что ответит на это Куриль.

– А ты можешь позвать Каку и сказать: "Я голова, богач. Вылечи меня. Но за камлание подарок дам, какой захочу"? Нет. Все получится как раз наоборот. Придет Кака и скажет: "Половину табуна за камлание". Да еще заставит тебя делать то, чего ты смертельно не хочешь. Кто же, получается, голова – ты или шаман?.. Если бы царь рассуждал так, как ты, то царем стал бы Мускевич.

– Ниникай! – резко повернулся Тинелькут к брату. – Забыл про свадьбу? Видишь – веселья не получается из-за того, что ты о невесте забыл. Давайте-ка выпьем, братья!

Ниникай покорно встал и начал пробираться к выходу. Но богачей и купцов заинтересовал разговор Куриля с Чайгуургином, да и сам Тинелькут выпроводил брата лишь затем, чтобы он не слышал таких не нужных ему разговоров.

Костер погас, и за ним никто не следил. На дворе стоял апрель, и было тепло. Богачи выпили, и многие придвинулись к играющим в карты.

– Ты, Куриль, говоришь такое… Люди перестанут бояться духов, – сказал Тинелькут. – Ходи.

– Пусть бога боятся, – ответил Куриль. – У меня хорошие карты…

– С богатыми и почтенными людьми шаманы живут мирно, – сказал Чайгуургин.

– Шаманы в каждую душу пролезли. А я и ты только ясак собираем.

– А я больше ничего и не хочу делать. Мне наплевать, что там шаманы в бедных стойбищах вытворяют…

– Может, ты забыл, что когда-то наши люди за ножи хватались. Кака не доведет до добра: по ухватке вижу. И Тачана такая же. Кого, скажи, Друскин призовет тогда? Шамана? Тебя призовет, меня призовет. А то еще и к царю повезут. Мельгайвач и Сайрэ грызлись – а чукчи с юкагирами чуть врагами не стали. Было такое?

– Ну, до этого мы не допустим. Мы же все братья, – сказал примирительно Чайгуургин. Он повернулся и закряхтел: – Ох… Вроде опьянел, а боль чую.

Каку все равно вызывать придется: а то как бы в тот мир не уехал… Что там у тебя, Потонча?

– Хе-хе-хе… Господин с госпожой и туз – все козырные…

Куриль бросил карты, остальные тоже.

– Еще выпьем! – предложил Тинелькут, – Сейчас молодые придут, а мы слишком серьезные… Нальем?

– Оленя там закололи? – спросил Потонча.

– Жена все слышала. Она догадливая у меня… Выпили?

– Выпили…

Гости, однако, и без того уже опьянели. Но горькая вода из плоских и круглых бутылок забулькала снова.

– …Я тебе, мэй Чайгуургин, еще и такое скажу, – не успокоился, но уже стал заплетать языком Куриль. – Ты там, на ярмарке… лежал в яранге и охал. А я… ходил… Все видел, десятью глазами смотрел… Богатая ярмарка?.. Никто не помнит такой богатой. Петрдэ вон спит, а то бы сказал, как было раньше… Да Тинелькут помнит… Нет… сбился я. Забыл, что сказать хотел…

– Выходит, сказать хотел, что легче жить будет, – напомнил Тинелькут, который хитрил – пил меньше других.

– О! Правильно!.. Сейчас люди без чая? Так? Без табака? Так?.. Колымчане голодают? На Алазаи что?.. Эх… Да, говорю: попрет товар в тундру, а царь ясака прибавит. Вот…

– Пусть. Пороху больше, чаю-табаку больше – и песца больше…

– Песца больше – шаманов больше! – сказал Куриль. – И шаманы жадней… Ты, Чайгуургин, ты, Тинелькут, вы все, друзья, понимаете? Ясак… С шаманов его не возьмешь.

– Э, Куриль, чего о том толковать! Соберем… любой ясак… Соберем! – Чайгуургин хотел вздохнуть и потянуться, но схватился за грудь, сморщился. Перетерпев боль, он уже не так бодро спросил: – Скажи, что собираешься делать?

– Черную веру хочу заменить светлой. И все! И конец!.. Поставь-ка церковь, да своего попа туда… Как? Другой разговор? Да приветь попа… А две веры – много… Мешают шаманы мне…

– Мудрый ты человек, Афоня! – сказал Потонча, который был трезвей всех, трезвей даже Тинелькута. – Не зря тебя Том обнимал.

