Текст книги "«Если ты пойдешь со мною…». Документальная повесть"

Автор книги: Рут Баки-Колодный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава десятая
Жена и мать

Первый урожай в колонии созрел на винограднике Лейба Ханкина.

Вечерело. Пурпурное солнце медленно клонилось к закату. Вдалеке виднелась зеленая полоска садов и покачивались на ветру высокие пальмы. Большой верблюд, нагруженный двумя огромными корзинами с темными ягодами, медленно и важно двигался среди песков. За ним следовала большая группа мужчин, женщин и детей. Была среди них и Ольга. Иногда взгляд ее по привычке обращался в сторону моря. Но впервые, глядя на него, она не ощущала прежней тоски. До сих пор каждый взгляд в сторону моря напоминал ей о покинутой России и о Федорове. Теперь же образ Сергея в памяти потускнел, потерял отчетливость, словно картинка из давно прочитанной книги.

Дул теплый ветер. В лучах закатного солнца вереница телег подъезжала к дому Ханкиных. Иеѓошуа подошел к Ольге и начал рассказывать ей, как в библейские времена принято было давить виноград.

Ольге внезапно вспомнилось описание иудейских полей в любимой книге ее детства – романе Авраама Many «Любовь к Сиону». Когда она впервые прочла этот роман, ей было лет десять. Пейзажи Иудеи с ягнятами на голых холмах, роскошные виноградные кисти с сочными ягодами – все это всплыло в ее памяти при взгляде на верблюда, горделиво шагавшего под грузом корзин с виноградом. При виде девушек в белых одеждах, водящих хороводы, она остро ощутила атмосферу книги, описывающей жизнь народа на своей земле. На девушках были длинные юбки с ослепительно белыми передниками и безукоризненно выглаженные белые рубахи. На мгновение девушки показались ей дочерьми колена Вениаминова, вышедшими плясать на винограднике. Ольга словно перенеслась в эпоху судей и пророков – во времена, когда еврейский народ пришел на землю, текущую молоком и медом, и Господь благословил его изобилием плодов земных.

Иеѓошуа Ханкин продолжал говорить – взволнованно, воодушевленно. Длинными волосами и бледным вдохновенным лицом он напоминал российского народника. Юноша стоял к Ольге совсем близко, и иногда его кудри касались ее плеча. Эти прикосновения пробуждали в ней новое, незнакомое чувство – влечение, смешанное с любопытством. Ольга почти не слышала его объяснений, потому что в душе у нее шла внутренняя борьба.

Летний ветер, песни на иврите и веселые пляски заглушили тоску Ольги по России. Впервые она почувствовала принадлежность к этой земле и ее обитателям. До сих пор ее жизнь в Палестине представлялась ей временной, и она смотрела на все вокруг лишь глазами гостя. Сейчас радость колонистов захватила ее, и ей страстно захотелось быть одной из них.

Тем временем маленькая группа уже входила во двор дома Ханкина, находившегося на склоне холма, недалеко от здания администрации. В красноватых лучах заходящего солнца силуэты людей, лошадей и повозок напоминали причудливые зыбкие тени.

Мужчины высыпали виноград в огромную бочку. Лейб позвал своего младшего сына Танхума, прочитал благодарственную молитву и объяснил юноше, как нужно давить ступнями виноградные гроздья. Тот сначала застеснялся, но потом преодолел смущение и принялся за дело. Вскоре струйки темно-багрового сока начали стекать из бочки в специально для этого прорытый узенький канальчик. Столпившиеся вокруг поселенцы молились, поглядывая на юношу как на чудо.

Танхум трудился без устали, энергично погружая ступни в фиолетово-шелковистую виноградную массу. Потом женщины обнесли всех бокалами с темно-красным сладким соком. Лейб Ханкин произнес полагающееся благословение и небольшую проповедь. Он говорил о великой мечте и жизненных трудностях, о долге продолжать начатое и о необходимости вести самостоятельное существование. Слова его взволновали поселенцев. После торжественной части колонисты выпили «за здоровье», от души чокаясь друг с другом бокалами. Отвечая на чье-то приветствие, Ольга внезапно встретилась взглядом с Иеѓошуа Ханкиным, который стоял возле нее. Она почувствовала, насколько сильна его радость, хотя внешне он и оставался невозмутимым. «За нашу землю, за нашу колонию, за нашу независимость», – сказал он, подчеркивая каждое слово, и залпом выпил содержимое своего бокала. Потом налил себе из бочки еще соку. Ольге был приятен безграничный энтузиазм этого юноши, и, глядя на него, она испытывала симпатию, сочувствие и жалость. Он был на много лет моложе Ольги. Однако его скрытая энергия и сила притягивали и волновали ее, заставляя забывать о возрасте. Она вспомнила рассказы о «выходках» Иеѓошуа и почувствовала, что его бунтарский характер нравится ей все больше и больше. Он, верно, способен на самые дерзкие поступки и всегда будет искать возможность их совершить. Иеѓошуа залпом осушил второй бокал и, схватив Ольгу за руку, увлек ее за собой в толпу танцующей молодежи.

