Текст книги "«Если ты пойдешь со мною…». Документальная повесть"

Автор книги: Рут Баки-Колодный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава седьмая
Человек зол от природы

Иеѓуда Лейб Ханкин владел землей на юге России. Работали у него в основном бывшие крепостные, которые лишь недавно освободились от многовекового рабства. В народе про них говорили, что они уродились крестьянами.

Ханкин не ругал напившихся работников, потому что знал, что, протрезвев, они примутся трудиться с удвоенной силой. Он любил осенние дни, когда бурую землю перепахивали под озимые. Утренняя молитва, которую он читал на иврите, была наполнена для него реальным смыслом. Служение Творцу сливалось в его душе с трудом на земле. Ранним утром, выходя на работу в садах, он с любовью смотрел на темную рыхлую землю, обильно рождающую травы и деревья. Сердце его снова и снова переполняла благодарность природе, которая дарит ему запах свежевспаханной земли и шум ветра, раскачивающего ветви деревьев.

Ранней весной, когда на яблонях начинали набухать почки, он вставал на рассвете и шел в сад. Поглаживая нежные маленькие комочки, он возносил благодарственную молитву Творцу, позволившему ему снова испытать радость. Ибо ежегодное пробуждение природы от зимнего сна он всегда воспринимал как чудо.

Ханкин знал, что жизнь земледельца полна забот, и, чтобы получить большой урожай, надо хорошо потрудиться. Он не отчаивался, когда его поля страдали от болезней или засухи. На этот случай у него были припасены мешки с мукой, бочки с кислой капустой и селедкой и множество других продуктов. Он знал: за неурожайные годы земля сторицей вознаградит крестьянина.

Лейб Ханкин решил совершить алию в Палестину, потому что был твердо уверен: каждый народ, в том числе и евреи, должен жить в своей стране, на своей земле. Он эмигрировал после погромов 1881 года вместе со всей семьей, состоявшей из жены и семерых детей. Вместе с ним приехало еще десять человек, желавших заниматься земледелием на Святой Земле. Турецкие власти, однако, отнеслись к новоприбывшим недружелюбно и вскоре издали указ, запрещавший евреям из России и Румынии селиться в Палестине. Тем не менее Ханкин и большинство его товарищей не сдались. Они купили у братьев Мустафы и Мусы Даджани землю в местности под названием Айюн Кара, оформив покупку на имя британского консула в Яффе Хаима Амзалага.

Через неделю после заключения этой сделки – 31 июля 1882 года (15 ава 5642 года по еврейскому календарю) – было основано поселение Ришон-ле-Цион. Среди его обитателей только Лейб Ханкин разбирался в земледелии. Остальные поселенцы были финансисты и торговцы. Переезжали они на рассвете. Ханкину не терпелось: жизнь и труд на своей земле были для него осуществлением мечты многих поколений предков.

Когда Лейб Ханкин первый раз запряг верблюда в телегу, местные арабы пришли в полное недоумение и замешательство. Виданное ли дело, заставить гордое независимое животное, «корабль пустыни», тащить за собой повозку, груженную всякой всячиной, точно обыкновенную лошадь! Арабы, конечно, так никогда не поступали. Они ездили на верблюдах верхом, навьючив на их горбатые спины мешки с зерном и другим грузом. А тут, смотрите-ка, явился какой-то москаль, впряг верблюда в телегу, полную мешков, бочек с водой и даже людей, и тот послушно тащит за собой всю эту гору клади.

В свои поездки по округе Ханкин почти всегда брал старшего сына, чтобы показать ему, как живут арабы. Их нравы и обычаи были новинкой и для него самого, но, ведя переговоры с местным населением по самым различным вопросам, он понял, что чем раньше сын познакомится с образом жизни соседей, тем лучше. Сам же он с первых дней пребывания в Палестине осознал, что арабы больше всего ценят в человеке твердость и честность, и старался соответственно вести себя с ними. Очень скоро за ним утвердилась репутация человека сильного и прямодушного. Местные арабы уважали его и знали, что он их не обманет.

