Текст книги "Алая заря (СИ)"

Автор книги: Саша Штольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Так вы дадите свою или нет? – спокойно спросила Соня.

Тимур Андреевич отложил нитки со спицами и грузно поднялся с дивана.

Соня была быстрой, но его мрачный взгляд из-за спины – не вздумай! – быстрее, так что первый порыв дернуться при виде того, как он тянется к бутылке, сразу же затих.

Соня сердито скрестила руки на груди. В ее силах было отнять, однако сейчас ее больше волновал его ответ.

Задумчиво смакуя во рту жадный глоток, Тимур Андреевич смотрел на нее внимательно и с не меньшим осуждением.

– А когда я помру, что делать будешь?

Вопрос Соне не понравился, но она почувствовала слабый отголосок облегчения: поможет.

– Осмелею достаточно, чтобы найти донора, – тихо сказала она, отчего-то пряча глаза.

– Относись ко всему проще, Софья. Лучше незнакомые люди. Чем старые алкоголики, например, – Тимур Андреевич с улыбкой махнул ей бутылкой. – Незнакомцы не будут болеть долго после тебя, а постоянные доноры – это потенциальные пиявцы.

Зато постоянным донорам она сможет открыть свой секрет и будет перед ними честна.

Пока Соня себе этого не представляла, хотя бы потому что сомневалась, что найдет людей, которым сможет довериться в достаточной степени, но это в любом случае было намного лучше, чем голодной бродить по улицами и набрасываться на людей.

– Так вы поможете? – повторила Соня.

– Да помогу, куда я денусь-то.

Тимур Андреевич поставил пустую бутылку на пол и вернулся на диван вязать дальше.

– Когда там? Я уж забыл…

– Через неделю.

– Ты в школу не ходила б лучше в этот день.

– Вы же говорили, что жажда просыпается в темное время суток.

Сказав это, Соня поморщилась и опустила плечи.

Не то чтобы она могла выбирать… но для нее, всегда встающей ни свет ни заря, это было страшно неудобно. Придется оправдываться перед бабой Валей – опять! – а все оправдания не могли быть никакими другими, кроме лживых. Даже правда казалась менее гадкой по сравнению с тем, как становилось на душе от своего поведения.

В первые дни Тимур Андреевич предлагал ввести в историю любовника сразу, а не дожидаться момента, когда баба Валя выяснит, что Соня вовсе не в школе просиживает свои вечера. А узнать было проще простого: она знала как минимум трех Сониных коллег, с которыми не столкнуться в небольшом городишке и не поболтать было настоящим грехом.

Тимур Андреевич со своей идеи смеялся так, словно рассказал невероятную шутку, а Соня представила, как следом всплывают подробности того, что она ходит в гости к почти что старику на вид, и ужаснулась.

Нет, никаких любовников. Только работа и надежда на то, что, когда этот страшный этап будет преодолен, Соня забудет дорогу сюда.

– Я не могу пропустить школу, – подумав, добавила она.

– Вампиры – ночные хищники по природе своей.

Соня скривилась. Она-то? Хищница?

– Так сложилось за сотни лет их существования, потому что иначе плата за беспечность была бы губительной: люди бы нашли способ их всех переловить, – продолжил Тимур Андреевич. – Так что, лунное дитя, твое время – это ночь. Дети солнца – люди то бишь – под ним и его защитой ходят, а солнце вампиров не жалует. Но это все еще не исключает того, что тебе внезапно может стукнуть в голову желание испить крови. По первости тяжело контролировать свои эмоции, а у тебя с этим совсем плохо. Так что не испытывай судьбу.

Соня вздрогнула. Накануне ее луны у нее девятый класс.

Они по-прежнему ходили на ее уроки и после того злополучного якобы прощального урока приглядывались к ней. Соня предполагала, что обидеть таких сложных подростков ей вряд ли оказалось по силам, поэтому на то, что они изменят свое поведение и вдруг станут учиться, даже не рассчитывала. И действительно – не стали. Но, по крайней мере, никто не пожаловался на нее. Дима Корешков больше не угрожал и продолжал сверлить ее своими жуткими глазами. Благосклонности Соня и не ждала, поэтому просто отворачивалась к доске, игнорировала болтовню и шушуканье, упрямо объясняла правила английского языка и вскоре, увидев плачевные результаты, смирилась с видимостью своей работы. Обида и стыд в какой-то момент затаились, а потом и вовсе пропали. Времени на них попросту не было, потому что и без того было предостаточно тревог относительно своей новой жизни.