Как же все это было не похоже на петербургские балы! Двигаясь рядом со своим высоким, худым «кавалером», Ольга почувствовала, насколько потускнели и лишились былой остроты ее воспоминания. Разделяя всеобщую радость, она позволила себе забыться, раствориться в музыке. Иеѓошуа танцевал неистово, самозабвенно, полностью отдаваясь безумной пляске. Это был необузданный танец дикаря и пророка.

Поздно вечером юноша проводил ее до родительского дома. Он был очень взволнован, но почтительное отношение к взрослой, уважаемой женщине, к тому же пользовавшейся репутацией особы властной и сильной, мешало ему открыто выразить свои чувства. Ольга же ощущала большую усталость и была не в силах размышлять о том, что произошло в ее душе в этот вечер. Под конец прогулки она позволила Иеѓошуа обнять себя за плечи.

Волшебный виноградный напиток словно снял бремя с ее души, смягчил гнев, подарил ощущение новизны.

Ольга все еще сердилась на своих родных за то, что они заставили ее приехать в Палестину якобы для того, чтобы принять роды у Фанни. Она убедилась, что они просто воспользовались беременностью сестры, чтобы заставить Ольгу покинуть Петербург. Они очень страдали от ее романа с гоем и боялись потерять ее навсегда. Догадывались ли они, насколько верны были их самые худшие опасения? Во время ее визита они делали все возможное, чтобы ей захотелось остаться в Палестине. И действительно, Ольга ощущала, как постепенно притупляется чувство горечи и обиды, вызванное грубым вмешательством родственников в ее личную жизнь. Гнев уступил место задорному желанию побороть трудности. Словно какие-то неведомые дверцы открылись в тайниках ее души. Раньше она бесстрастно приглядывалась к поселенцам и к их занятиям. Теперь ее переполняло желание стать одной из них. Даже принимая участие в бунте против барона и возглавляя женскую делегацию к Аделаид, Ольга не могла избавиться от некоторой отчужденности. Этот длинноволосый кудрявый юноша пробудил ее душу, заставил по-новому взглянуть на окружающую природу и людей, по-иному отнестись к их проблемам. Ей не хотелось анализировать свои отношения с Иеѓошуа, но безотчетная тяга к нему дарила ей радость и ощущение какой-то невесомости.

На следующий вечер Иеѓошуа предложил Ольге прогуляться по винограднику, и она с удовольствием согласилась. На прогулку она надела темно-синюю юбку и красиво распустила темные вьющиеся волосы. Впервые после приезда в Палестину Ольга позволила себе выйти из дому с такой «несерьезной» прической.

Они медленно шли по склону холма мимо синагоги. «Собирать виноград нужно ночью, – воодушевленно объяснял Иеѓошуа. – В три часа утра гроздья покрываются росой. Только тогда можно с уверенностью определить, достаточно ли они сладкие и спелые для выжимки. Если опоздать, ягоды становятся слишком сухими и твердыми, и хорошего вина из них уже не получается». Волнение юноши передавалось Ольге, и, слушая его объяснения, она понимала, что он пригласил ее на прогулку не только для того, чтобы обучать виноградарству. Шагая рядом с Иеѓошуа, она чувствовала, как жар разливается по всему ее телу. Войдя в виноградник, юноша помог своей спутнице расположиться поудобнее, сорвал большую гроздь и, отрывая одну за другой сочные ягоды, протягивал их Ольге. Последние он оставил себе. Потом они поцеловались. Губы Иеѓошуа были сладкими от виноградного сока, и Ольга почувствовала, как все ее тело воспряло и пробудилось к новой жизни.