Однажды летом он отправился вместе с Иеѓошуа к стоянке одного из племен, чтобы привезти оттуда в поселение воду из колодца. Телега двигалась очень медленно, часто увязая в песке; жалобный скрип колес сливался с лязгом и перестуком пустых ведер и бочек. Наконец отец и сын увидели перед собой стройные высокие пальмы. Здесь начиналась зеленая полоса, которая была целью их путешествия.

День был очень жаркий, небо пронзительно голубое. На песчаной почве в изобилии росли мясистые дикие кактусы. Где-то на горизонте зеленели сады Яффы и плескалось огромное, ярко-синее море.

Лейб подстегнул лошадей, которые с трудом плелись по раскаленному песку. «Запомни эти дни, сынок, – сказал он по-русски. – На наших глазах происходят исторические события: еврейский народ возвращается на родину после тысяч лет изгнания. Знай, сынок, что путь наш далек и труден и только тот, кто обладает терпением, сможет пройти его до конца. Эту землю захватывали христиане, мусульмане, крестоносцы, турки, но только мы, евреи, молились за нее, находясь далеко отсюда, изгнанные и разбросанные по всему свету».

Иеѓошуа с трудом удавалось расслышать слова отца из-за порывов горячего ветра, то и дело бросавшего ему в лицо пригоршни крошечных, обжигающих кожу песчинок. Он внимательно следил за дорогой, обращая внимание на каждую мелочь, на каждую, самую незначительную деталь окружавшей их пустыни. В то время ему было лет семнадцать. Еще в своем родном Кременчуге он помогал отцу заниматься земледелием и всегда выходил победителем в схватках с местными хулиганами и пьяными мужиками. Очень живой и подвижный, он, однако, отличался молчаливостью. Большое уважение Иеѓошуа испытывал к молодым народникам, с которыми познакомился на Украине.

Жара все усиливалась. Небо словно выгорело от солнца и стало бледно-голубым. Лошади совсем обессилели и с трудом тащили телегу. Несмотря на ветер, Иеѓошуа хорошо понял, о чем говорит отец. Да и как он мог не понять, если это была любимая тема Лейба, никогда не упускавшего случая напомнить близким и друзьям, что терпение является главным орудием земледельца.

«Отец, – громко сказал Иеѓошуа, стараясь перекричать шум ветра, – мне кажется, здесь нет ни капли воды. Если бы она была, скот приходил бы сюда на водопой».

«Если здесь нет воды, мы привезем ее. Выкопаем. Найдем. Когда-то эта земля текла молоком и медом, и такой она будет снова», – ответил отец и, указывая рукояткой кнута на небо, добавил по-русски: – «А сейчас нам надо спешить, если мы хотим вернуться домой до темноты».

«Но ты же сам говорил, что арабы никогда никуда не торопятся, потому что время у них застыло», – возразил юноша, стараясь поудобнее устроиться на телеге. Он был очень худ и, несмотря на жару, носил кожаные сапоги с высокими голенищами. «У арабов есть даже пословица о том, что Бог любит терпеливых», – добавил Иеѓошуа, удерживая большую деревянную бочку, чуть было не выпавшую из телеги.

«Эта пословица не имеет никакого отношения к опозданиям. В ней речь идет о переговорах. У них переговоры – это искусство. Впрочем, как и вся система взаимоотношений. А сейчас давай поспешим, потому что мы должны привезти воду для виноградников еще до темноты».

Каждый раз, когда Иеѓошуа ездил вместе с отцом по окрестностям, перед ним открывался новый мир – царство смуглых мужчин, куривших кальян, сидя на узорчатых коврах, и женщин-невидимок, которые возникали из небытия, только когда требовалось подать гостям кофе.