– Обнимал, не обнимал – ты не видел, – огрызнулся Куриль. Пьяная гордость требовала не опускаться до похвал Потопчи, хотя слова его были сказаны как раз кстати.

– Стало быть, что делать-то и не знаешь!.. А ну, Лелехай, налей-ка мне еще кружку. Напьюсь так, чтоб и боль не чуять, и все разговоры забыть, – сказал Чайгуургин.

– Знаю, что делать! Дом божий ставить буду… И повыше, чем в острогах…

– Ну? Так ведь две же веры получится? С шаманами как поступишь? Сечь тальником будешь? Или как?.. Смотри, Апанаа!.. От злых келе бог, может, защитит тебя. А уж от исправника защиты не будет.

– Поп сказал тогда, что лучше с шаманами не связываться, – добавил, еле выговаривая слова, огненный от вина Лелехай.

– Вот с шаманами как – не знаю, – сказал Куриль, тоже заплетая языком. – Не знаю… А церковь срублю… – Он вдруг весь напрягся, напыжился, покраснел и, тряся для убедительности руками, выговорил совсем уж несусветное: – Шаманы, шаманы! Кто такие они? А я, может, головой всей Кулумы стану! Может, я купцов со всего мира сюда зазову…

– Это вместо Друскина? – спокойно спросил Тинелькут, понимая, что голова юкагиров спился.

– А березовые палки везешь церковь строить? – не удержался от насмешки Чайгуургин.

Куриль пошевелил губами, грозно поглядел поверх голов богачей и, не то поняв, что сказал лишнее, не то обидевшись на всех сразу, нахмурил свой высокий лоб, встал и молча направился к выходу.

А богачи загалдели, зашевелились, устав сидеть на одном месте. Кто-то запел тихим хриплым баском, но этого голоса было достаточно, чтобы и других потянуло на песню.

И пошел разливаться поздний ночной пир уставших, пьяных и сытых людей, которые продолжали, однако, пить, есть, говорить, спорить, доказывать, мало что при этом запоминая.

Тут-то и появился Ниникай со своей невестой. Невесту знали Тиненеут.

Это была рослая, круглолицая, молодая чукчанка с широко расставленными глазами, пухлыми губами и тонкими сине-черными нитями татуировки на смуглых щеках. Уже беременная, невеста робко дышала грудью, поджимая чуть обозначившийся, но заметный живот, который напрасно пытался заслонить малахаем ее немного подвыпивший, однако сильно настороженный жених. Ниникай напрасно переживал: все были настолько пьяны, что не разглядели бы даже младенца под ее керкером… Худой, узкоплечий старик лет восьмидесяти – отец Тинелькута и Ниникая и сгорбленная старушка с трубкой в сморщенном провалившемся рту – их мать быстро пробрались вперед, тоже загораживая молодых. Возле них остановились родные невесты. В ярангу набились другие женщины и мужчины, создав невозможную тесноту.

Тинелькут передал всем родителям и своей жене кружки с горькой водой.

– А вам нынче нельзя, – сказал он жениху и невесте. – Нынче мы за вас будем пить.

– Ну что же… – заговорил старик, видя, что гости размякли и требуют быстроты дела – чтобы зашуметь, взбудоражиться из последних сил. – Ну, значит, семейный теперь Ниникай. Значит, не один теперь будет табун, а два, и стойбища будет два: табун и стойбище Тинелькута, табун и стойбище Ниникая. – Он отхлебнул горькой воды и продолжал: – Живите, сыновья, дружно и поближе друг к другу, а каждый из табунов пусть скорее станет таким, как этот общий табун. Будьте богаты, здоровы и счастливы; живите, молодые, по законам нашего рода и наших обычаев… А свадьба, вижу, хорошая: и богачи с разных сторон приехали, и горькой воды много. Настоящая свадьба, хорошая свадьба…

Родители и родственники выпили, передали гостям кружки, и горькая вода снова забулькала в кружки и мимо кружек.

Гости стали хвалить жениха и невесту, но больше невесту:

– И где молодых девушек находят таких?

– Хороша… Ну совсем как двухлетняя важенка.

– Красива, ох красива!

– Целую кружку выпью за нее и за счастье Ниникая…

Тинелькут поспешил распорядиться, чтобы молодые ложились спать за материнским пологом, потому как поздно и трезвым сидеть с пьяными не интересно.

