Текст книги "Алая заря (СИ)"

Автор книги: Саша Штольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Глава двадцать шестая о людях плохих и хороших

Было во всем этом что-то сюрреалистическое.

Жуткая картина маслом: непроглядная ночь, освещенная лишь светом фар втиснувшихся между деревьями Жигулей, четверо школьников и двое учителей у свежей могилы с трупом.

Виктор устало воткнул лопату в землю и застыл в напряженной позе, опустив голову. Наверное, разглядывал результат своих трудов. Миша сидел прямо на земле рядом, обняв колени – он тоже копал, но быстро выдохся, и Виктор посадил его отдыхать.

Кристина то сжимала, то разжимала руку Сони, грела в своих ничуть не теплых ладонях и шепотом перебирала утешающие слова, в которых сама нуждалась сильнее.

Дима с Колей сидели рядом и курили, а Соне впервые в жизни было все равно и она не понимала, почему же так разозлилась тогда на Степу, когда они поссорились из-за его сигарет.

Вернуться бы назад на несколько месяцев назад и все переиграть.

Не пойти гулять на площадь, не встретить Тимура Андреевича, не стать бессмертной и способной небрежно свернуть человеку шею и даже не заметить этого…

Коля нарушил молчанием первым. Сплюнув на недокуренную сигарету, он со злостью выдохнул:

– Его найдут. И нас найдут.

– Не найдут, – возразила Кристина, сразу вскинув голову. – Нас не найдут. А его пускай находят.

– Дура ты, Кристинка!

– За словами следи! – рявкнул Дима.

– Да если б она не учудила свою месть паршивую, мы бы сейчас не сидели рядом с вонючим трупом ее дядьки!

– Подраться хочешь?

– Да иди ты знаешь куда! Даже сигаретный дым не может перебить этот запашок. Он на мне теперь на всю жизнь останется! А машину Виктора Ивановича вообще теперь только сжечь остается!

Оттуда Коля вытаскивал труп за подмышки вместе с Димой. Зрелище было преотвратным.

– Тебе кажется.

Коля досадливо цокнул и умолк.

– Простите меня, – шмыгнула носом Кристина.

– Ты думаешь, надо перед нами извиняться? – спросил Миша, подняв голову.

– Софья Николаевна меня никогда не простит.

Глаза Кристины были на мокром месте даже спустя несколько часов. Откуда в ней было столько слез? Даже у Сони их было в разы меньше, хотя Тимур Андреевич называл ее плаксой.

Кристина предала не потому, что хотела избавиться от нее – это и так было ясно. Нет, она надеялась на то, что Соня убьет ее дядю. Нарочно или по неосторожности – не имело значения. Кристина ненавидела дядю всей душой, поэтому своими хрупкими девичьими руками водрузила на плечи Сони ответственность за чужую смерть. У самой бы рука не поднялась.

И у Тимура Андреевича на себя тоже рука не поднималась, только план был куда масштабнее.

Вот это люди собрались вокруг Сони!

Невероятно.

Кристина плакала и хныкала, как ребенок, но Соня чувствовала, что ей стыдно лишь за то, что из-за нее с последствиями имеют дело все, кто оказался поблизости.

Соня оправдала все ожидания, но на душе было так же погано, как и в первую луну. И снова из-за этой девчонки. В первый раз обошлось, но оказывается, что расслабляться было нельзя.

– Софья Николаевна.

Долго упиравшаяся в неровную кору дерева голова вспыхнула неприятной болью, когда Соня повернулась к ней.

– О чем вы думаете?..

Коля, сидевший в нескольких метрах от них, прекратил задумчиво мочалить в пальцах сигарету. Миша и Дима повернулись и в упор уставились на Соню и Кристину. Виктор так и остался неподвижно стоять перед могилой, не оборачиваясь. Но он не мог не услышать их и не прислушаться тоже.

Все внимание было обращено к Соне, а она не знала, что ответить.

Они все ее оправдывали, но может, для успокоения совести ей нужно оправдаться вслух тоже? Им станет легче? А ей? А ей не станет. Это ведь она убила человека, которого они привезли вглубь леса и закопали.