Иеѓошуа, изучивший иврит еще в России, скоро понял, что он очень похож на арабский язык. Постепенно он выучил местный арабский диалект и даже мог свободно на нем разговаривать. Он видел, какое огромное значение вкладывают арабы в каждое произносимое ими слово, и понимал, что причина этому – не только их неграмотность. Арабы считали, что человеческая речь – это дар Божий и слово, произнесенное человеком, является такой же его приметой, как цвет глаз. Постиг юноша и смысл молчания, присматриваясь к поведению местных детей, которые, часами находясь вместе со взрослыми, внимательно наблюдали за происходящим, не произнося ни слова.

«Бедуинские дети тоже молчат, даже когда проводят по многу часов с родителями, – сказал ему однажды отец. Он был занят тогда покупкой земли в Айюн Кара у братьев Даджани, много ездил по окрестностям и общался с бедуинами. – Знай, сынок, что молчание – это основа мудрости. Реальность изменчива. Арабы это знают, сынок, прекрасно знают. Это другой мир. Тот, кто хочет в нем жить, должен к нему приспособиться. Это не Одесса и не Москва. Тут все по-другому. И еще одна важная особенность. Обрати внимание, как арабы относятся к животным: к скоту, к лошадям, к курам. Они действительно живут вместе с ними. Животные – это самые близкие и верные друзья наших соседей. Ты должен уважать такое отношение. Арабы считают, что человек – существо неблагодарное и злое, гораздо злее, чем животные. Есть у них притча, которую они любят рассказывать, – о лисе и пастухе. Пришел однажды тигр к пастуху и потребовал у него овцу из стада. Перепуганный пастух упросил тигра прийти на следующий день, пообещав за это время выбрать для него самую лучшую овечку. Но тут пастуху неожиданно помог лис, придумавший способ обмануть тигра. Пастух последовал его совету, и ему удалось спасти овечку. Наутро лис попросил у пастуха награду за помощь, но тот натравил на него свирепого пса, от которого лису едва удалось спастись. Существует множество вариантов этой притчи, но мораль здесь одна: „Человек зол от природы“. Ты знаешь эту арабскую поговорку. В ней выражено не только подозрительное отношение к человеческому характеру, но и любовь к животным, даже к хищным, как лисицы. Каждому воздается должное за его поступки. Бедуин не может существовать без своего стада, без кур, без коня. Запомни, сынок, арабы очень привязаны к животным и ценят уважение и доброту. Веди себя с ними порядочно, и они будут уважать тебя».

Глава восьмая
Легко пришло – легко и ушло

Жители Ришон-ле-Цион всеми силами старались облегчить Ольге пребывание в Палестине. Они приглашали ее в гости, рассказывали о пережитом, расспрашивали о жизни в Петербурге, знакомили со своими друзьями и не оставляли ей времени на размышления и переживания.

В первую же неделю после приезда Ольги старожилы колонии Иосиф и Берта Файнберг устроили вечеринку в ее честь. Их барак стоял на главной аллее поселения, ведущей к синагоге. Это была ухоженная, хорошо побеленная постройка, почти настоящий дом, окруженная садиком, в котором благоухали кусты жасмина и герань. Окна украшали веселые яркие занавески, а в углу гостиной, резко контрастируя с ее убогой обстановкой, красовалось пианино. Этот музыкальный инструмент принадлежал Берте, которая ни за что не пожелала оставить его в России вместе со всем остальным имуществом. Берта была очень трудолюбива. В то время как остальные поселенцы кормились за счет виноградников, Берта и Иосиф купили коров. Берта ухаживала за ними, доила, приготовляла сыр и масло, которые и продавала.

Сейчас, в темной длинной юбке и белоснежном, тщательно отутюженном переднике, она угощала гостей лепешками с корицей, пирогами собственной выпечки и крепким чаем. Гости же знакомились с Ольгой и расхваливали радушную хозяйку.

За столом все говорили по-русски. После чая один из друзей дома подошел к пианино и стал наигрывать мелодии русских песен. Берта тотчас присоединилась к нему. Они играли в четыре руки, и знакомые напевы возбуждали у слушателей тоску по далекой покинутой родине.