– Не переживай – не выгонят, – в ответ на ее задумчивость сказал Тимур Андреевич

Соня рассеянно кивнула и медленно произнесла:

– Да может, и к лучшему бы было. Если б выгнали. В школе не должно быть кровопийц.

– Дети кровопийцы и есть!

Соня проигнорировала этот комментарий, сложила на коленях руки и равнодушно уставилась на медленно разворачивающееся красное полотно, которое Тимур Андреевич очень неспешно вязал. Шарф, что ли?..

– Ладно… Думаю, что у меня получится пропустить этот день.

– Для твоего же блага.

– Для чужого блага, – поправила Соня.

– Как скажешь, – дернул плечами Тимур Андреевич и поднял на нее очень серьезные глаза.

Соня по недавно сложившейся привычке вся подобралась и навострила уши, приготовившись услышать еще какой-нибудь полезный совет.

– А принеси-ка мне еще тех вкусных пряников!

Соня резко расслабилась и возмущенно выдохнула.

– Лежат на кухне. Сами сходите!

– Ну и молодежь пошла, – запричитал Тимур Андреевич. – Что за неуважительное обращение со старшими… Меня бы за такие слова сразу розгами отхлестали!

Причитать и сетовать на недостаток воспитания ему нравилось, но Соня прекрасно видела, что все это баловства ради. Когда она была у него в гостях, он болтал без умолку, а поводов поворчать было куда больше, чем нормальных разговоров. Если воцарялось молчание, он включал проигрыватель и заполнял тишину Магомаевым. Сначала это раздражало, но потом Соню осенило, что же, помимо желания узнать правду о своей новой сути, заставляло ее приходить снова и снова.

Это чужое одиночество странным образом откликалось в сердце и задевало душу.

Ее тоже это ждало?..

Еще недавно она старательно убеждала себя, что она не одна. Да как это было возможно, если ее окружали люди, которым она хоть сколько-нибудь была важна? Однако колкое и тревожное чувство уже осело в ее груди и готовилось расти.

Она искренне желала взять под контроль чудовище внутри, научиться жить с ним и не отличаться от других людей, но, глядя на чудаковатого старика, осознавала, что долго себя обманывать не получится. Одна-то она может и не была, но дух одиночества, витавший в гостиной этого дома, кружил вокруг нее и все примерялся, где бы на ее плечах удобнее устроиться.

Она никому не сможет обо всем рассказать. Ее никто не поймет, про нее будут рассказывать страшилки в пионерских лагерях, ее будут бояться, даже не зная о ее существовании. Она будет жить долго, люди, которые ее знали, начнут умирать и рано или поздно она действительно останется одна…

– Софья.

Соня вскинула голову, резко вдыхая воздух.

– Пряники принесешь? – понимающе склонив голову, мягко спросил Тимур Андреевич.

От безрадостных мыслей сердце колотилось бешено и дышать было совсем тяжело.

Соня облизнула пересохшие губы и поднялась с дивана.

– Да. Принесу.

Глава шестнадцатая, в которой художника может обидеть каждый

Три дня. Осталась ровно три дня.

Как все пройдет? Что она почувствует? Будет ли это похоже на приступы случавшейся с ней ранее агрессии? Пойдет ли все по плану? Сможет ли она преодолеть это? Не сбежит ли? Да нет, куда она сбежит… Что если от голода она обезумеет? На ночные улицы ловить прохожих отправится?

Тимур Андреевич сурово сказал со шприцами к нему не приходить. Что пить придется так же, как в самый первый раз, когда он ее обратил. Руку помощи, правда, он собирался подавать другую, так как левая все никак не заживала и была перевязана. Соня долго злилась и упиралась, кричала, что так пить не будет ни за что на свете, но Тимур Андреевич пригрозил, что тогда вообще помогать ей не будет. Он утверждал, что так пить ей когда-нибудь непременно придется и уже лучше смириться с этим фактом с самого начала. Одной скупой слезинкой пронять его не удалось, а больше выдавить из себя не вышло.

