Текст книги "Те самые Сейморы (ЛП)"

Автор книги: Саванна Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 39

– ОТПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ! – крики только усиливали панику.

Мой голос был приглушен, поглощен тканевым мешком, накинутым на голову. При каждом вдохе в рот набивалась ткань, оставляя на языке пыльные волокна. Я была почти уверена, что удушье наступает не так быстро, но была также почти уверена, что задыхаюсь.

Я лягалась, извивалась, пыталась высвободить руки из сковывающих их захватов. Когда это не помогло, я откинула голову назад, пытаясь ударить затылком того, кто меня держал.

Мои ноги больше не касались земли, и у меня не было никакой опоры. Тот, кто схватил меня, нес куда-то.

Если бы я не впала в истерику, я, возможно, попыталась бы заметить что-то вроде запаха или телосложения нападавшего, но я не могла даже пытаться думать о таких вещах, когда часть меня была уверена, что я задыхаюсь.

Только когда я услышала щелчок открывающегося багажника машины, я замерла и затаила дыхание. Мой шокированный разум отказывался осознавать то, что явно происходило. В этом не было смысла. Это было слишком безумно. Слишком… слишком… вылетело чёрт знаёт откуда.

Приземление встряхнуло меня, вернув к реальности, когда мой нос резко ударился обо что-то. Возможно, о колесную арку. Я зажмурилась от боли и упустила шанс сорвать мешок с головы и развернуться лицом к похитителю.

После того как багажник со мной внутри захлопнулся, мне наконец удалось сгрести с лица эту дурацкую ткань. Это мало помогло. Внутри было так темно, что я не могла определить, открыты у меня глаза или закрыты.

Выбить задние фонари. Вот что всегда советуют в таких случаях, правда?

Я не знала, кто эти «все» и где я слышала эту информацию, но я жалела, что не слушала внимательнее, потому что, сколько бы я ни знала об автомобилях и двигателях, я не могла даже найти, где, чёрт побери, находятся эти фонари.

Казалось, вокруг ничего не было, кроме выпуклости колесной арки, грубой ткани подо мной и рядом, твердого пластика над головой и страха. Сковывающего страха.

Я попыталась сделать глубокий вдох, но даже от этого мне казалось, что я задыхаюсь от паники.

Соберись, Кеннеди. Соберись!

Сиденья! У многих машин задние сиденья откидываются, да?

Машина уже двигалась, и тот, кто был за рулем, не особо старался объезжать такие препятствия, как лежачие полицейские или выбоины.

Поиск выхода превратился в игру на скорость: высунуть руку туда-сюда и успеть убрать ее вовремя, чтобы удержаться.

Незнание, когда нужно готовиться к толчку, усложняло задачу, да и это было бессмысленно. В этой машине между салоном и багажником была сплошная перегородка, никаких откидных сидений не было и в помине.

В расстройстве и ужасе я начала бить по твердому пластику днища.

– Выпустите меня! Клянусь Богом, я позвоню в полицию, и твоей маме, и всем подряд, если ты не выпустишь меня отсюда сию же минуту!

Я кричала долгих несколько минут, прежде чем вспомнила, что крик расходует больше кислорода, чем молчание, и что этот багажник был запечатан очень, очень плотно. Мысль задохнуться здесь заставила мое сердце бешено колотиться и вырывать у меня короткие резкие вдохи, что было немногим лучше крика с точки зрения расхода кислорода. Медитируй, черт возьми. Я закрыла глаза, по крайней мере, мне кажется, что закрыла, разницы в освещении почти не было, и сосредоточилась на том, чтобы дышать как можно медленнее.

Но даже когда большая часть моего внимания была направлена на то, чтобы почти не дышать, было трудно не думать о возможных виновниках.

Это Крис?

Это Гэри?

Или, может, Брэдли?

Мое сердце почти остановилось, когда на передний план сознания выплыло лицо Руди, его гнев, все это. Но он не стал бы. Даже с разгромленной машиной и моим именем на ней – Руди никогда не сделал бы такого!

