Текст книги "«Если ты пойдешь со мною…». Документальная повесть"

Автор книги: Рут Баки-Колодный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава четырнадцатая
Дом у моря

Однажды ночью Ольга сквозь сон услышала конский топот и испуганное ржание. За этим последовал глухой звук – она поняла, что это всадник соскочил на землю. Иеѓошуа, хромая, вошел в комнату. Было уже за полночь, появление мужа окончательно разбудило Ольгу, и она с тревогой наблюдала, как он тщетно пытается совладать с прерывистым дыханием. Она встала с постели и подошла к нему. На ней была белая вышитая ночная рубашка. Ее длинные волосы темной волной спускались до пояса.

Задавать вопросы не было нужды. Рана на его руке кровоточила. Он с трудом держался на ногах и ухватился за стол, чтобы не упасть. Сесть он тоже не мог. Рубаха была вся в крови. Ольга поспешно достала из домашней аптечки бинты и йод и начала делать ему перевязки.

«На этот раз я едва спасся», – пробормотал Иеѓошуа. Ольга молча перевязывала ему плечо, осторожно вытирая кровь. «Их было пятеро. Один из них закричал, чтобы я остановился. Когда я пришпорил лошадь, остальные окружили меня и схватились за ножи. Ума не приложу, откуда они взялись так поздно», – продолжал Иеѓошуа. Пальцы у него дрожали.

«Может, они следили за тобой?»

«Они следили за мной много раз, но никогда не нападали в полночь, а только сразу после захода солнца или на рассвете».

«В таких вещах нет правил, – решительно произнесла Ольга, наложив последний бинт на плечо, – может, они хотели застать тебя врасплох. Ты причинил им достаточно неприятностей».

«Я думаю, их наняли перекупщики, которые точат на меня зубы из-за Хадыры[7]7
  Арабское название Хадеры – по-арабски хадыра означает «зеленая».


[Закрыть]. Вот уже сотни лет евреи почти не покупали здесь землю. А теперь, когда мы решили жить как другие народы, все ополчаются против нас – и турки, и русские, и местные жители».

«Но зачем им нападать на тебя сейчас? Ты ведь уже договорился о покупке».

«Потому что договор еще не подписан и они все еще надеются отбить у меня этот участок. Он ведь самый зеленый в округе. Здесь даже порт можно построить».

Закончив перевязку, Ольга отправилась на кухню и поставила чайник на огонь. Иеѓошуа обожал поздние ночные чаепития. Чай успокаивал его и помогал привести в порядок мысли.

«Вот уж что их нисколько не интересует – так это порт. Им нужны только деньги. О строительстве порта мечтают идеалисты, такие, как мы с тобой. Но все это ерунда. Главное, что ты жив. Расскажи, как тебе удалось спастись». Ольга подала мужу дымящуюся чашку горячего чая. «Это все моя лошадка, моя умница, – от слабости Иеѓошуа начал говорить шепотом, – она забралась в тростниковые заросли, и бандиты не смогли меня найти».

«Как же тогда они сумели тебя ранить?»

«Они наугад протыкали ножами тростник и попали в меня. Кроме того, они примерно знали, где я нахожусь, потому что лошадь иногда испуганно храпела, и они это, конечно, слышали».

«Как же ты выбрался оттуда?»

«Я бросил им все монеты, которые были у меня в поясе. Это помогло. Ты меня опять спасла. Что бы я без тебя делал, моя Рахель!»

Иеѓошуа любил называть жену «моя Рахель», намекая на ее сходство с дочерью древнего иерусалимского богача Кальба Савуа, носившей это имя. Кальба Савуа был несметно богат и хотел, чтобы его дочь вышла замуж за богатого аристократа. Рахель, однако, полюбила рабби Акиву, который в то время был нищим неграмотным пастухом. Отец проклял дочь и изгнал ее из дома. Она же твердо верила, что ее избранника ожидает великое будущее. И действительно, проведя много лет в различных академиях, он вернулся прославленным ученым. Рабби Акива при всех отдал должное тому, что сделала для него Рахель. «Всем, что я знаю, я обязан ей», – сказал он своим многочисленным ученикам и почитателям.