– Софья Николаевна, что думаете по этому поводу?

Соня испуганно выпрямилась и заметила, что на нее выжидающе смотрят две пары глаз.

– Я думаю, – медленно проговорила она, замечая, как Виктор Иванович подмигивает ей и кивком что-то подсказывает. – Я думаю, что это отличная идея.

Любовь Васильевна одобрительно качнула головой.

– Ваш опыт вожатства в пионерских лагерях придется очень кстати.

Соня, конечно, успела надеть на лицо улыбку, но после этих слов очень быстро ее растеряла.

– Поездку планировали организовать в конце октября и начале ноября, но Виктор Иванович настаивает на том, чтобы ехать в двадцатых числах.

– Нужно застать не увядшую, а увядающую осень, – прокомментировал он.

Соня перевела на него возмущенный взгляд. Он выглядел чрезвычайно довольным собой.

– Нет, погодите…

Любовь Васильевна не слушала и говорила, не отрываясь от заполнения журнала.

– Так как, помимо экскурсий, Виктор Иванович должен провести два открытых урока, старшеклассники останутся в Болдино до самого вечера. Вы вдвоем берете ответственность за 9 “Б” и 10 “А”. Сорок восемь человек будут поделены на две экскурсионные группы, поэтому, конечно же, Тамара Алексеевна и Олег Александрович будут на подхвате. Экскурсионная программа вместе с прогулками продлится три с половиной часа, после чего Виктор Иванович проведет открытый урок сначала с девятым, а затем с десятым. Подумайте над досугом класса, который будет свободен в это время, Софья Николаевна…

Любовь Васильевна также объяснила порядок размещения ребят в местной школе, организацию питания и проведение общей викторины по творчеству Пушкина, и все это время Соня молча испепеляла Виктора Ивановича злым взглядом. Предатель.

– Я предложил вашу кандидатуру, потому что иначе со мной в пару поставили бы физрука, – неохотно пояснил Виктор Иванович позже. – Ничего личного, Софья Николаевна.

Ладно. По крайней мере, в Болдино она поедет уже после того, как справится со своим голодом. Если справится.

Все должно было пройти хорошо.

Зажатый между пальцами мел дрожал и выводил волнистые буквы.

– У вас все хорошо, Софья Николаевна?

Кристина Мамаева стояла возле доски, прижимая к груди стопку тетрадей, и неуверенно глядела на неровные письмена на доске.

Какой позор…

– Да, все хорошо, – ровным голосом произнесла Соня.

– Я собрала и принесла тетради. Как вы просили.

– Спасибо.

– Я немножко полистала их. Мои одноклассники постарались для вас.

Соня сузила глаза.

– Да ну?

– Ага. Они позаботились о том, чтобы вы больше отдыхали и потратили меньше времени на проверку тетрадей.

– А… Как мило с вашей стороны, девятый “Б”.

Кристина несмело улыбнулась и, положив стопку на стол, вышла из класса.

Соня открыла верхнюю тетрадь Коли Тихорецкого и усмехнулась. Парнишка хорошо рисовал. Ну прямо класс непонятых художников…

Тимур Андреевич тоже был художником. Среди хлама, на который у Сони рука поднималась, но до которого не дотягивалась под его хмурым взглядом, было очень много холстов. Он рассказывал, что рисовать его учили еще при его человеческой жизни, но всерьез он взялся за это только спустя несколько десятков лет.

Посмотреть удалось далеко не все. Тимур Андреевич не то чтобы запрещал трогать картины, но Соня почему-то страшилась лезть без спроса – наверное, это казалось ей слишком личным – поэтому с молчаливого разрешения осторожно перебрала только ближайшую стопку у стены возле кресла. И этого было достаточно, чтобы изумиться.