А на дворе все усиливался и усиливался порывистый ветер. Под грохот ровдуги пир начал быстро стихать; многих давно уж клонило ко сну, а в непогоду засыпается легче и слаще.

Прохладившийся на ветру Куриль вернулся в ярангу, когда все уже спали вповалку кто где – кто за большим пологом, кто посередине, по углам, у двери. Там и здесь раздавались тяжкие вздохи, храпение, свист. Не спал один Потонча. Сгорбившись и положив на колени руки, он неподвижно сидел близко к горячему жирнику и о чем-то думал. Курилю было не до него. Горькая вода хоть и распирала все его тело, но в сознании еще плавали светлые пятна. Большая яранга сильно вздрагивала от порывов ветра, жерди скрипели, низ ровдуги то тут, то там сильно случал о каркас – и душа Куриля тоже трепыхалась, не находя места. Он уже хорошо понимал, что наговорил лишнего и что завтра кто-нибудь да напомнит ему его же собственные слова. Во всяком случае, разговор этот не забудется начисто, потому что на язык пьяному не полезет то, о чем человек не думал, и уж если над глупостью можно и посмеяться, то всего сказанного Курилем забыть невозможно… Увидев спящих людей, он было загорелся желанием отыскать Пураму и уехать отсюда. Однако рассудка хватило сдержаться. Завтра он должен говорить то же самое, осторожней, конечно, но то же самое. И пусть богачи поверят, что голова юкагиров ни пьяный, ни трезвый не умеет шутить…

Его успокоила, а вскоре и усыпила сказка, которую он припомнил под шум непогоды. Какой-то старик в детстве рассказывал ему о злом, но обманутом ветре. Показалось однажды ветру, что в шумном и людном тордохе все умерли.

Он и бросился засыпать густым снегом жилище. Всю ночь ветер трудился и радовался. Но люди не умерли – они просто спали. Утром они разгребли снег, стали жить еще веселей, а ветер долго жалел, что напрасно трудился…

Ниникай сильно соскучился по красавице Тиненеут. он любил ее так, что боялся не вовремя встретиться с ней. Увидит ее – сразу забудет любое дело. А если уж удавалось ему остаться наедине с ней, то он забывал и себя, не думал, не понимал, что делает. Тиненеут он знал с детства, давно знал, что он нравится ей. Но сперва Ниникай презирал всех девушек, а над красивыми лишь смеялся. Потом он стал бояться ее. Тиненеут была умной, ловкой и работящей. Она метко ловила арканом оленей, хорошо управляла упряжкой, вышивала такие узоры, что ни конца ни начала строчки найти было нельзя. Она все умела. И была бы она не такой красивой – Ниникай, может быть, год или два назад сошелся бы с ней, как сходятся все молодые, женился бы, справил свадьбу. Но ее расторопность и ум при такой красоте отпугивали его. Ниникаю казалось, что эта слишком заметная, рослая девушка – стоит ему показать свою слабость – потянет его в какой-то сумасшедший, полный опасностей мир, в котором он будет меньше радоваться, а больше страдать…

Два года крутился и мучил себя Ниникай. Научился пить горькую воду, сошелся с плохими друзьями, стал играть в карты. Но даже на ровной тундре, в самую темную ночь два путника сталкиваются лицом к лицу. Четыре луны назад Ниникай ехал на нарте к табуну Тинелькута, ехал и любовался сиянием. В пастушьей яранге он не застал никого и решил развести костер. Но не для себя он надергал хворосту – кучку тальника уж потом сожгли пастухи. Тиненеут подкатила на нарте к самой двери и, окликнув пастуха-родственника, со свертком в руках появилась в яранге. Они бросились друг к другу так, будто сто зим назад согласились на эту встречу, но потом потерялись в сплошной черноте…

И попал Ниникай в тот полный опасностей мир, который сулил ему и великие радости, и великие муки. Уж в яранге родных Тиненеут он однажды увидел ее оголенные груди – она первый раз при нем развязала тесемки керкера. И хоть глаза и руки его испытали тогда неземное счастье, боль и дурные предчувствия наползли на него, как тень от тучи. Наползла эта тень и остановилась.