Ольге нравилось, когда муж называл ее «моя Рахель». Вот и сейчас она улыбнулась, услышав эти слова. И снова почувствовала себя заботливой матерью Иеѓошуа, который так нуждался в ее советах и поддержке. Это ощущение еще усилило в ней чувство ответственности за его судьбу. Он же не спеша прихлебывал чай, здоровой рукой обнимая жену за талию. «Знаешь, Ольга, давай поедем туда, и я покажу тебе это замечательное место», – предложил он.

«Сначала приди в себя от сегодняшних приключений», – ответила Ольга и нежным движением убрала упавшие ему на лоб волосы.

Через несколько дней после ночного нападения на Иеѓошуа они вместе поехали в Аль-Хадыру…

Стояла осень. Путь был долгий и утомительный. Прошло несколько часов прежде, чем холмистый район Гедеры остался позади и путники увидели перед собой море. После этого ехать стало легче. Бесконечный горизонт и шум волн наполняли душу ощущением свежести. Ольга и Иеѓошуа долго ехали вдоль скалистого берега. Наконец они остановили коней, спешились и расположились на песке возле самого моря. Ольга вынула из соломенной корзинки лепешки, маслины, лабане – густую молочную пасту, которую научилась готовить у арабок, – и несколько апельсинов. Проголодавшийся Иеѓошуа с жадностью набросился на еду.

Движения Иеѓошуа, как всегда, были быстры и порывисты. Ольга, наоборот, ела медленно, задумчиво наблюдая, как прибрежный песок, словно губка, впитывает в себя соленую морскую воду. «Единственный способ найти с ним общий язык, сохранить с ним близость – это заниматься землей, – с горечью думала она, – все остальное ему безразлично. Он живет только ради земли. Окружающий мир, любовь, семья его не интересуют». Море, покрытое мелкой рябью, оставляло после себя на песке беловатые полоски и канальчики. «Вот и все, – мысленно подвела итог Ольга. – Так сложилась здесь моя жизнь. Но зато в ней есть смысл. Ведь, помогая Иеѓошуа, я одновременно помогаю семьям иммигрантов, беженцам, лишенным средств к существованию. Я участвую в создании общества, а не просто подчиняюсь воле упрямца». Она еще долго сидела в задумчивости, устремив взгляд на море. Потом встала и пошла собирать сухие веточки и траву, чтобы разжечь костер. С моря дул прохладный ветер, принося с собой горьковатый запах соли. «Я люблю тебя, Ольга», – сказал вдруг Иеѓошуа, и она поняла, что любовь к ней – часть его великой любви к родине. «Покупка Хадыры – это наше самое сложное предприятие, и если оно удастся, ты сможешь бросить работу и жить как королева», – добавил он. Ольга улыбнулась. Опять он не понял ее. Не захотел понять, что теперь, когда она окончательно отказалась от надежды на нормальную семейную жизнь, именно работа придает смысл ее существованию. В то время ей было под сорок, и она чувствовала себя в полном расцвете сил.

«Море такое огромное, – сказала она тихо, – бесконечное, безграничное. Когда я остаюсь одна, я иногда мечтаю о доме на берегу моря. На самом берегу. Возле моря не чувствуешь одиночества. Оно оживляет и придает силы, и вместо жалости к себе испытываешь благоговейный восторг перед природой. Перед силами, над которыми человек не властен».

«Оленька, если только мне удастся купить Хадыру, то клянусь, что здесь, на этом берегу я построю тебе дом!»

В полдень они снова двинулись в путь и долго ехали не останавливаясь, всей душой впитывая окружающий пейзаж. Ольга была хорошей наездницей, и верховая езда доставляла ей удовольствие. Миновав район, богатый известковым шпатом, они через некоторое время увидели перед собой заросли тростника. Здесь начинались болота. Иеѓошуа ехал первым, прокладывая дорогу. Ольга следовала за ним. Было тихо. Иногда только тишину нарушал пронзительный крик болотных птиц, сопровождавшийся громким хлопаньем крыльев. Тростник был очень густой и высокий.