Дружба их крепла. Они много времени проводили вместе: ходили гулять в миндальный сад, что возле Микве Исраэль, бродили по пастбищам. Наконец однажды вечером Иеѓошуа собрался с духом и признался Ольге в любви. «Я люблю тебя, Ольга, – произнес он сдавленным шепотом, будто стесняясь своих слов или опасаясь, что она оттолкнет его, – я люблю тебя».

«Но я же много старше», – возразила Ольга. По правде говоря, сердце ее еще не вполне освободилось от любви к Федорову, но тоска по нему уже почти утихла. Да и сам Сергей стал ей казаться далеким и нереальным. Иеѓошуа же привлекал ее своей необузданной силой. Все, что она слышала об этом парне, его горящие глаза, кипучая энергия убеждали ее в том, что жизнь с ним будет трудной и яркой. А именно такой жизни и жаждало ее отважное сердце, стремившееся бороться и побеждать.

В один из первых зимних дней Иеѓошуа предложил Ольге проехаться верхом в Яффу. Стояла чудесная погода. Полупрозрачное, светло-голубое небо казалось шелковым. Бурая песчаная почва была прикрыта нежно-зеленым ковром травы. Ехали они медленно. Иеѓошуа часто останавливался у арабских жилищ и беседовал с их обитателями по-арабски. Ольга заметила, что местные жители относятся к ее спутнику с уважением и симпатией. Наконец, миновав поселение Микве Исраэль, молодые люди приблизились к морю. Ольгу поразил восточный облик Яффы. Турецкие полицейские с хлыстами под мышкой расхаживали взад и вперед по центральной улице. Австрийцы, англичане и французы, одетые по-европейски, торговались с рыночными торговцами, иногда заходя внутрь крошечных лавчонок. По узким переулкам бродили нагруженные огромными тюками ослы, оставляя свой помет, где только заблагорассудится. В воздухе висел густой аромат пряностей. Из многочисленных тесных мастерских доносились постукивание и скрежет рабочих инструментов. Иногда в толпе мелькали консулы различных государств со своей свитой, немецкие «тамплиеры» в фетровых шляпах на европейский манер и высокие усатые черкесы. В нишах домов располагались кофейни, завсегдатаи которых вели неспешные тихие беседы, покуривая кальян. Некоторые посетители держали в руках четки – шнуры с нанизанными на них янтарными бусами – и медленно перебирали коричневые или оранжевые камни. Яффа очаровала Ольгу. Она все больше убеждалась в том, что рядом с Иеѓошуа ее ожидает интересная и увлекательная жизнь.

Ночные прогулки Ольги и Иеѓошуа в винограднике и их поездки в Яффу вызвали неудовольствие как Ханкиных, так и Белкиндов. Меир и Шифра Белкинд пытались убедить дочь, что ей следует связать жизнь с серьезным мужчиной своего возраста, а не с молокососом, который в одиночестве разъезжает верхом по пустыне и ищет приключений во враждебной среде. Ольга вежливо выслушивала доводы родителей, но продолжала упорствовать. Меир и Шифра догадывались, что молчание дочери свидетельствует о том, что ее решение твердо и она не изменит его ни при каких обстоятельствах. Жизнь с Иеѓошуа казалась ей увлекательной и необычной. То, что она была намного старше своего избранника, придавало ее любви оттенок материнства. Поэтому вместе со жгучим желанием она испытывала по отношению к юноше чувства дружбы и ответственности. Она знала, что Иеѓошуа любит опасные приключения, но верила, что рядом с ней он станет спокойнее, и к тому же она сможет помочь ему в случае необходимости. Верила Ольга и в то, что сможет заботиться о Иеѓошуа как преданная мать и благодаря этому ее жизнь обретет смысл.

У Ольги не было детей, она не знала радостей материнства и в глубине души опасалась, что уже не сможет забеременеть. Заботясь о необузданном и смелом юноше, она бессознательно надеялась удовлетворить естественное стремление иметь ребенка. Она пошла против себя, отвергла любимого человека и ясно чувствовала, что единственный для нее способ успокоиться – связать свою жизнь с этим безрассудно храбрым юношей. Таким образом будет внутренне оправдано и ее решение остаться в Палестине.

Лейб и Сара Ханкины в свою очередь остерегали сына: избранница его сердца старше него на двенадцать лет и, возможно, не сможет родить ребенка. В те времена женщины выходили замуж и рожали детей очень рано, а Ольге было уже тридцать пять.