Слушая музыку, Ольга почувствовала, как сильно она истосковалась по петербургским белым ночам, таким чарующим и таинственным, и по Федорову, который вдруг показался ей совсем далеким и нереальным, как принц из сказки.

Среди гостей ее внимание привлек благообразный высокий и широкоплечий бородач с длинными волосами и зычным голосом. Он залпом пил горячий чай – чашку за чашкой – и прислушивался к разговору. Потом встал и заговорил, перекрикивая всех присутствующих: «Наконец-то еврейский народ вернулся домой после двух тысяч лет изгнания. Запомните эти мгновения – они священны. Господь дал эту землю нам, нам, а не этим дельцам и благодетелям, которые сидят в диаспоре и думают, что мы – нищие, живущие подаянием». Его слова сопровождались аплодисментами. После небольшой паузы он продолжал: «Господь сказал: „В поте лица своего будешь есть хлеб свой“. Вы первые осуществляете эту заповедь, данную Адаму. Он был изгнан из рая, потому что ослушался Бога, а мы останемся в нем, ослушавшись чиновников». После этих слов снова раздались аплодисменты, смех и возгласы одобрения.

Это был Михаил Гальперин, один из самых колоритных персонажей первой алии. Потомок великих раввинов, он пожертвовал большую часть своего состояния колониям, скитался из одной в другую, работал простым рабочим и произносил речи не хуже древних пророков.

Музыка умолкла, и в комнате наступило грустное молчание. Нарушил его хозяин, попросив гостей рассказать о себе. Его просьба была вызвана не только желанием поближе познакомить их с Ольгой. Прежде всего он хотел осторожно и без излишней огласки сообщить близким ему людям известие, которое он узнал под большим секретом.

«Друзья, – обратился Иосиф к присутствующим. – Я получил секретную информацию о том, что барон собирается приехать сюда».

«Не может быть! – раздалось сразу несколько голосов. – Он ведь открыто заявил, что здешние поселенцы – люди неблагодарные и что он не хочет нас видеть».

«Поэтому и визит его не будет проходить в торжественной обстановке, как в других колониях. Он приедет к нам тайно, под покровом ночи».

«И что же он сможет увидеть под покровом ночи?» – спросил Исраэль (Лолик) Файнберг, пристально глядя на Иосифа. Он был известен своей бескомпромиссностью в важных вопросах. Вот и сейчас его карие глаза сузились, как у тигра перед прыжком.

«Он увидит дома, построенные людьми, которые вырвали себя с корнем, подобно растению, из родной почвы и приехали жить в другую страну, выжженную солнцем и неприветливую к чужакам. Он увидит молодые виноградники, которые только недавно начали приносить плоды, и поймет, что вы здесь не в бирюльки играете. У барона есть голова на плечах. Конечно, ему больше по душе те, кто занимается ремеслом или виноделием, чем те, кто возделывает землю. Но стоит ему пройтись по улицам нашей колонии, пусть даже ночью, и он поймет все значение нашего начинания».

Файнберг показался Ольге несколько наивным, но она была восхищена его верой. Вообще, все собравшиеся в этом доме казались ей духовными собратьями русских революционеров, которых она хорошо знала. И те и другие жертвовали собой ради великой идеи. Она попросила Иосифа рассказать про сельскохозяйственные работы и узнала о непростых отношениях поселенцев с администрацией барона. Один садовод, к примеру, пренебрегая достижениями земледельцев, требует от них лести и подобострастия.

«Зачем ему это?» – рассеянно спросила Ольга. Беседа велась по-русски, и мелодичные звуки знакомой речи отвлекали ее, мысленно возвращая на родину.

«Это укрепляет в нем сознание своего превосходства. Барон присылает сюда людей, которых ничего не интересует, кроме собственных удовольствий. А разве это подходящее место для развлечений? На что годятся избалованные парижане здесь, среди местных арабов и продажных оттоманских чиновников? Абсолютно ни на что! Вот и остается им утешаться подобострастием поселенцев».