«Эта земля принадлежит хайфскому эфенди по имени Салим Хури, – сказал Иеѓошуа. – Здешние племена платят ему большие деньги за покровительство. Сейчас он хочет продать землю, надеясь нажиться на еврейских иммигрантах. Тут можно построить порт! Еврейский порт, с еврейскими матросами. С нашими кораблями».

«Опять он размечтался», – подумала Ольга. «Но ведь если бы человек не мечтал, он вообще ничего бы не смог осуществить», – возразил ей внутренний голос.

«Это было бы замечательно! – сказала она вслух. – Ты уже разговаривал с местными жителями? Как они умудряются выжить здесь, среди тростника? Как добывают пропитание?»

«В этих местах проживает несколько племен, самое крупное из которых – Араб Инфиат. Кормятся местные жители большей частью грабежом, но среди них есть и пастухи, нуждающиеся в зеленых пастбищах. Если мы осушим болота, радости от этого для них не будет никакой. Разговаривать с ними без толку, надо просто поставить их перед фактом, поселившись здесь, и я предлагаю, чтобы наши родственники были первыми».

«Да, Фанни мне говорила. Она бы очень хотела сюда перебраться. Ей хочется иметь свой дом и свою землю, как в Ришон-ле-Ционе».

«Они с Лоликом переедут сюда в числе первых», – сказал Иеѓошуа, слегка натягивая вожжи. Лошадь его брела по колено в болотной жиже.

«Но как же они смогут тут жить с маленькими детьми? Фанни так намучилась еще до рождения Авшалома. В эти места нельзя привозить детишек».

«Не беспокойся. Мы осушим болота, и дети будут расти здесь крепкими и здоровыми».

Ольга уже хорошо изучила Иеѓошуа и знала, что он часто смешивает мечты и реальность и склонен принимать желаемое за действительное. Она не стала с ним спорить, опасаясь ослабить его уверенность в себе и силу духа. Только спросила, как, по его мнению, можно осушить такие обширные болота, которые после каждого дождя становятся все глубже. Иеѓошуа ответил, что уже беседовал об этом с Лионом Штейном, хозяином насосной фабрики[8]8
  Лион Штейн был одним из создателей еврейской промышленности. Штейн совершил алию в 1887 году и открыл в Яффе литейную фабрику. Он был талантливым изобретателем, и многие еврейские промышленники приезжали к нему приобретать знания и опыт.


[Закрыть].

Ольга понимала всю несбыточность надежды при помощи каналов или насосов вычерпать болотную воду и отвести ее далеко от Хадыры. Лион Штейн был братом доктора Марка Штейна[9]9
  Доктор Марк Штейн единственный из членов БИЛУ совершил алию, уже имея диплом врача. Он прибыл в Палестину в 1883 году и работал в Микве Исраэль вместе с билуйцами. С 1884 года работал врачом в колониях, но был уволен в результате бунта против барона в Ришон-ле-Ционе. После этого получил должность врача в яффской больнице «Шаар Цион» и возглавил организацию «Бней Моше». Помог своему брату инженеру Лиону Штейну открыть насосную фабрику, а также выручил его из финансовых затруднений.


[Закрыть], с которым ей доводилось работать. Марк много рассказывал ей о трудностях, переживаемых фабрикой, и об изобретениях брата.

Лошади продолжали медленно брести по воде. Вздохнув, Иеѓошуа признался, что существуют проблемы и посерьезнее, чем осушение болот.

«А что же может быть серьезнее?» – спросила Ольга, глядя на вереницу белых лысух, с удовольствием плававших в мутной воде.

«Ни мужество, ни труд, ни деньги не вернут здоровья больным лихорадкой. А касаясь того, о чем мы говорили, гораздо проще приучить местных жителей к нашему присутствию, чем купить эти земли», – решительно заявил Иеѓошуа и добавил с раздражением, что очень разочарован поведением «Ольгиного» Темкина, который все откладывал и откладывал свой приезд в Палестину.

Представителя «Ховевей Цион» Темкина ожидали в Палестине еще несколько месяцев назад. Он взялся организовать товарищества по заселению страны и собрать деньги на покупку Хадыры. Подписать договор без этих денег было невозможно. Ольга знала это и в письмах Темкину умоляла его не задерживаться. Но Темкин все не приезжал.