Ниникай был чукчей. Правильно говорил юкагир Пурама, что чукчи-мужчины не считаются с женщинами. И он был бы прав, если б сказал еще, что и многие из чукчанок ничего плохого не видят в том, что становятся второй или третьей женой или спят с гостем мужа. Но как раз это все, как теперь понимал Ниникай, и было самым страшным в его судьбе. Он не хотел, он не мог верить, что Тиненеут станет такой же. Но ведь разве все зависит лишь от нее? Будут гости. Но слепых не будет гостей. Стоит только увидеть, как вздыхает она, как при этом напрягается на груди керкер, чтобы уж ничего кроме не видеть.

Ниникай продолжал пить даже после того, как живот у его невесты чуть-чуть пополнел. Временами он пил потому, что никакого не видел выхода, а чаще совсем по другой причине: думал, что стоит ему по-настоящему пристраститься к горькой воде – и постепенно все в жизни будет казаться проще.

Горькая вода, однако, не помогала. Хуже того, чем сильнее он напивался, тем острее чувствовал, что свою круглолицую Тиненеут он не променяет ни на кого. Пьяный Ниникай бесился и срывал зло на всех, кто был, на его взгляд, неправ, несправедлив или просто противен ему.

…Теперь он женат. Вот только сейчас это случилось. Ниникаю и Тиненеут теперь нечего прятаться. Молодые, красивые, крепкие, любящие друг друга, они отдались страстям, для которых апрельская ночь была куцей, вроде хвостика жирного медведя.

– Ты не здесь кусай мои волосы. За ухом вшей много, – шептала она, едва сдерживая счастливый смех. – Ты косы грызи – там меньше их.

– Мне и вши твои вкусны…

– Подожди. Жарко… Давай немножко поговорим.

– Наговоримся еще. Днем.

– И правда. Говорят, после замужества вши пропадают.

– У тебя к утру их не будет. Вытащи косу…

Они играли, как медвежата, причиняя друг другу ласковую боль и радуясь этой боли. Дружное храпение пьяных гостей хоть и заставляло их разговаривать шепотом, но зато делало еще более счастливыми – эти люди разрешили им все, разрешили и улеглись рядом, как самая надежная охрана от людских глаз и ушей, от пересудов: так надо, на том держится средний мир…

Но охрана все еще спала, и молодым перед утром пришлось сильно встревожиться. В ярангу на четвереньках вполз Пурама.

Если бы Пурама увидел всех до одного спящими, он рухнул бы на шкуры и лишь добавил бы храпу. Он, впрочем, и сделал так, но сперва произошло короткое, однако важное для молодых событие.

Пурама увидел сидящего Потончу. Сгорбленный, одетый в полинявшую дошку, мужичок-купчик почему-то не спал. В нежных девичьих руках у него был крепко перевязанный ремешком кисет, который в момент исчез под полой, как только Пурама показался в двери.

– Что спрятал? – спросил Пурама, не поднимаясь.

– Хе-хе. Не спится, – повернул Потонча молодое лицо, не имевшее, кроме бровей, ни одной волосинки.

– З-золото спрятал?.. Много з-золота натаскал?..

– У Потончи золото? Хе-хе…

– Сирайкан… А твою Пайпэткэ режут… Ш-шаманы режут!

– Что кричишь? Люди спят…

– Я сейчас р-разбужу… Всех разбужу!..

Пурама стал перебираться через людей, угрожающе приближаясь к растерянному и уже вовсе не сгорбленному Потонче.

– …В Америку целишься, да?.. А где родился, там гадишь?.. Глупых девок… з-золотом соблазняешь? Да?.. В Америку увезти обещаешь?.. Сирайкан!.. А ярмарку ни одной не показал? А сироту режут… Пайпэткэ режут…

Пурама размахнулся, высоко занеся над собой кулак. Но когда же пьяный охотник попадал в цель? Потонча с мальчишеской ловкостью увернулся – и пьяный Пурама крякнул, свалился, не удержавшись. Он заворочался возле чьих-то ног, забормотал по-юкагирски и по-чукотски, потом проскрипел зубами и стих.

Заворочались, перестав храпеть, и многие разбуженные гости. Но Потонча вскочил, дунул на огонек жирника – и все погрузилось в сплошную предутреннюю темноту.

Молодые замерли, привстав и прижавшись плечом к плечу. Какие-то шаманы кого-то резали. Где все это случилось? В стойбище? Но таких жестоких шаманов в стойбище не было, не было и сироты по имени Пайпэткэ. Разве что кто-то приехал и привез тревожную весть? Но почему же тогда все вдруг стихло?