Что оставляло вопрос: знал ли Руди, что они собираются со мной это сделать? Он был единственным Сеймором, который знал, что я сегодня задержусь, я позаботилась об этом. Я говорила с Фостером между уроками, а не во время занятия, и проследила, чтобы рядом не было Криса и Брэдли.

Конечно, тогда я не думала, что меня похитят, я лишь ожидала, что они будут гнобить меня за дополнительные занятия и за то, что случилось с машиной Руди.

Может, он и правда знал.

Может, поэтому он написал мне именно тогда – чтобы убедиться, что я не ушла из школы, не попав в руки его братьев.

Может, поэтому он так настаивал, чтобы я не говорила Джулианне, потому что знал, что она заподозрит его в грязных играх еще до того, как он что-либо сделает, если узнает, что мы встречаемся.

Глупая, я была такой глупой!

Слезы катились по моему лицу, образуя некомфортно теплую лужу прямо у уха. Я попыталась отодвинуться и стукнулась головой о дурацкий выступ колесной арки, отчего расплакалась еще сильнее.

Спустя какое-то время – я и понятия не имела, сколько именно, – машина замедлилась и остановилась, и мое сердце прыгнуло в горло. Я не думала так далеко.

К моему удивленному облегчению, через минуту-другую машина снова тронулась. Всего лишь светофор.

Но что будет, когда это будет не просто светофор?

Куда они меня везут и что собираются со мной сделать, когда мы приедем?

В голове прокрутились леденящие кровь подробности смерти Сабрины Фишер.

Задушена.

Избита.

Череп проломлен, но она была еще жива, когда ее бросили в водохранилище, и она утонула.

Чудовищная жестокость ее убийства на какое-то время сделала его новостью национального масштаба и обеспечило ей место в документальном фильме о нераскрытых делах. Заголовки в моем воображении расплывались и колебались, пока имя Сабрины не сменилось моим собственным.

Я умру. Я знала это каждой клеткой своего существа. Впервые с самого раннего детства я начала молиться. Отчаянно, горячо я молила о чуде, в глубине души зная, что его не будет. Мои молитвы никогда не были услышаны. Бог – если Он вообще есть – оставил меня в тот день, когда мой отец купил тот дурацкий тур-автобус и оставил меня наедине с няньками.

Мне было уже все равно на лужу у уха. Я плакала и плакала, оплакивая жизнь, которую мне так и не суждено было прожить, оплакивая утрату семьи, которая, как я всегда надеялась, восстановится, если я только смогу заложить фундамент. Теперь у меня уже не будет шанса, и это была моя вина. Я игнорировала все предупреждения Джулианны, как игнорировала знаки «проход запрещен» под мостом. Я держалась за Джулианну, зная, что ее мстительность и жестокость однажды обернутся против меня, поставив под удар. И вот я оказалась мишенью для гнева, который должен был быть направлен на нее. Не то чтобы это имело значение, правда? Если они убийцы, то они убийцы, неважно, кого убивать. Просто… я не хотела, чтобы это была я.

– Дай мне последний шанс, – рыдала я в грубый ковер багажника. – Один шанс поступить правильно. Один шанс быть умной, пожалуйста. Клянусь, буду осторожнее. Клянусь.

Я вкладывала в эти слова все свое существо. Если я выберусь отсюда живой, я не буду делать ничего, что привлекает внимание. Я оставлю Сейморов в полном покое. Я буду следовать инструкциям на предупредительных знаках, не буду ходить под лестницами и никогда не буду превышать скорость. Я буду наносить солнцезащитный крем даже в пасмурные дни, никогда не возьму в рот сигарету, я даже буду менять батарейки в датчике дыма до того, как они сядут. Я не буду общаться с Джулианной, Мэйси или Джоан. Меня больше не втянут в их дурацкие розыгрыши, выходки или грехи.

Мой список становился все длиннее и длиннее, и я знала, что даю обещания, которых не смогу сдержать. Но это упражнение помогало мне успокоиться, заставляя поверить, что у меня есть какой-то контроль над судьбой.