«Если он не появится на следующей неделе, я буду вынужден сам подписать договор, – сказал Иеѓошуа. – Это опасно, но другого выхода нет. Лучше мне самому рискнуть, чем оставить все перекупщикам, гоняющимся за наживой».

Глава пятнадцатая
Закаляют ли страдания

Постоялый двор в Хадере представлял собой прямоугольную постройку, разделенную на множество грязных комнатушек. Однажды утром у его дверей остановилась одинокая всадница. Она привязала лошадь к большому столбу у ворот и быстро, энергично, несмотря на тяжелую сумку, вошла в дом. Затем прошла в комнату, из которой доносились прерывистые стоны. В темной комнате было влажно и жарко. Тем не менее лежавший на циновке юноша дрожал всем телом, словно на него цедили через сито холодную воду. Женщина опустилась рядом с ним на колени, вытащила из сумки таблетки и попросила кого-нибудь принести чем запить. Никто не удивился ее появлению, но никто с ней и не поздоровался.

Первые поселенцы Хадеры, обитавшие на постоялом дворе, привыкли к визитам Ольги, которая приезжала туда каждый день ухаживать за больными лихорадкой и тифом. Кроме того, она учила поселенцев впрыскивать хинин. Стоя возле керосинки, она терпеливо кипятила воду, чтобы тщательно продезинфицировать шприц и иглу, и лишь потом делала укол. Поселенцы не только не благодарили Ольгу, но даже ни разу не сказали ей доброго слова, так как считали, что она не меньше, чем муж, виновата в болезнях и страданиях, которые стали их уделом.

Все беды начались после того, как Иеѓошуа Ханкин купил у эфенди Салима Хури земли Хадеры. Он не выполнил взятых на себя обязательств, чем вызвал гнев как простых поселенцев, так и многочисленных еврейских организаций в России и Польше. Эта покупка была самым большим предприятием Ханкина. Как и многих других, его ввело в заблуждение плодородие хадерской земли. Он рассчитывал, что в Хадере можно будет построить большое сельскохозяйственное поселение и даже порт.

Иеѓошуа уверял поселенцев, что сможет осушить болота, но это оказалось ему не по силам. Он обещал оформить проданные участки на имя каждого покупателя, но не смог этого сделать из-за турецких законов. Организации, которые обязались купить землю, перессорились между собой, а владельцы частных домов требовали у него разрешения на застройку участков, в то время как турецкие власти таких разрешений не выдавали.

Первые жители Хадеры очень скоро потеряли здоровье, а с ним и надежду, и радость жизни. Переезжая, они рассчитывали жить в цветущем, изобилующем растительностью месте. Таким оно с виду и было. Однако почти вскоре после приезда сюда поселенцев валила с ног малярия. Это был настоящий мор, и вскоре в Хадере не осталось ни одной семьи, которой удалось бы уберечься от этой болезни. После укуса страшных малярийных комаров, которыми кишело болото, у людей поднималась температура, их начинал трясти озноб – никакие лекарства не помогали. Малярия косила всех без разбору: детей, молодежь, стариков. Заболевали даже люди, отличавшиеся завидным здоровьем и привыкшие к тяжелой физической работе в любых условиях. Женщины, маленькие дети и крепкие закаленные крестьяне теряли сознание от жара, бредили и после долгих мучений умирали в страшных судорогах.

Ханкина возненавидели все: поселенцы, перекупщики и турецкие власти. Никогда еще его положение не было таким тяжелым, как после покупки тридцати тысяч дунамов земли в Аль-Хадыре.

Ольга ободряла его как могла. Но не меньше, а может быть, даже больше она старалась помогать пострадавшим поселенцам. Некоторые семьи не разрешали ей ухаживать за своими больными, считая ее виновной в их горе, в том, что они ничего не знали о гибельных болотах Хадеры. Ольга, сильная духом и привыкшая видеть людей в минуты слабости, не обижалась на эти обвинения и сохраняла спокойствие. Она знала, что лучше всего поможет Иеѓошуа, если облегчит страдания поселенцев и смягчит их гнев.