Кровь людей была разной. Она отличалась по многим признакам, но среди них не было какого-то особого приятного привкуса, присущего хорошему человеку, не было и гадостного привкуса у мерзавцев. Наверное, Соня и не различила бы, что именно – кого именно – пьет, но случившееся пару часов назад все еще настолько ярко и четко всплывало перед глазами, накладывалось на реальность вокруг, что ей чудилось, что мерзкую кровь во рту не смыло слюной, что она налипла пленкой на зубы, язык и щеки изнутри, что человек, чей труп теперь лежит под землей, все еще продолжает существовать, только теперь внутри ее тела. Эта никчемная, но все-таки жизнь продлит ее собственное существование. Насколько же это честно и справедливо?

– Я думаю о том, что мне с этим жить намного дольше, чем тебе.

Кристина разревелась пуще прежнего.

– Ну хватит уже слезы лить, – подал голос Виктор. – Что сделано – то сделано. Пусть вас всех успокаивает мысль о том, что убийца и насильник получил свое наказание.

Соня могла возразить, что ее нельзя было так просто убить, поэтому и убийства не могло быть, и что смерти никто не заслуживает в качестве наказания, но не сделала этого, чтобы не оросить здешнюю теперь проклятую землю новой порцией Кристининых слез.

Все равно тут Соню никто не поймет.

Виктор уложил лопаты в багажник и напомнил всем о позднем часе. Ребята понуро поплелись к машине. Их лица в темноте были мрачнее самой ночи.

– Виктор.

Соня остановилась у машины, когда все, потеснившись и забравшись чуть ли не друг на дружку, устроились на заднем сиденье, освободив ей переднее пассажирское.

– Ты же здесь не случайно?

Он не повернулся к ней, и Соня еще раз с горечью убедилась в том, что он не желает теперь смотреть ей в глаза.

– Нет, не случайно.

– Ты все знаешь?

– Да.

– И это не они тебе рассказали?

– Нет, я же видел тебя рядом с Валентином Ивановичем. Я хоть и литератор, но складывать дважды два умею.

Соня обняла себя плечи, ощутив холодную дрожь, которая не имела никакого отношения к погоде.

– Я имела в виду…

– И это я тоже знаю.

Ребята на заднем сиденье смотрели на них через заднее стекло и наверняка навострили уши, ожидая следующего вопроса.

– Потому что ты вампир?

Виктор фыркнул, покачал головой и наконец обернулся.

Он выглядел уставшим, но в глаза Соне посмотрел без неприязни, разочарования и страха.

– Я слышал разговорчики и слухи про вампиров в нашей школе. И нет. Я не вампир.

– Мы на вас ставили тоже, – приоткрыл заднюю дверь Миша.

– А вот Маша из столовой – да.

В машине шумно завозились.

– Да ну? – раздался приглушенный голос Коли. – Не похожа.

– Софья Николаевна, что ли, похожа? – сказал Дима.

– Виктор Иваныч, точно не Метелка? – с сомнением уточнил Миша. – Мы на нее больше всех думали.

– Не Метелка.

– Откуда ты все знаешь тогда? – спросила Соня. – И почему Маша мне ничего…

– С работниками пищеблока нужно дружить, тогда они поведают тебе свои тайны.

Виктор распахнул переднюю дверь для Сони и кивнул, призывая садиться.

– Она вот так просто взяла и рассказала тебе?

– Она вот так просто предложила мне бесплатную пиццу в обмен на стакан моей крови в прошлом году. Я тоже был голодным, поэтому согласился.

– А про меня ты как узнал?

– Она и рассказала. Где-то в ноябре.

– А она откуда… Ох. Я думала, что тоже с ней подружилась, – погрустнела Соня еще больше.

– Тебе будет о чем поговорить с ней при встрече, не так ли? – сказал Виктор, захлопывая свою дверь и поворачивая ключ зажигания.

– Видимо, да…

Виктор развез ребят домой по очереди, и когда настала очередь Сони, она назвала просто улицу, без дома.

– После того, как мы закопали труп убитого тобой человека, ты не доверяешь мне свой адрес, – невесело усмехнулся он. – Я огорчен.