Наконец Тиненеут толкнула мужа:

– Что? А?

– Не пойму… Подожди… Я вроде слышал такое имя…

Ниникай схватил кухлянку, лежавшую в изголовье, с шумом оделся, обулся и скрылся за пологом.

Вернулся он очень быстро, обежав и оглядев все яранги.

– Нет, никто… не приехал, – тяжело дыша, сообщил он.

Ниникай не стал раздеваться. Он уселся на одеяло, сложив на коленях руки. Тиненеут тоже сидела, накинув керкер.

– Пурама это кричал. Ты не знаешь его, – тихо сказал Ниникай. – Пьяный он. С Кымыыргином в карты играл… Тут дело старое. Но при чем здесь Потонча – не пойму…

– Какое старое дело?

– Какое? Да так – старое. Нас не касается…

Сказав это, Ниникай вдруг уткнулся лбом в скрещенные на коленях руки и будто перестал дышать.

– Ты не будешь рассказывать мне. Я вижу. Но мне и не надо рассказывать, если нельзя. Только ты успокойся. Раздевайся, ложись. Нам надо немного поспать.

– Тиненеут! Подожди, не ложись, послушай меня, – тревожно заговорил Ниникай. – Ты знаешь… нет, ты не знаешь, как я сильно тебя люблю. Но ты совсем не знаешь, что я так же сильно жалею об этом.

– Я знаю, я все знаю… Ложись.

– Я даже не хотел на тебе жениться…

– И это я знаю. А все-таки почему согласился? Много выпил горькой воды?

– Много. Только не горькой, а сладкой… Я сейчас совсем трезвый – все тебе расскажу. Ты слышала о шамане Мельгайваче? Чукча он…

– Слышала. Из Халарчи.

– …А в Улуро была очень красивая девушка, сирота. Пайпэткэ имя ее.

– Ну, ну…

– Это Куриль – юкагирский богач на ярмарке рассказал. Немного рассказал и он – который кричал, – Пурама… Пайпэткэ полюбила Мельгайвача. Так полюбила, что даже ум потеряла. А очень старый шаман Сайрэ взял ее в жены. Сказал, что хочет спасти ее от злых чукотских келе, – вот она и потеряла ум. Я не знаю, – кажется, десять лет жили они. Но потом Сайрэ умер. И когда хоронили Сайрэ, Пайпэтке осталась в тордохе с нашим Мельгайвачом. Ну, как мы с тобой… А сейчас она не то родила, не то только должна родить…

– Это сказка.

– Это хорошая сказка. Куриль Чайгуургину и Тинелькуту рассказывал.

– Им-то зачем?

– Сайрэ от шаманства отрекся и перед смертью сознался в обмане…

Доказывал нашим Куриль, что шаманы – обманщики.

– Ой, не повторяй эти слова!..

– О, Куриль еще не такое говорил нынче – вот здесь…

– Не надо – молчи… Лучше бы он тебе рассказал эту сказку…

– Он как раз на меня больше всего и смотрел. Я даже хотел поехать и поглядеть на Пайпэткэ. Бывает, конечно, такая любовь… И в чукотских сказках о такой любви говорится…

Тиненеут вся встрепенулась. Она обхватила голову Ниникая, рывком прижала ее к голой груди, придавила мягким, как грудь, подбородком.

– Один, ты один у меня, – не разбираясь, гладила она волосы и лицо Ниникая. – Если меня усыпят горькой водой или келе на меня напустят, чтоб обмануть, – я аркан на шею надену… Ты… ты делай, что хочешь, только вторую жену не приводи…

Дух неба всю ночь радовался женитьбе Ниникая – так сказала старая мать, не сумевшая выйти из яранги утром: ветер насыпал огромный сугроб перед входом. Нарадовался вволю дух неба, поиграл, пошутил, набросал всюду легкого чистого снега и успокоился: пусть теперь молодые, их родные и гости выходят на волю – тут все бело, тут красиво, тепло, тут дышать – не надышишься…

– Ну что ж, брат Ниникай, – сказал Тинелькут, когда гости выбрались из яранги, чтобы увидеть последнее и самое главное в свадьбе богатого человека. – Дух неба радовался, и я должен тебя обрадовать. Разрежем табун. Пополам… А чтобы ты не обижался – попросим самого уважаемого человека: пусть сделает это он. Отец стар. Пусть разрежет табун Куриль.