«А кто заставляет поселенцев подобострастничать?» – не сдавалась Ольга, хотя ответ был ей известен заранее. Она уже знала, что чиновники барона подкупают крестьян-одиночек, не являющихся членами колонии, чтобы усилить влияние на поселенцев.

«Мне было ясно еще в детстве, что по-настоящему независим только тот, кого нельзя заставить униженно пресмыкаться перед благодетелями», – продолжала Ольга, пытаясь представить себе, чем сейчас может заниматься Сергей Федоров.

«Именно такими были крестьяне в моих краях, – убежденно заявил Лейб Ханкин. – Во время неурожая они голодали, но при этом не пускали все зерно на муку из опасения, что и следующий год может выдаться неурожайным. А здесь как раз наоборот: как только сюда поступают деньги – пожертвованные, а не заработанные честным трудом, – они тотчас же пускаются на ветер».

«Так уж устроен мир: легко пришло – легко и ушло».

«Но это дурной пример для тех, кто приехал сюда строить новую жизнь. Только тот, кто умеет бороться с трудностями, сможет возродить эту землю».

Сын Лейба Иеѓошуа не вмешивался в спор. Он сидел слегка ссутулившись, не поднимая головы, словно не желал привлекать к себе внимания. Живой ум и энергия сочетались в нем с исключительной сдержанностью и молчаливостью. В то время как другие горячо доказывали свою точку зрения, Иеѓошуа молча обдумывал и анализировал каждое услышанное слово и определял свою позицию, о которой, однако, никому не сообщал. Этот юноша заинтересовал Ольгу больше всех остальных гостей.

Ольга была разочарована: принятая в диаспоре система благотворительности продолжала определять жизнь еврейских поселенцев в Палестине. Но ведь они приехали сюда не для того, чтобы существовать на подачки, а чтобы вести самостоятельную жизнь, занимаясь земледелием. Будучи в России, она и представить себе не могла, что разногласия между евреями на Святой Земле настолько остры. Там их задачи, да и само существование, представлялись ей возвышенными. Она мечтала о том, чтобы еврейский народ возродился во всем своем величии и блеске, как во времена библейских царей и судей. Сейчас она все отчетливее сознавала, насколько тяжело будет осуществить эту мечту. Но именно поэтому ей все больше хотелось оказаться в гуще здешней жизни, помогать еврейским земледельцам в их повседневной борьбе за выживание на негостеприимной земле. С каждым днем в ней крепла уверенность, что эта задача ей по плечу.

Глава девятая
Женщины

Прошло несколько дней после вечеринки у Файнбергов. Однажды, вернувшись с работы на винограднике, Михаил Гальперин увидел, что дверь в его комнату выломана, окно выбито, а вещи валяются на улице.

Дело было вот в чем. В те дни вышло постановление, по которому еврейские земледельцы теряли независимость и становились наемными работниками барона. Они обязаны были подписать декларацию, в которой выражали преданность главному администратору барона и готовность выполнять его указания. В числе прочего им запрещалось сдавать жилье без его согласия. Ханкины, Файнберги и еще несколько семей отказались подписать это заявление, чем навлекли на себя гнев представителя барона Иеѓошуа Осовицкого[4]4
  Иеѓошуа Осовицкий (1858–1929) – один из первых чиновников барона Ротшильда в Палестине, много сделавший для развития виноградарства в Ришон-ле-Ционе. Однако методы, какими он осуществлял управление еврейскими колониями, восстановили против него часть поселенцев. Вражда между ними приняла угрожающий характер в 1887 году, в результате чего Осовицкий был отослан в Галилею, где пробыл до 1897 года, активно занимаясь скупкой земель. Последние годы жизни провел в Париже.


[Закрыть].

Хозяин дома, где жил Михаил Гальперин, сдал ему комнату, не испросив на то разрешения у администрации. В отместку люди барона выкинули пожитки Михаила на улицу.

Дело было в пятницу, но, несмотря на усталость после рабочего дня и предсубботние хлопоты, вокруг Гальперина быстро собралась большая толпа крестьян. Он же стоял среди них и громовым голосом обвинял администратора барона в беззаконии и в том, что он превращает в рабов и унижает земледельцев, приехавших возрождать и обустраивать землю предков, а не влачить жалкое галутное существование.