На прошлой неделе Тимур Андреевич поделился еще несколькими короткими кусочками своей долгой жизни, из которых Соня узнала, что он дружил и рисовал с Репиным и Серовым и пересекался с юным Айвазовским. То и дело упоминавшиеся в разговоре люди, о которых она знала лишь из книг да по музейным выставкам, постоянно сбивали с толку, напоминая о том, с кем она говорит, и это потрясало ее до глубины души. Она вглядывалась в испещренное морщинками лицо и блеклые голубые глаза, в которых отражались истории и судьбы давно умерших людей, и это с трудом укладывалось в ее голове.

За коробками с книгами в дальнем углу стоял мольберт, на который Соня косилась так часто, что почти не удивилась, увидев его в середине гостиной, когда пришла после работы к Тимуру Андреевичу. Куда больше ее ошарашило наличие второго мольберта рядом.

– Проходи. Рисовать будем, – просто сказал он, увидев замешкавшуюся Соню на пороге.

Она сбросила пальто и портфель на спинку кресла и без вопросов согласилась, уловив необычное настроение Тимура Андреевича. В таком он мог рассказать что-нибудь интересное.

Масляными красками Соня никогда не рисовала, но от возможности попробовать не видела смысла отказываться.

Тимур Андреевич что-то хмуро выводил на своем холсте, Магомаев пел о том, что “быть намного легче на земле весельчакам”, а Соня обмакивала кисть в краску на старой деревянной палитре и, не задумываясь, заполняла уголок холста кобальтово-синим цветом. Беспокойные мысли о предстоящем новолунии улеглись и лишними движениями и обсуждениями их ворошить не хотелось.

В последний раз она по-настоящему рисовала только в институте, где, как и в школе, была ответственной за все стенгазеты. Тогда было здорово.

Соня с любопытством высунулась из-за мольберта, решив все-таки подглядеть, что же Тимур Андреевич там у себя изображает, и тут же получила кисточкой по носу. Он мазнул светло-коричневым по его кончику, и Соня едва успела отстраниться прежде, чем мазок двинулся к щеке.

– Научись терпению, – сказал он. – Тебе пригодится.

– Зачем терпеть, если можно просто заглянуть. Это просто рисунок. Чего вы жадничаете?

Тимур Андреевич покачал головой и вернул кисть на холст.

Запах масляной краски щекотал нос, поэтому Соня принялась поспешно оттирать ее пальцем.

– Вы долго учились рисовать? – поинтересовалась она, когда песни на пластинке закончились.

– А ты долго учила английский? – спросил Тимур Андреевич, не отвлекаясь.

– А это что, одно и то же?

– Да. Творчество и есть обучение.

– Чему?

– Иногда я начинаю сомневаться в советском образовании. Или в твоем в частности.

Соня обиженно скривила лицо.

– Меня учили английскому и преподаванию. Я мало чего понимаю в искусстве.

– Любое искусство – это обучение, Софья. Нет способа более увлекательного познать мир.

Соня хмыкнула, ничуть не убежденная.

Она любила музеи в детстве, и ей нравилось разглядывать картины художников, но переоценивать их настолько сильно, как это делали настоящие ценители искусства, не могла.

– Физика, например, объяснит мне, как работает свет. Английский даст понять, что говорит и как мыслит представитель другой культуры…

Тимур Андреевич бросил на нее раздраженный взгляд.

– Физика объяснит, но не запечатлит красоту солнечного луча, пробивающегося сквозь граненый стакан. А английский не передаст того мимолетного восхищения, которое ты ощущаешь в короткий миг созерцания.

– Я скажу “it is beautiful”.

– Ит из бьютифул, – передразнил ее Тимур Андреевич. – На языке искусства мы мыслим куда разнообразнее и в словах не нуждаемся.

– Вы так говорите, потому что вы творец.

– Я просто заскучавший старик, у которого по несчастливому стечению обстоятельств оказалось слишком много времени.

Соня с сомнением скосила глаза на копию “Девятого вала”, которая скромно выглядывала из стопки небрежно сложенных у стены холстов. Всем бы так скучать…

Мысль зрела еще с прошлой недели. Ей хотелось попросить что-нибудь ей подарить, потому что Тимур Андреевич свои старые работы и перерисовки просто складывал в кучу, но пока не решалась. Он мог отказать просто из вредности, а краснеть в очередной раз за свою наивность и несдержанность Соне не хотелось. Картина выглядела потрясающе, но не рисковать же ради нее…

– Все требует времени и усилий, – подытожил Тимур Андреевич.