Не совсем выспавшийся, но отрезвевший, Куриль сейчас стоял сзади всех со сжатыми, как дужки капкана, губами и ни на один взгляд не отвечал взглядом знакомого человека. Слова Тинелькута были неожиданными для него. Но он сумел ничем не выдать радости – и так, с окаменевшим суровым лицом, обошел кучку людей, направляясь вниз, к озеру, где колыхался огромный табун.

Следом за ним двинулись работники Тинелькута. Ночные пастухи пришли в стойбище очень уставшими, с почерневшими от сильного ветра лицами. Но Тинелькут каждому дал по кружке горькой воды – и лица их стали живыми, медными, а ноги подвижными, молодыми.

Табун издали походил на густой дрожащий кочкарник, поросший корявыми деревцами; рога оленей качались, вздрагивали – и казалось, что над одним и тем же местом мечется, крутится ураган… Куриль смело вошел в эту неспокойную топь и, наверно, пропал бы в ней, если б не пастухи, которые сразу же раздвинули край этой топи. Куриль разрезал табун поперек. Он знал, что впереди всегда идут неприрученные олени, и эта часть должна была отойти Ниникаю: пусть молодой хозяин начинает жить с трудного конца, а не с легкого.

Разделенный табун двинулся в разные стороны. Это уже были два табуна.

Часть Ниникая пастухи осторожно погнали за озеро, а часть Тинелькута – за лес.

Табуны уже далеко разошлись в стороны, когда Куриль возвратился к людям.

Старый отец двух богачей молча глядел из-под руки вдаль, то вправо, то влево. Он совсем недолго глядел – наверно, устали глаза. Нет, не просто устали.

– Все. Вот и все. Больше не вижу, – сказал он, повернувшись к своим родичам и гостям. – Наверно, глаза уже в тот мир смотрят. Колет их здешний свет. И кости ломит – долго стоять не могу, отдохнуть кости хотят… Теперь сыновья семейные – мне можно собираться в тот мир. Скоро, наверно, и отпрошусь…

– Нет, нет, отец! – запротестовал Ниникай. – Глаза твои должны еще внука увидеть. Я хочу, чтобы ты внука увидел!

– Хорошо. Хорошо, сынок! – обрадовался старик, всерьез решивший умереть после свадьбы младшего сына. – Я подожду. Ждать мне теперь будет легко: и внука увижу, и конец аркана будет тянуть такая красивая, свеженькая невестка. Подойди сюда, моя хорошая дочка. Подойди, я понюхаю тебя. Хочу, чтобы ты тянула конец аркана. Легкие у тебя руки. Какая ты прекрасная, совсем как двухлетняя важенка.

Затянувшая материей и ремнем живот, Тиненеут смело подошла к старику и прижалась своей теплой мягкой щекой к его морщинистой холодной щеке.

– Апай! [74]74
  Апай – дедушка (чукот.).


[Закрыть]А почему же меня ты забыл? – зашумела обиженная при людях жена Тинелькута. – Ты обещал, что конец аркана я буду тянуть!

– Да, да, ты, отец, обещал, – подтвердил сам Тинелькут. – Что ж, старик есть старик, – вздохнул он, обращаясь к гостям. – Уже не все помнит.

Растроганный обидой старшей невестки, старик расчувствовался и сам шагнул к ней.

– Обе тянуть будете, обе, – обнял он ее. – Хочу умереть от ваших рук. У тебя руки добрые – сколько ты мне хорошего сделала ими!.. Я счастливо живу в этом мире: беды не испытывал, сыновей бог послал умных и верных обычаям рода, снохи – всем на зависть, жена строгая, не болезненная… Как ты, жена: будешь меня ждать или в тот мир отпросишься раньше?

– Как захотят духи, – мудро ответила та. – Поторопят – что делать, раньше придется… – Старуха еще что-то добавила, но высохшие губы ее сжевали слова.

Весь этот разговор Куриль выслушал с большим любопытством и содроганием. Он знал о таком жестоком обычае чукчей, но никогда не был свидетелем уговора. Зябко стало от слов старика, от обиды старшей снохи, от общего спокойствия, от того, что уговор состоялся в такой радостный день. И лишь возражение Ниникая, оттянувшего срок добровольной и благочестивой расправы, оставляло какой-то просвет…

Ярангу Тинелькута между тем люди разобрали до самого основания.