Ольгу тянуло к Иеѓошуа именно то, из-за чего ее отговаривали от брака с ним. Натура деятельная и уверенная в себе, она стремилась выразить любовь к стране действием. Она представляла себе, как ездит с Иеѓошуа по горам и долинам, посещает бедуинские шатры, помогает местным жителям словом и делом. Ольга считала, что на древней родине нужно действовать так же активно, как действовали народники в России. Непривычные условия, жара, трудности, враждебность властей – все это ее не останавливало. Ведь рядом с ней был молодой бунтовщик и искатель приключений Иеѓошуа Ханкин.

Глава одиннадцатая
Одиночество вдвоем

Бунт против барона все же возымел печальные последствия для Белкинда, Ханкина и Файнберга, которым пришлось покинуть Ришон-ле-Цион вместе с семьями.

Иосиф и Берта Файнберг поселились в Яффе. Они как могли старались заработать на жизнь, но все их попытки кончались неудачей. Иосиф даже построил в Лоде фабрику по производству оливкового масла, но она быстро разорилась. Потом он открыл аптеку в Яффе. Однако к тому времени он был уже болен, и врачи посоветовали ему перебраться в Иерихон. Он последовал их совету, который, впрочем, оказался бесполезным: вскоре после переезда Иосиф скончался. Он умер, не достигнув и пятидесяти лет. Его сыновья и дочери уехали в Египет.

Лейб Ханкин продал свой участок в Ришон-ле-Ционе с тяжелым сердцем и горьким чувством обиды. Всю жизнь проработал он на земле, был первым земледельцем в Ришон-ле-Ционе. И вот теперь его изгнали из колонии, в которую он вложил всю душу. Он уже не был молод и устал от жизненных трудностей. Все его силы, энергия и отвага ушли сперва на возделывание земли в России, потом на обустройство в Ришон-ле-Ционе. Сейчас он чувствовал бесконечную, мучительную усталость. Усталость и отчаяние. Он попробовал было завести хозяйство в Гедере, но не выдержал каждодневной изнурительной борьбы за существование. Он так болезненно воспринял изгнание из Ришон-ле-Циона, что уже не в силах был начинать все сначала, инстинктивно страшась неуверенности в завтрашнем дне и невозможности прокормить семью. А семья у него была большая: он должен был вырастить и дать образование шестерым сыновьям и дочерям. После мучительных колебаний Лейб Ханкин решил заняться торговлей, которая, в отличие от сельского хозяйства, быстро приносит доход. Он переехал в Яффу, где при помощи Элазара Рокаха купил двухэтажный дом возле порта. Второй этаж он отвел под жилье для семейства, а на первом открыл оптовую торговлю тканями. Благодаря тому, что его лавка находилась рядом с морем, Лейб получал товар прямо с кораблей, прибывавших из Александрии и Бейрута. Это было дешево и удобно. Дело пошло, и Ханкин бойко торговал дамасским шелком, египетским хлопком и ливанским льном. Среди его постоянных покупателей было и несколько местных богачей.

Ольга и Иеѓошуа переехали в колонию билуйцев Гедеру. Там они поженились. Свадьба была скромной. За праздничным столом собрались только родственники: Файнберги, Белкинды и Ханкины. Пышное празднество всем казалось неуместным. Слишком острой была боль, причиненная изгнанием из любимой колонии. Кроме того, родители жениха и невесты были сильно обеспокоены разницей в их возрасте. Невеста годилась своему избраннику скорее в старшие сестры, чем в жены.

Прошло совсем немного времени, и Ольга поняла, что опасения родственников имели основания. Иеѓошуа надолго пропадал из дому, скитался вместе с бедуинами, уезжал ночью верхом в пустыню и предавался другим опасным развлечениям. Остановить его было невозможно. Между молодоженами не существовало даже подобия той внутренней близости, которая позволяла Ольге и Сергею понимать друг друга без слов. Иеѓошуа был чрезвычайно замкнут и молчалив. Отличаясь большой наблюдательностью, он видел то, что другие не замечали, но никогда не выдавал своих чувств. Лишь немногим удавалось найти ключ к его душе. К тому же он не любил Гедеру, скучал в маленькой деревеньке билуйцев и почти не участвовал в строительстве барака и посадке деревьев. С участка, выделенного молодоженам, была хорошо видна арабская деревня Катра, и, вместо того чтобы обрабатывать землю, Иеѓошуа уезжал туда знакомиться с соседями. Всю работу на винограднике он оставлял жене. Ольге вскоре стало ясно, что страсть к приключениям и тяга к местным жителям преобладают в характере Иеѓошуа над всеми чувствами и что утихомирить его будет совсем не просто.