– И таланта.

– Не нужен тебе талант, когда у тебя впереди сотни лет.

– Думаете, если я начну рисовать, то научусь?.. Лет через пятьдесят?

– Научишься и рисованию, и музыке, и писательскому мастерству.

– Вы и книги писали?

– Писал.

Соня огляделась, задерживаясь взглядом на книжных полках. Неужто там есть рукописи или даже печатные книги Тимура Андреевича?..

– И музыку играл.

– А на чем играете? Ни рояля у вас тут нет, ни скрипки, ни еще чего-либо.

– На всем играю. Все инструменты пропил четырнадцать лет назад в Италии. Ни о чем не жалею. Вина у них отменные.

Соня вымученно улыбнулась.

– В самые пьяные и веселые дни даже кровь не была такой вкусной, как бокал красного Бароло, – с усмешкой добавил Тимур Андреевич.

Соня резко перестала улыбаться и заметно помрачнела. Возможно, даже позеленела. Тимур Андреевич это заметил сразу и засмеялся.

Он сменил пластинку, и Магомаев запел “Атомный век” на всю квартиру.

– Можете дать пару уроков рисования тогда? – предложила Соня через несколько минут бесцельного рисования.

По подвижному лицу Тимура Андреевича она поняла, что он не в восторге от ее предложения. Он взмахнул кистью, словно отгонял муху.

– Рисуй дерево.

– То есть вы не будете мне ничего показывать? – уточнила Соня

– Я дал тебе краски и холст. Чего ты еще от меня хочешь?

– Несколько уроков бы хотелось. Это же вы меня убедили попробовать!

– Ничего подобного. Когда это ты такое услыхала?

Соня поникла.

И правда. Не убеждал. Сама услышала то, что захотелось услышать.

– Но…

– Учись сама, Софья. Жизнь будет долгой, а творчество еще ни одному человеку или вампиру не навредило. Самое большое удовольствие – понять все самостоятельно, поэтому не спеши и насладись каждым мгновением творческого процесса.

Соня, конечно, подозревала, что преподаватель из Тимура Андреевича получится не самым грамотным, но чтобы настолько бесполезным?..

За двадцать минут Соня, затаив негодование, нарисовала дерево. Красивое, в общем-то, дерево, со старательно прорисованными веточками и желтыми осенними листьями – воспоминание о яркой и быстротечной осени.

Тимур Андреевич быстро взглянул на него и хмыкнул.

– Я ожидал худшего.

Не иначе как высшая форма похвалы от него.

– Десять лет рисования для стенгазет, – похвалилась Соня.

– Оно и видно.

– Вам гордость не позволяет сказать мне что-то хорошее?

– Нижняя ветка справа немного похожа на настоящую.

Соня бросила кисточку на подставку и развернулась к выходу. А как хорошо все начиналось. Она почти забыла о том, что ей предстоит, погрузившись в не такой уж и нужный ей процесс рисования – даже почувствовала азарт. Чтобы отвлечься от назойливых мыслей, этого бы хватило с лихвой.

Но нет же! Опять глупость сделала. Дома ее ждала гора тетрадок на проверку, а она снова пришла к этому ворчуну в какой-то непонятной надежде на то, что не потратит время впустую и выяснит еще что-то если не интересное, то хотя бы полезное о том, что ее ждет впереди.

Просить поддержки у такого человека себе дороже!

Ну не художествами же она будет себя успокаивать, когда придется продлевать свое существование кровью!

Какая ерунда!

– Софья, – окликнул ее Тимур Андреевич, когда она уже почти втиснулась в сапоги.

– Что? – буркнула она недовольно.

– Жизнь без любви, творчества и развития совершенно пуста. А на пустоты всегда наползает тьма.

Соня замерла, оглушенная запоздалым осознанием.

Ей попался не лучший наставник, но и ему с ученицей не свезло. Он называл ее глупой и совершенно не вдумчивой девчонкой – наверное, такой она и была.