Однажды, когда Ольга стояла возле постели больного, проверяя шприц, какой-то мальчик позвал ее принимать роды у одной из молодых поселенок. Ольга не успела ни о чем спросить, потому что вслед за мальчиком в комнату ворвался муж роженицы, вытолкал его за дверь и закричал: «Я не позволю жене убийцы принимать роды у моей жены! Я не позволю, чтобы она взяла в руки моего сына!» Лицо его было багровым. Ольга продолжала работать. Уже много раз Иеѓошуа называли убийцей в ее присутствии, но она не обижалась, понимая, что эти слова продиктованы великим страданием и болью. Ведь на самом деле никто не знал, насколько опасны хадерские болота. И между прочим, самыми первыми приехали жить в Хадеру родственники Иеѓошуа. Тем не менее в постигшем поселенцев несчастье все обвиняли именно его.

Муж роженицы хотел выгнать Ольгу с постоялого двора – ведь по ее вине и по вине ее мужа он потерял двух маленьких детей. Ольга молча продолжала готовить инъекцию хинина. Мало кому удавалось вводить хинин прямо в мышцу больного, а она это делала безукоризненно, не оставляя следов. Ольга понимала, как тяжело горе отца, только что потерявшего детей, и не спорила с ним.

В петербургских больницах ей доводилось видеть сцены не менее душераздирающие: матерей-малолеток, против воли рожавших никому не нужных детей, пожилых женщин, только что узнавших о смерти любимой дочери во время родов. Именно выдержка, приобретенная в России, позволяла ей сейчас сохранять спокойствие. У нее было больше жизненного опыта, чем у молодого отца, и она надеялась, что, сохраняя присутствие духа, придает ему силы, помогает поддержать жену. В те дни многие покидали страну, и она понимала этих людей, хотя они во всем винили ее мужа. При этом главным ее стремлением было поддержать Иеѓошуа, и не только словами, но и делами.

Иногда Ольга седлала лошадь и отправлялась в Хадеру без ведома Иеѓошуа. Для защиты от разбойников она всегда брала с собой усеянный гвоздями кнут, который назывался корбач. Она очень хорошо владела этим орудием самозащиты и вскоре приобрела репутацию сильной женщины, с которой не стоит связываться. Впрочем, чтобы не волновать родных, она обычно позволяла сопровождать себя кому-нибудь из родственников.

Довольно часто ее провожал Лолик, возвращавшийся на свой участок из Яффы, где проводил субботу. Иногда он брал с собой своего сына Авшалома, чтобы приучить его к трудностям и закалить. Авшалом был необычным ребенком, очень смелым, живым и острым на язык. Несмотря на худобу и невысокий рост, он отличался ловкостью и выходил победителем из большинства мальчишеских драк. Лолик отправил его учиться в арабскую школу, чтобы познакомить с культурой соседей. И действительно, вскоре Авшалом уже отлично болтал по-арабски и приобрел множество друзей среди местной детворы. Ольга очень радовалась, когда Лолик с сыном отправлялись вместе с ней в Хадеру. Она была сильно привязана к Авшалому и, желая восполнить его еврейское образование, при каждой возможности пересказывала ему какие-нибудь библейские легенды. Обладавший острым умом, мальчик любил озадачивать рассказчицу сложными вопросами, наподобие тех, что она сама задавала родителям в детстве. «Как это солнце могло остановиться?» – спрашивал он. Или: «Разве можно приставить лестницу к небу? Если есть такая лестница, я тоже хочу на нее поглядеть», – говорил мальчик, буквально пожирая Ольгу темными горящими глазами. Глаза у него были умные и чрезвычайно живые, как два огонька. «А что бы ты сделал, если бы увидел эту лестницу?» – спросила Ольга. «Я бы забрался по ней на небо, – ответил Авшалом, – и попросил высушить все эти вонючие болота. Тогда папе не пришлось бы столько работать, а дядя Иеѓошуа перестал бы злиться».