Иногда Иеѓошуа отправлялся в вади Ханин или в Тель Дуран, где завел знакомства среди местных евреев. Вместе с новыми друзьями он разъезжал по дикой, безводной пустыне. В вади Ханин он познакомился с Аароном Айзенбергом, с которым быстро нашел общий язык. Айзенберг был сельскохозяйственным рабочим и жил вместе с женой и двумя дочерьми в шалаше. Как и Иеѓошуа, он с большим энтузиазмом относился к идее покупки участков для земледельческих поселений. Он отлично умел ухаживать за фруктовыми деревьями и любил простор и путешествия. В свободные от работы дни, в основном по субботам, он вместе с приятелями отправлялся пешком далеко за пределы вади Ханин. В хорошую погоду они доходили до самой Яффы. Айзенберг научился возделывать землю еще в России. Его огорчало положение иммигрантов, лишенных всяких средств к существованию. Он часто рассуждал с друзьями о том, каким образом можно недорого приобрести небольшие участки земли и получать доход от земледелия. Однажды Айзенберг рассказал Иеѓошуа, что один местный богач – Рук – купил у другого богача по имени Тайан песчаные земли Дурана и теперь готов продать их любому, кто больше заплатит.

Иеѓошуа внимательно слушал его и молчал. Точно так же, как молчал, сидя в шатрах бедуинов и слушая рассказы стариков. Мысленно он сопоставлял факты, производил расчеты и вынашивал планы.

Очень часто Иеѓошуа заезжал в яффские сады или в деревни Сарафанд и Бейт Даджан. По дороге он надолго останавливался понаблюдать, как арабки складывают фрукты в ящики или рабочие копают лунки в песчаной почве. Рабочие эти жили в ветхих шалашах прямо в саду, и Иеѓошуа проявлял большой интерес к их образу жизни и работе. Беседуя с ними, он знакомился с их нравами и обычаями. Он узнал, что они начинают трудиться с первыми лучами солнца, а в знойные полуденные часы отдыхают в своих убогих жилищах.

Иногда рабочие приглашали его в свою компанию, и, сжигаемый любопытством, он усаживался вместе с ними в тени деревьев. Вскоре он понял, насколько непросты связывающие их отношения. Внешне они были чрезвычайно дружелюбны и приветливы друг к другу, скрывая под этой маской мрачную, упрямую подозрительность. «Чтобы выжить, нужно быть гибким, как тростник, а не гордым, как кипарис. Люди, живущие здесь из поколения в поколение, хорошо постигли эту мудрость», – размышлял Иеѓошуа, приглядываясь к поведению своих собеседников.

Побуждаемый любопытством, он проводил долгие часы в обществе купцов, спекулянтов, рабочих и пастухов, терпеливо выслушивая рассказы о бесчинствах землевладельцев и порабощении крестьян. Он узнал о бедственном положении феллахов-арендаторов, вынужденных платить налоги за не принадлежавшую им землю и страдавших от алчности землевладельцев и сборщиков налогов. Узнал о коварстве шейхов, состоявших в сговоре со сборщиками налогов и ростовщиками. Постиг хитросплетения турецких законов и понял, какие трудности связаны с оформлением уже купленных земель. Узнал, что феллахи придают гораздо большее значение рукопожатию и почтительным словам, чем покрытым непонятными каракулями бумажонкам. Все, связанное с покупкой земли, вызывало у Иеѓошуа огромный интерес.

Дома он рассказывал Ольге о своих приключениях. Во время его продолжительных отлучек она целыми днями работала на винограднике в Гедере, приводила в порядок маленький барак, возилась в огороде и ждала… Когда он возвращался, с напряженным вниманием слушала его рассказы. Так она постепенно познакомилась с обычаями и нравами соседей.