Пока он кричал, величественными жестами указуя на здание администрации, прохожие начали потихоньку подбирать разбросанные повсюду нестираные рубахи, пожелтевшие письма и обломки мебели, чтобы внести их обратно в комнату. Однако сделать этого они не успели.

Ольга, направлявшаяся в это время к своей сестре Фанни, остановилась при виде собравшейся толпы, желая узнать, что происходит.

Слушая речи Гальперина, она подумала, что семьи, восставшие против несправедливости и уверенные в своей правоте, преодолеют все препятствия, потому что для них это вопрос выживания, а не только дело чести.

Тем временем Осовицкий, наблюдавший за толпой с балкона, решил позвать на помощь турок, чтобы восстановить порядок.

Появление конных солдат только обострило ситуацию. Поселенцев возмутило, что человек, обязанный защищать их от произвола турецких властей, вместо этого натравливает на них войска. В гневе они набросились на солдат, которые, однако, крепко держались в своих богато разукрашенных седлах с кисточками.

Ольга оценила серьезность ситуации. Она знала силу народного гнева и понимала, что подобные конфликты могут привести к кровопролитию.

Перепуганный Осовицкий вызвал представителя барона из Микве Исраэль, который приехал в Ришон-ле-Цион с большой свитой. После его прибытия на место происшествия разразился скандал, сопровождавшийся громкими криками и даже рукоприкладством. В конце концов решено было удалить Осовицкого из колонии на несколько дней, чтобы дать страстям утихнуть.

Через три месяца после описанных событий барон решил посетить Палестину вместе с супругой. В порт Яффу он прибыл инкогнито, чтобы турецкие власти не узнали о его визите. После бунта в Ришон-ле-Ционе он склонялся к тому, чтобы прекратить поддержку этой колонии. Жители других поселений опасались, что гнев барона обрушится и на них. Они делали все возможное, чтобы убедить недовольных крестьян, и прежде всего семьи Ханкина и Файнберга, одуматься и попытаться вернуть Осовицкого в колонию.

Уже будучи в Палестине, барон решил неофициально посетить Ришон-ле-Цион. Несмотря на секретность этого визита, к поселенцам все же просочилась весть, что барон собирается приехать в колонию ночью. Это наполнило их сердца тревогой. Они понимали, что от впечатления, которое колония произведет на барона, во многом зависит их судьба. Весь день перед его визитом они работали не покладая рук: проложили красивую мощеную дорожку к восточному входу, укрепили песчаную аллею, начинавшуюся у главного входа, установив по ее бокам большие тяжелые камни. Они даже написали приветствие на огромном щите, но в последний момент решили его не вывешивать. Это ведь был визит не торжественный, а «под покровом ночи». Все без исключения жители Ришон-ле-Циона со страхом и надеждой ожидали приезда барона.

Выслушав приветствия поселенцев и немного познакомившись с ними, барон упрекнул жителей Ришон-ле-Циона за их отношение к Осовицкому. Он попросил разрешить Осовицкому остаться в колонии, поскольку тот является его представителем и исполняет его волю. Когда Ханкин и Файнберг открыто воспротивились этому, барон в гневе воскликнул: «Так вот какова ваша благодарность за все, что я для вас сделал и что еще собирался сделать! Я ведь хотел показать всему миру, что евреи способны стать настоящими земледельцами. А сейчас я вижу, что вы способны только на заговоры».