Соня поморщилась и сглотнула поднявшуюся вдруг тошноту.

– Я не домой. Мне нужно поговорить… С тем, чей адрес я называть права не имею.

Виктор ответил ей спустя восемь минут, когда остановился на нужной улице прямо под фонарем.

– Этот человек тебя сделал вампиром? – спросил он.

– Да.

– Ты ненавидела его за это?

Соня не рассчитывала на разговор по душами с Виктором, но дать ответ она могла, не чувствуя в душе никаких препятствий.

Он и впрямь закопал труп убитого ею человека – какие уж теперь секреты?

– Ненавидела. Там есть много чего, за что можно ненавидеть.

– Но ты идешь к нему сейчас, – непонимающе нахмурился Виктор. – За советом?

Соня издала неопределенный звук: скорее да, чем нет.

– Значит простила?

– Да. Кажется, простила.

– Ты хорошая, Соня.

– Нет.

– Да. Не делай из себя чудовище. У тебя доброе сердце.

– И острые зубы.

– Ты приноровилась жить с острыми зубами.

– Да, потому что научилась вонзать их в руки знакомых людей. И пока что все живы. Мертвы только плохие люди, хотя и они… он не должен был погибать от моей руки. И я не могу обещать, что так будет всегда. Ни себе. Ни тебе. Может быть, однажды и ты протянешь мне руку помощи, а я откушу ее и выпью тебя до последней капли?

Виктор нисколько не испугался угрозы и засмеялся.

– Надеюсь, что окажусь достаточно вкусным для тебя.

Соня вспыхнула.

– Какой же ты дурак.

– Я просто верю в то, что ты справишься.

– Наивный дурак.

– Может, и дурак, – согласился Виктор. – Поздно уже бояться.

Соня захотела спросить почему, но из ее приоткрытого рта вылетел только воздух, а новый вдох сделать уже не получилось.

Виктор посмотрел на нее таким взглядом, что у нее не осталось совершенно никаких сомнений в том, что он не разочаровался в ней. Он был бесповоротно в нее влюблен. Он был и раньше, но настолько явно и открыто этого еще не показывал, и у Сони всегда были маневры для отступления. Пока не знаешь наверняка – проще.

А теперь вот – наверняка.

До чего странно. Она убила человека, а он помог ей закопать труп…

Соня рассмеялась и заплакала одновременно, а Виктор, вдруг растерявшись, нерешительно протянул к ней руку и коснулся ее ладони, как будто бы говоря: я тут, если надо. Она не шелохнулась и не убрала свою руку, а затем, бросив на него короткий взгляд, она перевернула ладонь и сжала его пальцы, тем самым отвечая: да, видимо, сейчас – надо.

– Спасибо.

Свет в окнах Тимурах Андреевича, когда она подходила к его дому, горел. Он горел для нее в любое время.

В такой поздний час он никогда не спал, потому что за кучу десятилетий привык к ночном образу жизни. Он впустил Соню без вопросов и даже без привычного ворчания. Каким-то неведомым образом ему почти всегда удавалось угадать ее настроение, словно он читал ее мысли.

– Это все-таки случилось, – пробормотала Соня, когда Тимур Андреевич принес ей горячий чай.

– Этого трудно избежать.

Она свернулась в клубок на старом, но уже родном и не кажущемся убогим диване, закрыла лицо руками и глухо произнесла:

– Он был плохим человеком.

– Я тоже плохой человек.

– Нет, вы… просто нехороший. Но не плохой. Это не одно и то же. Вы же сами говорили, что муки совести очищают и искупают грехи. Искупили уже все за столько-то лет.

– Тогда и этот плохой человек их мог бы искупить?

– У него бы не было столько времени, сколько было у вас. И столько совести у него не было.

Тимур Андреевич грустно улыбнулся.

– Ничто не способно искупить грехи в полной мере так, как это может сделать смерть. Если зло однажды проросло в человеке, засыпать его можно только землей. И тогда оно прорастет безобидной травой на могиле.

– Зло есть в каждом.

– Именно. Поэтому каждого однажды положат в гроб и засыплют землей. Кого-то раньше, кого-то позже. Смерть – естественный конец.