Соня нерешительно потопталась у входной двери еще несколько минут, смакуя стыд за свою вспышку эмоций, но Тимур Андреевич так больше ничего и не сказал.

Глава семнадцатая, в которой кошмар становится явью

Соня отрешенно взглянула на безвольное тело. Пальцы дрогнули, хватая воздух, но не сжались. Внезапно вся невероятная сила, с которая могла переломить пополам позвоночник хрупкого человеческого тела, исчезла, будто ее и не было никогда. Как до абсурдного легко было удерживать в голове мысль, что никогда эти руки не сделают ничего дурного, ничего выходящего за пределы необходимого, что они не посмеют сломать, оборвать и украсть чужую жизнь! Как же легко оказалось напортачить, не уследить, не проконтролировать и совершить непоправимое.

Хотелось дотронуться до холодной кожи и попытаться все же отыскать отголоски жизни в нем, но Соня не шевелилась и даже не пробовала заставить себя сделать это. Она не найдет пульс – закричит и взвоет так громко, что сбегутся люди. И они найдут ее такую, опрятную, нарядную, всего лишь с несколькими крохотными пятнами на подоле и безжизненным телом юной девушки перед ней. Они не поверят случившемуся и позовут милицию. Ее заберут, будут долго допрашивать, у ее жертвы найдут на предплечье не успевшие затянуться из-за преждевременной смерти ранки, ее отправят в страшные подвалы, где выведают, выпытают и выбьют из нее все, что она знает, а затем сожгут на солнце опасную тварь – и правильно сделают.

Соня сильно прикусила губы, чтобы сдержать дрожь.

Вкус крови исчез, но чувство сытости напоминало о ней так явно, что Соню бы тут же вывернуло на месте, если бы ее тело способно было отторгнуть то, что она так сильно ненавидела, но без чего теперь не могла жить.

В сонной тишине квартала и для чутких ушей звук, с которым она шаркнула по земле сапогом, задевая и кроша тонкую льдистую корочку, был почти оглушительным. Это нога двинулась назад. Так начинался побег.

Соня скривила лицо и зажмурилась.

Это не кошмарный сон.

Она собиралась трусливо сбежать. И бросить девушку здесь остывать на морозе.

Разве же мертвым холод страшен? Нет. Но страшнее было осознание того, что она оставит это тело здесь, как что-то ненужное. Как что-то использованное. Ставшее ужином.

Соня сделала еще шаг назад, и грудь сдавило от безысходности и ужаса.

Она побежала прочь так стремительно, словно в ее прежней жизни воздух был настоящим препятствием, тяжелым, сковывающим и не пускающим вперед, а теперь она была способна разбить его с поразительной легкостью и почувствовать наконец по-настоящему свободное движение. Это было ошеломляющим и отрезвляющим открытием.

Соня по инерции пробежала несколько десятков метров прежде, чем смогла остановиться. Она огляделась по сторонам.

Куда ей теперь идти…

А ведь день начинался так хорошо, пусть Соня и проснулась с сухим горлом и чувством, будто ее кошмарный сон был реальнее некуда.

У нее оставались еще сутки, поэтому она успокаивала себя как могла. Ничего не могло пойти не так. Она же все верно рассчитала. Да?

Степа приехал неожиданно. Ворвался на школьный порог, где она разговаривала с Мариной и Виктором Ивановичем, вручил ей большой букет цветов, затем подхватил ее на руки и заявил, что они едут гулять в Горький.

– Посреди недели! Ты что?.. – обескураженно воскликнула Соня, завозившись в его объятиях и вынуждая его опустить ее.

Взгляды коллег она почувствовала всем телом. Особенно принадлежавший Виктору Ивановичу, ревнивый и жгучий. От неловкости хотелось провалиться сквозь землю, поэтому Соня поспешила попрощаться с ними, избегая необходимости смотреть им в глаза, и дернула Степу за руку, вынуждая его поскорее уйти.

– Славные ребята, – весело сказал он. – А этот… он кто?

– Учитель русского и литературы. Ты почему не предупредил, что приедешь?!

– Хотел удивить. Поехали в город!