Эти слова заставили поселенцев содрогнуться от ужаса. Они боялись, что разгневанный барон лишит колонию поддержки и весь их тяжкий труд пойдет прахом. Каждый вечер они собирались у Ханкиных или Файнбергов, пытаясь выработать правильную линию поведения по отношению к барону. Ольга активно участвовала в этих сборищах. Скоро она со всей ясностью осознала всю тяжесть положения жителей Ришон-ле-Циона. Особенно беспокоила ее судьба родственников. Ведь если они откажутся подписать злополучное заявление, их наверняка выгонят из колонии в числе первых. На одном из ночных совещаний Ольга предложила отправить к Аделаид, супруге барона, делегацию жительниц поселения. У Аделаид была репутация благородной и понимающей женщины. Ольга надеялась, что при ее помощи удастся смягчить гнев барона. Ей также было известно, что баронесса осталась в Ришон-ле-Ционе после отъезда мужа в Экрон.

Предложение Ольги поначалу было встречено в штыки. Она, однако, настояла на своем, понимая, что заступничество баронессы куда полезнее, чем любые доводы раздраженных крестьян.

Ольга хорошо говорила по-французски, на языке петербургских салонов, и знала, как следует вести себя в обществе знатных дам. Поэтому встреча с Аделаид нисколько ее не страшила. «Даже в такой огромной стране, как Россия, – размышляла она, – женщины участвуют в революционной борьбе. И они же, если надо, работают в поле, как простые крестьянки. Почему бы и здесь им не принять более активное участие в борьбе за существование? Почему бы не рассказать Аделаид о страданиях поселенцев, чтобы она знала об их жизни не только по рассказам чиновников?»

Ольга опасалась одного – что Аделаид не захочет вмешиваться в конфликт и откажется встречаться с женами «бунтовщиков». Однако опасения оказались напрасными. Баронесса охотно согласилась принять у себя жительниц колонии.

Аделаид оказалась хрупкой, вполне приветливой женщиной. Ольга знала, что она воспитывалась в очень религиозной семье, где скромность считается главным достоинством женщины. На ней было длинное темное платье. Шею украшало жемчужное ожерелье. Волосы, заплетенные в косу, были уложены венцом вокруг головы.

«Уважаемая баронесса, – обратилась Ольга к Аделаид по-французски, – мы от всего сердца благодарны вам за то, что вы согласились принять нас, местных женщин. Я позволю себе высказать предположение, что вы уже немного ознакомились с условиями жизни в Палестине и узнали, насколько тяжела жизнь поселенцев».

При звуках французской речи выражение лица баронессы стало еще приветливее. Выходит, жительницы этого маленького земледельческого поселения образованны и культурны. Она кивнула, соглашаясь, и окинула группку женщин испытующим взглядом. По ее лицу невозможно было догадаться о ее чувствах.

«Помощь, оказываемая поселенцам семьей Ротшильд, – это как воздух, которым мы дышим, – продолжала Ольга. – Без поддержки со стороны барона и без его советников мы не смогли бы превратить виноградарство в источник существования».

«Нельзя бунтовать против того, кто оказывает помощь, и восстанавливать народ против его посланцев», – тихим голосом прервала ее баронесса.

Ольга в ответ вынула из кармана длинной юбки копию письма, написанного разгневанным бароном жителям Ришон-ле-Циона, и прочитала его вслух целиком. «Из этого письма видно, – сказала она по-французски, – что у господина барона и у поселенцев – одна цель. Различие состоит лишь в том, что господин барон предоставляет финансовую поддержку, необходимую для ее достижения, в то время как мы посвящаем ей свою жизнь, будущее, все, что у нас есть». Произнося последнюю фразу, Ольга плавным жестом указала на сопровождавших ее женщин. И стала рассказывать баронессе историю каждой из них. Чтобы Аделаид могла поближе познакомиться с ее подругами, Ольга задавала им вопросы, касающиеся различных сторон их жизни. Вскоре она убедилась в правильности своего поведения. Лед был сломан, и между жительницами поселения и знатной парижанкой завязалась теплая, дружеская беседа. Под конец встречи Ольга попросила Аделаид уговорить барона перевести Осовицкого в другое место. Баронесса обещала сделать все возможное. И исполнила свое обещание.

Так спустя неполных два месяца после приезда в Палестину Ольга одержала свою первую победу: барон не только не лишил колонию поддержки, но даже удалил Осовицкого из Ришон-ле-Циона.