Роды Фанни ожидались осенью. Иеѓошуа, как обычно, отсутствовал, и Ольга перебралась жить к Файнбергам. В этот период сестры чувствовали особую привязанность друг к другу. Фанни была очень трудолюбива и, несмотря на предостережения Ольги, бралась за самую тяжелую работу. Она работала в поле, носила на голове большие кувшины с водой, как местные арабки, ухаживала за коровами и овцами. Ее муж Лолик целыми днями пропадал на поле, а кроме того, отвечал за безопасность поселения. Может быть, физическая работа закалила Фанни, а может быть, ей помогло природное здоровье, но роды у нее прошли легко, и вскоре она уже обнимала новорожденного мальчика – первого сына в семействе Файнбергов. Лолика, который перед родами не находил себе места от беспокойства за жену, как назло, не было дома. Ольга поспешно написала записку, которую передала ему с одним из гедерских мальчишек. В записке она сообщала, что у него родился сын и теперь у Шушаны есть маленький братишка. Шушана была первенцем в семье Файнбергов. Новорожденный был совсем крошечный, словно куколка, и на удивление красивый. Младенцы обычно рождаются с красноватым оттенком кожи, а этот родился беленький. «Назовем его Авшалом, – предложила Ольга. – Авшалом, сын царя Давида и гешурской царевны Маахи, был красивее всех жителей страны. Кроме того, – улыбнулась она Лолику, – может, он и правда принесет мир своему отцу[5]5
  Игра слов: ав шалом на иврите – «отец мира».


[Закрыть], и тебе уже не придется ссориться с соседями».

Через некоторое время в Гедере родился сын и у Шимшона с Пниной. Его назвали Нааман. Дети росли вместе и когда одна мамаша отправлялась в поле или за покупками в Ришон-ле-Цион, за детьми присматривала вторая.

Через несколько дней после обрезания Авшалома Иеѓошуа снова оседлал лошадь и отправился в одно из своих нескончаемых путешествий. Ольге вновь пришлось испить горькую чашу одиночества. Ей было особенно тяжело, потому что не о такой жизни она мечтала. Ее сестра Фанни и брат Шимшон жили обычной жизнью семейных людей, в поте лица своего зарабатывая на кусок хлеба. Ей же приходилось бороться не только с жизненными трудностями, но и с одиночеством.

Как-то вечером сидела она за грубо сколоченным деревянным столом на маленькой кухоньке и смотрела в окно. На склоне холма виднелись хижины арабской деревни Катра, откуда доносилось тихое блеянье коз. Солнце еще не зашло, и мягкий свет заката делал все вокруг полупрозрачным. В этот час Ольга особенно остро ощущала одиночество. Она вытащила лист бумаги и принялась писать письмо. Это был единственный для нее способ восстановить душевное равновесие.

Катра, Палестина, 15 мая 1888 года

Дорогой Сергей!

Жизнь здесь совсем не похожа на то, о чем я мечтала. Мне тяжело. Я одинока, и ты – единственный, с кем я могу поговорить по душам. Остальные, и прежде всего мой муж Иеѓошуа, живут идеалами, а не реальной жизнью. Они еще меньше знают меру, чем русские революционеры. Все мы здесь на грани безумия. Эта атмосфера накладывает тяжелый отпечаток на повседневную жизнь, не дает ни на мгновение отвлечься. Вокруг меня кипит бурная деятельность, я сама много работаю, но, несмотря на это, одиночество не покидает меня. Мой муж, видно, женился на земле, а не на мне. Большую часть времени он проводит вне дома. Трудно даже назвать его мужем. Этого юношу интересует только покупка земель. Он беспрерывно разъезжает по арабским деревням, заводит друзей среди пастухов и обороняется от разбойников. Он получает детское удовольствие от своих приключений и вообще не понимает, что значит быть семейным человеком. Чтобы хоть как-то защитить его, я сшила ему пояс, который набила мелкими монетами. Дороги здесь кишат грабителями, жаждущими денег. Бросая им монетки из пояса, подумала я, Иеѓошуа выиграет время, ведь они не смогут удержаться и не подобрать деньги, и, даст Бог, он успеет спастись. Лошадь у него очень быстрая.

Наше движение «Земля и воля» наполнилось здесь гораздо более глубоким смыслом, чем в России. Там народ стремился покончить с рабством и отнять у помещиков часть земель для того, чтобы иметь возможность жить трудом рук своих. Здесь же земля принадлежит другому, враждебному евреям народу, и нам запрещено даже покупать ее за полную стоимость.