Соня думала непозволительно долго, отчего Степа резко повернул голову в сторону школы и, по всей видимости, собирался еще как-то прокомментировать присутствие другого мужчины рядом с Соней. Но ей было совершенно не до его ревности и обиды.

А если бы он приехал завтра?..

Кажется, ей повезло…

На поездку пришлось согласиться, но с одним условием.

– Но какой смысл возвращаться? – не понял Степа. – Отвезу к твоей маме, а утром вернемся. Подвезу прямо к школе! Так же удобнее.

И возразить-то было нечего. Степка специально отпросился с работы, чтобы приехать сюда на следующий день. Но Соня была непреклонна, поэтому он неохотно пообещал вернуть ее в Кстово поздно вечером.

Они заглянули домой, чтобы предупредить об этом бабу Валю. И заодно приодеться, Наряжаться совсем не хотелось, но Степа смотрел на Соню с выжидательной просьбой, поэтому она не стала спорить и быстро сдалась.

Это только на сегодня. Нечего трястись перед неизбежными. Приятная поездка развеет все страхи.

Едва Запорожец Степы, моргнув фарами напоследок, затерялся в ночной темноте, Соня, ведомая странным ощущением, развернулась в другую сторону прямо у подъезда дома бабы Вали. Чувство времени подвело ее, и она не знала не только куда бредет, но и сколько. Она просто блуждала по улицам, пока не обнаружила самую темень неизвестного ей квартала, куда уверенно направилась, краем сознания отмечая, как подрагивают крылья носа, непривычно глубоко втягивающего морозный октябрьский воздух.

Она схватила девчонку за шиворот раньше, чем та успела пикнуть.

Голод был таким жутким и всепоглощающим, что Соня не сразу поняла, что знает свою жертву. Мутная пелена застилала взгляд даже тогда, когда она, насытившись, с мерзким звуком оторвалась от ее запястья, небрежно отбрасывая его от себя, и попыталась вернуть себе вдруг утерянную способность нормально дышать.

Соня узнала Кристину по рыжим волосам и мягкому профилю, и наваждение тут же рассеялось, отрезвляя и возвращая в действительность.

Что же она наделала?..

Ноги привели ее в единственное место, в котором ее могли принять. Даже такую. Отвратительную и запятнанную чудовищным преступлением.

Соня плакала тихо и горько, а Тимур Андреевич громко сопел ей в макушку и поглаживал по спине неожиданно ласковой рукой.

– О… он-на… Там… Я… – язык еле ворочался во рту, но молчать она не могла. – Я убила…

Тимур Андреевич ничего не говорил. Да и что он мог сказать? Что это неправда? Он же не видел. Что такое бывает? А чего еще ожидать от кровопийцы? Или может, он мог поделиться своим опытом? А вот я, Софья, в первый раз убил в восемнадцатом веке, было страшно, но потом привыкаешь?

Соня всхлипнула и боднула лбом плечо Тимура Андреевича, которое от ее слез было насквозь сырым.

– Я оставила… ее т-там. Ей ведь и шестнадцати нет… Как теперь?..

Тимур Андреевич замер, и его теплая ладонь остановилась на одном месте, в районе лопаток, согревая спину, но нисколько не онемевшие от холода внутренности.

– Как?!.. – повторила Соня еще более тихим, но отчаянным шепотом.

– Что как? – тоже тихо спросил Тимур Андреевич, будто и сам не догадывался.

– Как теперь с этим жить?..

Он шумно втянул носом воздух, от чего его грудь поднялась, и Соня отстранилась, чтобы взглянуть в глаза двухсотлетнего старика. Там же должна быть вековая мудрость? Хоть какие-то ответы и подсказки?

Тимур Андреевич на нее не смотрел. Его взгляд был устремлен куда-то в сторону, и, наверное, он и не видел ничего в тот момент, погрузившись в свое прошлое и ища ответы в нем.

Соня долго и испытующе глядела в почти бесцветные пустые глаза и с каждой секундой осознавала: он не знал.

– Софья… – наконец сказал Тимур Андреевич, медленно и очень устало. – Это теперь не как с этим жить, а просто жить. Ты не забудешь об этом. Я бы… хотел надеяться, что не забудешь.

– Что…

– Не забывай об этом, пожалуйста.