К тому времени, когда машина наконец остановилась, я уже смирилась с жизнью в монашеском воздержании и служении… но сначала – выбить все дерьмо из того, кто меня сюда посадил, и бежать сломя голову.

Я услышала, как водитель вышел из машины, и вздрогнула от хлопка захлопнувшейся двери.

Каждая мышца напряглась в ожидании, но ничего не произошло. По крайней мере, какое-то время. Я услышала, как подъехала еще одна машина, затем пару приглушенных голосов.

Я напряженно прислушивалась, дышала еще реже, но голоса были очень тихими и все больше удалялись. А потом еще что-то. Другая машина, звук гравия, взбиваемого колесами, и затем – тишина. Голоса исчезли совсем. Я не была уверена, замолчали ли они или просто отошли слишком далеко, чтобы их было слышно. Не то чтобы это имело значение. Я все равно слушала, сжала кулаки и ждала.

Прошли минуты. Пять, а возможно, и десять, и наконец снова послышались звуки, движение.

Одна дверь машины захлопнулась. Затем другая. Не той машины, в которой я была. Двигатель заревел, снова не от моей машины.

Паника нахлынула, и мне стало все равно, сколько кислорода я трачу в этом затхлом багажнике. Я кричала и выла, умоляла и проклинала. Я, блин, умоляла, чтобы меня выпустили. Другая машина уехала, и мои крики превратились в рыдания.

Я ждала, едва осмеливаясь дышать, убежденная, что кто-то вот-вот откроет багажник, молясь, чтобы кто-то открыл его, но никто не открывал. Я не поняла сразу. Думаю, я просто не хотела понимать. Но вскоре это стало невозможно игнорировать. Мне пришлось принять, что никто не откроет багажник. Все мои фантазии о побеге были лишь фантазиями. Я никуда не денусь.

Мои похитители оставили меня здесь умирать.

ГЛАВА 40

Неважно, как сильно человек напуган: если делать нечего, смотреть не на что, и думать не о чем, кроме того, как много вокруг ничего, в конце концов мозг сдаётся и начинает сам создавать себе занятия. Обычно для этого требуется, чтобы хозяин мозга спал. Я не знала, когда мои мрачные фантазии превратились в мрачные сны, и не знала, как долго я проспала, но в конце концов потребность сходить в туалет безжалостно выдернула меня обратно в мою мрачную реальность.

Первое, что я заметила после моего ноющего мочевого пузыря, – я всё ещё жива. Я не была уверена, что чувствую по этому поводу в тот момент. Второе, что я заметила, – бледная полоска света над головой, очерчивающая контур дверцы багажника. Это объясняло, почему я ещё дышу – будь он таким же герметичным, как я сначала подумала, я бы, наверное, вообще не проснулась. А если бы не проснулась, то, возможно, не пришлось бы лежать и размышлять о последствиях того, что я обмочусь, когда у меня не будет возможности потом отползти от лужи.

Я попыталась сообразить, где я припаркована, но почти сразу сдалась. В Старлайне было слишком много мест, где брошенная машина может оставаться незамеченной месяцы, годы или дольше. Во время одной из вылазок с Китти Мэй мы наткнулись на скелет «Фольксвагена» 1976 года, сквозь который проросло целое дерево. Я содрогнулась при мысли о дереве, растущем сквозь этот багажник и обнажающем мои жуткие останки.

«Вот тебе материал для документалки», – с обидой подумала я о несуществующем режиссёре, который, уверена, был бы совершенно чужд таких мрачных наклонностей, даже если бы и существовал.

Я наблюдала, как свет становится ярче, а затем меняется. Спустя какое-то время – час, может, чуть больше, как я прикинула, – я поняла, что всё поняла неправильно.

Я не умру от удушья, жажды, голода или разрыва мочевого пузыря (что с каждой минутой становилось всё более вероятным); я умру от теплового удара.

В багажнике уже становилось некомфортно душно. Конечно, на дворе был октябрь, но это Техас. К полудню температура поднимется до 25–28 градусов, и я буду заживо сварена в этой металлической коробке.