Женщины, расстелив на снегу ровдугу, разрезали ее на две части, а мужики тесали жерди для новой яранги Ниникая. Таков был обычай – разделить ярангу пополам: потом братья каждый себе выстроит какое захочет жилье.

Потонча знал, что ночная пьяная выходка Пурамы известна не ему одному.

Выбегал Ниникай, не спали молодая жена и, наверно, жена Тинелькута. Слова Пурама сказал страшные, и, боясь, что они расползутся по стойбищу, он сейчас делал все, чтобы о нем плохо не думали. Он побежал к мужикам и взялся тесать жерди. Потом он помогал ставить каркас, натягивать ровдугу.

А Пурама сильно напился с утра. Куриль уже знал, что он проиграл последних оленей Кымыыргину.

В полдень родные, гости и жители стойбища провожали вдаль караван нового богача, молодого хозяина огромного табуна – Ниникая. Обычай повелевал молодым уехать из стойбища и не появляться в нем несколько дней.

К вечеру яранга Тинелькута стояла на прежнем месте. Но это уже была маленькая яранга, в которой не смогли уместиться все гости. Воспользовавшись этим, Потонча и уехал в Нижний на пустой нарте. Он распрощался с каждым из богачей без слов, лишь одаряя их обычной бодрой и невинной улыбкой.

В честь свершившегося Тинелькут заколол двух жирных оленей и выставил последние, как он сказал, бутылки горькой воды. Гости тоже нашли кое-что, и пир продолжался.

Куриль, однако, не собирался проводить здесь вторую ночь. Он уже давно заставил Пураму лечь спать и уехал бы затемно, но уступил старику Петрдэ, который не захотел отправляться в путь с голодным желудком.

И все-таки настало время ехать.

Еще не попрощавшись с хозяевами и гостями, Куриль вышел из тесной и шумной яранги, чтобы поднять Пураму, и вдруг увидел нарту, на которой сидели Ниникай с молодой женой.

– Га! Ниникай! – удивился он. – Что такое случилось?

Брат Тинелькута передал вожжи жене, сошел с нарты и в нерешительности остановился. Куриль подошел к нему.

– Вот… вернулся… – сказал Ниникай. – Скучно вдвоем…

– Горькой воды надо было бы взять, – улыбнулся Куриль.

– Правду сказать, за ней и приехал… А ее, жену, оставлять одну было нельзя… Нет, я говорю не то! – вдруг махнул рукой Ниникай. – Все равно. К чему эти законы! Погляди, мэй, на мою жену. Живот у нее – выпуклый. Раньше свадьбы мы поженились. Ну, тем, кто не так… тем, конечно, нужно остаться вдвоем далеко от стойбища. А нам-то зачем?

– Что скажут отец, мать? Тинелькут что скажет?

– Э, одно простили – другое простят! Да мы завтра с утра уедем. Только переночуем.

– Ниникай. Приезжай в Улуро! – сказал Куриль и положил ему на плечо руку. – Совсем приезжай. Пастбище там найдется…

Ниникай тяжело вздохнул:

– Всю дорогу сюда я жене об этом и говорил… Не получится здесь у меня жизни… Такой уродился я… Хотел к ламутам податься: там и женщины скромные, и мужчины другие, наши чукчи реже бывают…

– У нас чукчи бывают часто. Но у нас… там у нас… – Куриль замялся: ему хотелось сказать: "Там я, и ты можешь надеяться", но эти слова почему-то застряли во рту. – Там, у нас, строгости больше, – выпутался он. – Перекочевывай к нам!

– Наверно, перекочую.

– Только скажу тебе так: не шамань.

– Я? Шаманить? – удивился и едва сдержал смех Ниникай. – Это ты, мэй, потому, наверно, подумал, что я на людей подолгу смотрю?

– Нет, не поэтому. Просто так. Не шаманить – и все. Как договоримся – когда тебя ждать?

– Не знаю, – вздохнул Ниникай. – Отцу обещал… Но Тиненеут родит скоро… Отца отправлю в тот мир. Да долго ли стариков провожать? Аркан накинул на шею и затянул. А потом жги. Все… После лета, по первому снегу и прикочую.

Куриль опустил голову, и Ниникай опустил голову.

– …Нет, не знаю, – тихим, другим голосом сказал чукча. – Может, и совсем не вернусь в свое стойбище…