– Вы все это говорите только потому, что устали жить, и снова пытаетесь меня убедить закончить ваши страдания, – пробурчала Соня.

– Да, – легко согласился Тимур Андреевич. – И еще я так говорю, потому что тебе нужно услышать сейчас это, а не мои проповеди о Боге и о том, как плохо убивать людей.

– Это не очистит мою совесть. По-вашему, получается, что только смерть избавит меня от ее мук.

– Софья, живи дальше и учись на своих ошибках. Смерть нужна для более тяжких грузов. Таких, какие уже нести невозможно на своих плечах.

– Убийство – это тяжкое преступление.

– Считай, что избавила мир от зла, которое этот человек мог сделать другим.

Соне одновременно и нравилось, и не нравилось это утверждение.

– Я не имела право вершить такой суд! – воскликнула она.

– А кто имеет такое право?

– Ваш Бог? – неуверенно проговорила Соня.

– Мой?

Она заерзала на диване, принимая сидячее положение, и потянулась к чаю.

– Я уже ничего не знаю и не понимаю.

– Нельзя знать и понимать все на свете, – сказал Тимур Андреевич. – И никто и никогда не скажет тебе, что есть истина. А кто осмелится – тот неразумный дурак. Ты можешь прийти к Богу, а можешь и не прийти. Обрести успокоение в том, что именно он твоими руками вершит правосудие над злом, а можешь взять свою жить под контроль и решать сама, как тебе жить, кого пощадить, а кого казнить.

– Если я решусь взять жизнь под контроль, то с такой силой рано или поздно сойду с ума.

– Может быть. С такой силой очень легко потерять из виду ориентиры. Потому мне и нужна была вера. Чтобы не обезуметь окончательно. Чтобы найти свет, когда все другие огни погасли. А потом я подумал: почему бы не переложить ответственность со своих плеч на чужие? – Тимур Андреевич вздохнул и отвернулся к окну. – Почему бы не переложить ответственность за свою смерть на плечи невинной девушки, волей случая попавшейся мне на пути?

– Потому что вы трус и слабак, – ответила Соня.

– Да. Но не только лишь по этой причине. Я нашел свет в жизни, которая только начинается. Старое должно умирать, а не гнить. Новое должно обретать силу, процветать, зажигать новые огни и стремиться к ним. Все новое не может работать без перебоев. Ошибки нужны и важны.

– Я понимаю, о чем вы говорите. Но не такую же силу!

– Уж какая есть. Не жалуйся. Она твоя, и ты вольна делать с ней все, что пожелаешь. Воспользуйся бессмертием и сделай ее полезной. Ты можешь стать сама себе маяком и рано или поздно окружишь себя множеством огней и засияешь еще ярче. А можешь, как и я, сетовать на безжалостного к нежити Бога за то, что он обрек нас на бесконечные страдания с одним лишь ему ведомым умыслом. Может, как раз для того, чтобы иногда убивать нашими руками неугодных ему грешников.

Соня отпила немного чая и его тепло пронеслось по всему телу, принося долгожданный покой.

Она подумала о том, что произошло с ней в последние месяцы. Она стала учительницей, обратилась в вампира и в попытках справиться с этой ношей успела разочароваться работой и снова ею очароваться, разлюбила детей и снова их полюбила. В разное время она чувствовала себя одинокой, недостойной и приносящей только вред. Но также она чувствовала вдохновение и восторг, желание не двигаться, но мчаться вперед. Она подружилась с коллегами и нашла тех, кому доверила свой секрет. О ней позаботились, ее защищали, а она защищала в ответ. Ее подводили, но и она подводила.

Все это… Обычная жизнь, не считая приобретенной привычки кусаться и употреблять экзотический напиток раз в месяц и от случая к случаю.

Ох, и убийство частью жизни нормального человека тоже, разумеется, не было.

Важные и нужные ошибки, значит…

И тем не менее она могла жить нормально.

Соня пока еще не была готова стать самостоятельным маяком, способным осветить горизонты, но чужой свет был к ней куда ближе, чем она думала. И она будет греться в его лучах столько, сколько сможет.