На мгновение, хотя и короткое, мне стало интересно, что подумают мои родители, когда приедут в пустой дом. Сколько они будут ждать, прежде чем заявить о моём исчезновении, или заявят ли вообще. Вспомнят ли они время, проведённое со мной, и все те часы, дни и недели, которые они выбросили на ветер.

Пожалеют ли они?

Подумают ли, что сделали всё правильно?

Решат, что я умерла счастливой?

Или, может, подумают, что я просто сбежала?

Думать о них было больно, и я бросила свои мысли в другом направлении. Джулианна, Мэйси, Джоан, что они подумают и что почувствуют?

Я уже представляла, как Джулианна проклинает меня у могилы, говорит «я же говорила» и ещё больше разжигает в себе ненависть к Сейморам. При всех её недостатках, думаю, она будет искренне опечалена. Остальные тоже, но если Джулианна бросится мстить, они будут парализованы страхом. Особенно Джоан.

Струйки пота капали со лба и смешивались со слезами, стекавшими по щекам. Я скрестила пальцы и тихонько помолилась, чтобы вся моча в мочевом пузыре каким-то волшебным образом превратилась в пот, и вскоре мне бы больше не хотелось писать. Не то чтобы это имело значение, правда? Мёртвая есть мёртвая, и я не верила, что смогу наблюдать за тем, что станет с моим телом, из загробного мира. А даже если и смогу, то меньше всего того, кто найдёт меня (если найдёт), будет волновать, пахну ли я мочой. Если подумать, мокрая одежда прямо сейчас не казалась худшим в мире злом. Может, она даже немного поможет от жары.

Как раз когда я собралась с духом, чтобы сделать то, чего не делала с тех пор, как вышла из пелёнок, я услышала машину. Моё сердце обрело новую цель, яростно колотясь о рёбра.

Изогнув закоченевшую руку, я, подстёгнутая адреналином, снова начала колотить по багажнику.

– На помощь! Выпустите меня отсюда! – закричала я.

Кричать было некомфортно. При этом напрягались и без того занятые мышцы живота – они в тот момент изо всех сил старались сдержать позывы, которые не должны беспокоить взрослого человека. Снаружи послышались глухие голоса, но я слышала в них напряжение. На этот раз все голоса были мужскими, от чего сердце немного упало. В той части моего разума, что продолжала надеяться на спасение, я предполагала, что это будут Джулианна и еёсвита. Она всегда следила за Сейморами. И, зная её, я бы не удивилась, если бы она поставила на мой телефон трекер.

Однако ни один из голосов снаружи не принадлежал Джулианне.

«Может, даже полиция», – надеялась я, хотя и не верила в это. Меня ещё никто не мог объявить в розыск. Пока нет.

Я била по багажнику и кричала снова и снова. Вскоре голоса приблизились, и я увидела, как тени заслоняют часть света, просачивающегося по краям дверцы.

До меня долетели тоны глухого спора. Мне почти почудилось, что я узнаю голоса, но я не была уверена.

После нескольких долгих, напряжённых минут что-то металлическое загремело в замке у моего бедра. Я отползла подальше от механизма, когда он начал поворачиваться. Казалось, он не хочет поддаваться. Когда он наконец щёлкнул, моё сердце ёкнуло.

Я перевернулась, моргая от утреннего солнца, давая глазам привыкнуть.

Когда они привыкли, я застыла.

Там, смотря на меня сверху вниз, стояли все четверо известных мне братьев Сейморов, а также мужчина постарше в фартуке с названием местного магазина органических продуктов на груди.

Я закрыла глаза, пытаясь не думать, едва способная дышать. Но даже тогда единственное лицо, которое я видела в темноте своих век, было лицо Руди.

Я попыталась вытолкнуть его образ из головы, подальше. Он не мог быть последним человеком, о котором я подумаю перед смертью. Я не позволю.

Я закрыла глаза ещё сильнее, зажмуриваясь сквозь слёзы.

Всё.

Конец моей жизни.