Но, Сережа, что это я все толкую тебе об идеологии? Ведь на самом деле я так стосковалась по настоящему мужчине, по твоим объятиям, по твоей любви! Я так хотела бы снова ощутить себя твоей частичкой. Мы с Иеѓошуа сделаны из разного теста, и в одно целое нам не слиться. Хотя я считаю своим долгом быть ему кем-то вроде понимающей матери, разделять его энтузиазм и выслушивать рассказы об арендаторах в Хирбет Дуран и о племенах Сатарие и Инфиат. Вообще, большинство местных племен не менее примитивны, чем невежественные русские крестьяне. Неделю назад Иеѓошуа привез меня в соседнюю Катру, чтобы я приняла роды у младшей жены его знакомого шейха. Шейху этому уже лет шестьдесят, а роженице вряд ли исполнилось и пятнадцать. Она лежала в темном шатре под ворохом грязных, пропахших козьим пометом одеял и от страха все время кричала. Бедная, она даже не понимала, что означают ее боли. Она вообще ничего не понимала. Бедная?! Да я бы отдала все на свете, чтобы быть на ее месте, чтобы родить ребенка! С каждым днем я все больше мучаюсь от мысли, что мне, скорее всего, не суждено стать матерью. Самое ужасное – то, что я не могу ни с кем поделиться своей болью, а меньше всего со своим полумужем-полуребенком.

Мне здесь совсем не с кем поговорить об этом. Отцу даже страшно рассказывать о своих страданиях, потому что его интересуют только родина и Библия. Даже матери я не в силах излить душу. Мне мешает стыд, я стыжусь того, что не могу родить. Ведь у нас, евреев, рождение детей – это великая заповедь. Все вокруг делают мне намеки, дают советы и рассказывают о разных способах лечения, но этим только лишают меня последней возможности поделиться с ними своим горем, рассказать, что тогда произошло с нами. Сережа, я сама во всем виновата и теперь должна смириться с последствиями. Я согрешила против природы, и она наказывает меня. Если бы я только могла рассказать кому-нибудь об этом! У Фанни растет прелестный малыш. Он темноглазый и очень хрупкий, но уже видно, что от своего отважного отца и упрямой матери он получил в наследство сильный характер. Когда он голоден или чем-то недоволен, то орет так, что весь дом трясется. Я люблю его с каждым днем все сильнее. Ему нужны тепло и любовь, а во мне их накопилось так много. Как замечательно, что я могу каждый день ласкать его и баюкать! Как жаль, что я не могу подарить ласку и нежность своему мужу!

Сережка, я снова и снова задаю себе вопрос: почему я не возвращаюсь в Россию? Не знаю. Может, из трусости?

Нет. Отваги мне хватает. Иначе я просто не смогла бы, истекая кровью, оторваться от тебя, вырвать себя из родной почвы. Чего бы я только не отдала за то, чтобы оказаться с тобой рядом, хотя бы на час, хотя бы на миг! Смотреть в твои большие, зеленые, теплые глаза, чувствовать, как щекочут твои усы, наслаждаться твоими объятиями, быть с тобой…

Из садика доносилось громкое пение птиц. Отложив письмо, Ольга взглянула в окно на бурые, усеянные камнями поля. Теплый ветерок колыхал занавеску. Солнце почти село, и в полутемной кухоньке уже невозможно было писать. Охваченная воспоминаниями, Ольга не заметила наступления вечера. Она зажгла лампу и внимательно перечитала письмо. Потом немного помедлила, прислушиваясь ко все усиливавшемуся щебетанью за окном, приподняла края вышитой скатерти и положила исписанные листы в ящик стола.

Ночью, лежа одна в постели, она видела сон. Ей снился маленький белый платочек. Он парил в небе над морем, как беловатое облачко. Внезапно на нем начали проступать кровавые пятна, которые все расползались и расползались. Сам платочек тоже увеличивался и спускался все ниже, пока не накрыл море гигантским алым ковром. Ковер этот начал быстро тонуть, превращая морскую воду в кровь. Когда Ольга проснулась, за окном царила мертвая тишина. Даже шакалы уже спали и цикады не издавали ни звука. Она долго лежала в кровати, пока глаза ее не привыкли к ночной темноте. Потом порывисто встала, ощупью подошла к столу, открыла ящик и разорвала письмо на мелкие кусочки.