– Кто будет мне все это рассказывать, если я сделаю то, что вы просите? – тихо спросила Соня, прерывая уютное молчание.

– Ты не одна, – просто ответил Тимур Андреевич.

И правда…

Через неделю Соня притащила к нему домой самого пухлого и симпатичного котенка, родившегося у одной из кошек, которых она кормила несколько месяцев. Он был черным, самым бешеным, непутевым среди помета и уже осознанно царапал хватавшие его руки, и Соня подумала, что Тимур Андреевич обязательно найдет с ним общий язык.

Тимур Андреевич ругался и грозился взять за шкирку и котенка, и Соню и выпнуть их обоих из подъезда, чтобы летели далеко, долго и красиво.

Но подарок принял. Вместе с нелегко давшимся обещанием упокоить его душу, когда погаснет последний огонек, надоест Муслим Магомаев и когда Соня научится рисовать дерево.

Эпилог, в котором по-прежнему хочется жить

2012

Соня взяла рисунок из рук большеглазой девушки с рыжими косами, и та смущенно и очень узнаваемо поежилась, ожидая критики.

Эйфелева башня. Как очаровательно, подумала Соня.

Ее наметанный глаз проигнорировал все ошибки, а добрая душа принялась хвалить все, что видела, потому что улыбка девушки была ужасно заразительной, а Соне хотелось улыбаться.

– Мама обещала, что отвезет меня в Париж, если закончу четверть без троек. Это моя мечта! Хочу забраться на самую вершину и посмотреть на город!

Соня взглянула на пылающие энтузиазмом и предвкушением глаза, и в ее груди вдруг стало очень тесно. Болезненная ностальгия уколола в сердце знакомой, но светлой грустью.

Ей тоже было шестнадцать, и она тоже с такой же надеждой и усердием двигалась по направлению к тому будущему, где осуществится ее мечта.

– Обязательно поднимешься, – пообещала она.

Кристине недавно исполнилось сорок шесть лет, но вид она сохранила свежий и молодой, словно вместо целых тридцати лет прошло всего десять или пятнадцать.

Соня приезжала в гости к своим бывшим ученикам раз в несколько лет. Те встречали ее с радостью и гостеприимством, а она искала в их лицах следы прошедших лет и с грустью улыбалась, когда находила их.

– Так, а что там у тебя с французским? – спросила Кристина, заходя в гостиную с большим подносом пирожков.

– Боже! Ну куда ты столько?.. – ахнула Соня.

– Я помню, что ты обжора. Так что там с французским?

– Да все нормально с французским. В девяностые еще выучила.

– И хорошо?

– На три года жизни в Бордо хватило.

– Преподавала там?

– Ага.

Соня везде преподавала. В конце концов, от призвания никуда не деться.

– Как насчет того, чтобы моей мелочи дать пару уроков? – спросила Кристина.

– А твоя мелочь такая же капризная, как и ты?

– Она такая же лютая, как и Дима!

К этому Соня привыкала долго.

Бывшие ученики повзрослели, обзавелись семьями и растили детей. Их детям было столько же лет, сколько и их родителями, когда их впервые повстречала Соня.

Дима Корешков с Кристиной Мамаевой переехали в Горький и ожидаемо поженились, у них подрастала вторая дочь, и теперь все друзья семьи приезжали уже к “Корешам”. Коля Тихорецкий стал дизайнером и растил двух близнецов, а Мишу Воронина Соне приходилось вылавливать не в России, а в других странах, потому что он тоже был тем еще путешественником.

Все устроились в жизни, и Соня гордилась каждым. И немножечко собой тоже, считая, что несмотря на ошибки и нелепости своего первого года преподавания, она все-таки внесла хороший вклад в чужие судьбы.

После похода к семье Корешковых Соне поплохело от набитого желудка, поэтому, отправляясь в еще одно место встречи, она выбрала долгий путь. На крышу высоченной многоэтажки она поднималась без лифта.

Когда город начали активно застраивать домами с более чем десятью этажами, она с предвкушением ждала каждого нового раза, когда сможет подниматься все выше и выше, чтобы обозреть панорамы родного города.