– Но я хочу забыть!

– Нельзя. С этим придется жить, если ты не хочешь превратиться в безжалостное чудовище, не знающее сострадания.

Соня заплакала сильнее, закрывая ледяными ладонями лицо.

За окном занимался морозный рассвет. На старых половых досках вытянулись розовые полосы света, и Соня следила за ними сухими глазами до тех пор, пока солнце не скрылось за домами.

Тимур Андреевич подложил ей под щеку подушку, и она до сих пор была холодной от сырости, а Соня так и не сомкнула глаз за всю ночь.

Она слышала, что он не уходил. Он задремал сидя, но момент его пробуждения она отчетливо уловила по его сердцебиению, поэтому она приподнялась с дивана и села. Тимур Андреевич неподвижно смотрел вперед.

– Вы помните их? – хрипло спросила она.

Он не стал ничего уточнять, но повернулся к ней уже с осмысленным взглядом.

– Всех.

– А про безжалостное чудовище не понаслышке знаете?

Постаревшее лицо некрасиво скривилось.

– Не понаслышке. Очерстветь, потерять человечность и обезуметь за сотню лет легко.

Обманчиво мирно унявшаяся внутри боль вновь дала о себе знать острым и ноющим ощущением.

Соня стиснула зубы. Слезы она уже все выплакала.

– Вы живете третью сотню лет…

– Да. Осознать свои проступки времени хватает. Я много дел натворил. У меня были годы на то, чтобы это обдумать и пережить. Вернуться на праведный путь.

– Обратного пути ведь… нет.

Тимур Андреевич покачал головой.

– Есть. Страдания вымывают зло, а вдохновение заполняет пустоты. Нет ничего человечнее этих вещей.

– Я не смогу.

– Сможешь.

Дыхание Сони в панике участилось, и она тут же зажала в кулаках свои волосы и ощутимо дернула за них, пытаясь вернуть себе чувство реальности.

– Я не хочу так жить, – выдавила она.

– Все так живут. Для этого даже не нужно быть вампиром. Все делают ошибки. Это неизбежно.

– Вы называете убийство ошибкой?..

Тимур Андреевич окинул ее мрачным взглядом и отвернулся.

– Да. Но мы можем назвать ошибкой твою невнимательность, если хочешь. Твоя луна была сегодня ночью. Третий лунный день, Софья. Не четвертый.

Соня зажмурилась.

– Я…

– Ты ошиблась. Впредь будешь умнее и таких ошибок больше не совершишь.

Соне снова хотелось зарыдать, но не получалось. Она притянула колени к груди и уткнулась в них лицом.

Решение было ясным, как день.

– Я сбегу, – глухо сказала она.

– Не сбежишь, – сердито сказал Тимур Андреевич.

– Сбегу отсюда куда-нибудь далеко-далеко. И буду жить в лесу. Мне нельзя жить в обществе.

– Так ты сделаешь ровно то, чего боишься. Станешь настоящим монстром. Тебе надо жить в обществе. Тебе нужны люди. Тебе нужно заниматься делом.

Соня заскрипела зубами.

Заниматься делом и на досуге убивать своих жертв. Как бы не так!

– Я не хочу никому причинять вред! – процедила она.

– Так не причиняй, – сказал Тимур Андреевич. – Учись с этим жить. Вампиры приспосабливаются к обществу, а не исключают себя из него.

– Я уже причинила вред. Поздно.

– И еще причинишь! Чем раньше ты примешь ответственность за свою новую жизнь и поступки, которые совершаешь, желая того или не желая, тем легче тебе будет дальше.

Соня подняла голову.

– Вы пытаетесь меня утешить?! Это не помогает!

– Образумить!

Соня неуклюже соскользнула с дивана на пол и пошатнулась, вставая на ноги.

– Я пойду.

– Куда? – встрепенулся Тимур Андреевич.

– Куда-нибудь.

Уход в лес действительно казался заманчивой идеей. Соню бы даже холод не испугал – от содеянного все внутренности и так будто промерзли до костей. Что ей от мороза сделается?

– Не дури, – проговорил Тимур Андреевич. – Иди домой!

– Вы шутите? Домой?! Там баба Валя!