Соне нравились небоскребы. Она побывала во многих странах и поднималась на немыслимые высоты, но все равно неизменно возвращалась домой, чтобы отыскать новенькую многоэтажку и пробраться на ее крышу, полюбоваться ночным городом, утопающим в иллюминации, которой с каждым годом становилось все больше, и встретить рассвет.

Рассветы в Нижнем – уже давно не Горьком – она любила больше закатов. Прошло столько лет, а она была все такой же ранней пташкой, поднималась затемно и под чашку кофе с балкона следила за тем, как алые, розовые и оранжевые всполохи поднимающегося солнца разукрашивают небосвод и воды Оки.

– Однажды я тоже захочу умереть, – задумчиво сказала Соня.

Виктор рядом с ней слегка напрягся – она почувствовала это своим плечом – но улыбку из голоса он никуда не дел.

– Вряд ли ты, как Тимур Андреевич, найдешь такую же упрямую последовательницу, которая решит, что на самом деле ты не хочешь умирать.

Соня не думала о последователях. Перед смертью такой грех ей на себя вешать бы не хотелось.

– Однажды я захочу умереть, – повторила она. – А ты не захочешь.

– Ох… Соня, ну конечно же, я не захочу твоей смерти.

Он понял ее с первого раза.

С годами он не растерял ни былой привлекательности, ни раздражающей порой высокомерности, ни страсти к метафорам, которые он научился использовать для того, чтобы лишать разговоры излишней серьезности и сглаживать острые углы в спорах. Но и Соня свою серьезность не растеряла, поэтому дотошно поднимала неприятные темы и искала ответы, которые либо пока не могла получить, либо получала, но не слышала их, потому что не хотела.

Когда-то давно она ненавидела тот факт, что ей придется понести бремя долгой жизни, мучилась вопросом, почему оно досталось именно ей и как она справится с этой участью.

Когда-то она думала, что никто не вправе отдавать этот дар тому, кто его не просит. К несчастью, сейчас она думала так же, и оттого ей было безумно горько, потому что дорогих сердцу людей в свое долгое путешествие она взять не могла.

Они все старели.

Они все умрут раньше нее.

Виктор взрослел красиво, наливался зрелостью, как терпкое вино, становился умнее. Он стал писать книги, чтобы оставить свой след в истории. Соня бережно складывала их в своей личной библиотеке, страшась мыслей о том будущем, в котором ей захочется их перечитать.

– Ты не захочешь своей смерти, – сказала она, прижимаясь к теплому боку.

– Не захочу, – подтвердил он.

– И я не захочу твоей смерти.

– Я на это рассчитываю, – серьезно кивнул Виктор. – Еще рассчитываю на то, что на моих похоронах ты наденешь то роскошное черное платье, в котором принимала мое предложение в 89 году. Ты была бесподобна, но уж прости, на свидание в кино вырядилась действительно так, будто на похороны.

– Это не смешно.

– А надо о смерти плакать? Соня. Это естественный процесс. И если ты опять собираешься предлагать мне соскочить с этой дорожки, то мой ответ снова будет нет. Я почти уверен, что ты торчала у своего вампирского бати, споря с ним на эту же тему, вот только была тогда на моей стороне.

– Я была молодой и глупой.

– Ты ценила жизнь в том виде, в каком имела. До того, как поняла, что тебе дали больше.

Сколько бы она ни спрашивала, сколько бы ни предлагала, она знала, что не сможет ничего сделать, пока он не захочет.

А он не просил. И, наверное, уже не попросит.

Ценностью ее прежней жизни было знание, что она закончится, а теперь все казалось одновременно легким и сложным. Легким, потому что она могла подключиться к решению проблем, над которой люди бились десятилетиями. А сложным, потому что… ей ли не знать недостатки долгой жизни?

– Поступлю на биофак, – внезапно сказала она.

Соня занималась лингвистикой и преподаванием уже тридцать лет, кочуя из города в город, из страны в страну, накрутив себе, должно быть, огромный тюремный срок за бесконечную подделку документов. Наверное, она могла найти себя в чем-то еще? Уже пора?

– Любопытно. Искать лекарство от смерти? – усмехнулся Виктор.

– Почему бы и нет?

– Надеюсь, себя в жертву науке ты приносить не собираешься?

– Думаю, что мне не удастся отчитаться перед мировым научным сообществом, не вызвав при этом подозрений.

– Да, – засмеялся Виктор.

– К тому же, за мной должок Воронину. Хотя его теперь не поймаешь. Надеюсь, он не забыл… Как думаешь, десяти лет хватит на то, чтобы продвинуться в этом вопросе?

– Учитывая то, что наука идет семимильными шагами, то да, наверное. К тому же, в этом научном сообществе ты наверняка не одна такая будешь.

– Наверняка, – как эхо, повторила Соня. – Я постараюсь раньше.

Соня посмотрела на Виктора в алых лучах рассветного солнца, ожидая его ответа, но он только одарил ее довольной улыбкой и закрыл глаза.

– Пойдешь к нему? – спросил он немного позже, когда стало совсем светло.

– Да.

Виктор подошел к Соне и, наклонившись, поцеловал ее в висок и накинул на шею красный шарф.

Соня сделала глубокий вдох, прислушиваясь к фантомным запахам восемьдесят второго года. Сигареты, затхлое дерево, черный чай, масляные краски. На самом деле шарф, должно быть, пах только временем – еле уловимым ванильно-пыльным ароматом давно минувших лет, а все прочее с него давно выветрилось. Но Соня снова оказалась в пыльной гостиной, захламленной книгами и рисунками, погрузившись в эту нехитрую машину времени.

В новом веке ее не придумали. Может быть, и не придумают никогда. Зачем изобретать колесо? Закрывай глаза и мчись назад – лишь бы память позволяла.

После того, как Соня один раз прочитала дневник Тимура Андреевича, она не смела притрагиваться к нему почти восемь лет. Слишком личное и болезненное, оно ударило ее сильнее, чем она ожидала. В девяносто третьем она решилась открыть его снова и лишь после этого завела свой.

Тимура Андреевича не было на этом свете уже двадцать девять лет.

Возвращаясь в Нижний Новгород раз в два или три года, Соня каждый раз приезжала на его могилу, садилась у гранитного камня и рассказывала ему о своей жизни, задавала вопросы и делала паузы для саркастичных ответов, которые могли бы прозвучать.

В 1988 году она увидела Биг Бен. Гораздо позже, чем хотела. Вернувшись на родину, она рассказала о поездке Тимуру Андреевичу и почти услышала в ответ его насмешливый голос:

– Не сообразила, как способности применить, чтобы тебя выпустили раньше? М-да. Сила есть – ума не надо.

Ну, не смогла – и не смогла. Чего бубнить-то?..

Соня тогда вздрогнула от внезапного отрезвляющего порыва ветра – был октябрь – и, взглянув на холодный гранитный камень, впервые после похорон заплакала.

Она отпустила его намного раньше, чем они договаривались, и навсегда запомнила раздирающую душу бесконечную благодарность в его голубых глазах.

Ветер шевелил отросшие длинные волосы, собранные в небрежный хвост, и шептал ей о том, какой нюней она была и быть не перестала.

Воспоминания у могилы всегда накатывали светлые и печальные.

Она надеялась, что там, где он находится, он обрел покой, о котором грезил большую часть своей жизни.

Когда-нибудь она к нему присоединится.

Но сначала… сначала она не потратит впустую дар, который от него получила.

– Дар или проклятие, – когда-то сказал Виктор и, сам того не зная, почти повторил то, о чем частенько говорил ей Тимур Андреевич. – В руках дурного человека палка – орудие, а хороший подаст ее старику, чтобы тому не тяжело было идти. С какой стороны глянешь – так и воспринимай.

Соня давно перестала воспринимать эту силу как проклятье.

До тех пор, пока она окружает себя близкими людьми, ценность жизни которых понимает, как никто другой, до тех пор, пока она зажигает огни далекого будущего и называет их большими целями, на осуществление которых могут потребоваться десятки лет, до тех пор, пока горит сама, вдохновляясь и вдохновляя других – до тех пор ее бессмертная жизнь имеет смысл.

Конец