Действительно, возвращаясь домой после двухдневного или трехдневного отсутствия, Ольга всегда заставала одну и ту же картину. Иеѓошуа, как загнанный зверь, метался по крошечной квартире, лихорадочно придумывая самые невероятные способы расплатиться с бывшим владельцем Хадеры и избежать стычек с заимодавцами и поселенцами. Она не знала, что для него мучительнее – страх, вызванный угрозами эфенди аннулировать сделку, или жалобы поселенцев, гибнущих на купленной земле вместе со своими семьями.

В те дни Ольга посылала статьи в петербургскую газету «Ѓамелиц». В них она рассказывала не только о страданиях жителей Хадеры, но и о том, как растут поселения, как прибывают переполненные иммигрантами корабли, писала о миндальных садах в Реховоте, о разбойниках, подстерегающих христианских паломников, об озере Киннерет, о жизни в первых еврейских колониях. Она надеялась, что ее искренние и правдивые статьи усилят тягу евреев диаспоры к Палестине, несмотря на то что она никогда не преуменьшала невзгод, выпавших на долю поселенцев. В тяжелые минуты Ольга размышляла о трагической судьбе некоторых народников, которые пожертвовали своей уютной, сытой жизнью ради того, чтобы обучать грамоте и элементарной гигиене крестьянских детишек. Царские власти обвиняли этих людей в подстрекательстве к бунту, бросали в тюрьмы, казнили. «Хорошо, что хоть здесь никого не казнят», – думала Ольга, не сомневаясь, что им с Иеѓошуа был бы вынесен именно такой приговор.

В России в то время существовало широко распространенное мнение, что евреи – это своего рода фермент, вызывающий революционное брожение повсюду, где он появляется. Тайная полиция получила указания от министерства внутренних дел следить за «евреями и их пособниками» и понять, каким образом они умудряются заниматься строительством поселений в Палестине.

Глава шестнадцатая
Миссия в Палестину

«Господин майор, вас вызывает начальник штаба», – обратился как-то к Сергею Федорову его адъютант. На дворе уже стоял март, но в Петербурге все еще шел мокрый снег, и сквозь зарешеченные окна было видно, как он оседает на куполах церквей и крышах дворцов.

Адъютант обращался к Федорову с легкой улыбкой, так как знал, что тот презирает своего начальника и подчиняется ему по необходимости. Вот уже несколько недель служба в департаменте полиции[10]10
  Начиная с 1880 года департамент полиции занимался, в числе прочего, политическим сыском.


[Закрыть] проходила на редкость монотонно. Никаких секретных операций не предвиделось, и сотрудники департамента слонялись по коридорам без дела. Однообразие плохо сказывалось на работе сыщиков, которым для поддержания формы требовались риск и напряжение. Обычно сотрудники тайной полиции, притворяясь рабочими и мастеровыми, втирались в доверие к революционерам и устраивали различные провокации. Когда же вместо этого им приходилось сидеть в конторе, они скучали и теряли бдительность.

Федоров пошел служить в тайную полицию из чувства национального долга. Министерство внутренних дел, которому подчинялся департамент полиции, вербовало агентов во всех государственных учреждениях и в армии. Речь шла о защите царской власти и отечества. Власти понимали, что русский народ, подобно разбуженному зимой медведю, готов крушить все на своем пути. Напряженная и опасная работа в тайной полиции привлекала Федорова еще и потому, что позволяла ему забыться после отъезда Ольги в Палестину.

Вначале он еще надеялся, что она вернется. Ведь, по ее словам, она уехала только на время – принять роды у сестры. Ольга обещала ему, что приедет обратно через несколько месяцев.

Вначале она писала ему письма, где рассказывала о встрече с родственниками и о новой стране, но в один прекрасный день перестала писать и не оставила адреса.

Много раз ездил Федоров в Одессу, надеясь встретить Ольгу в порту. Раз или два в неделю в порт приходили корабли из Яффы, и Федоров уже знал их названия, окраску и даже знаком был с некоторыми офицерами из экипажа. Он отправлялся в порт и ожидал прибытия корабля. Пароходные гудки бередили ему душу, усиливая тоску по Ольге, и он все ожидал, что увидит ее среди пассажиров. Но Ольга не появлялась. После многочасового ожидания Федоров возвращался в город, заходил в трактир и напивался пьяным. А на следующий день поезд уже вез его домой.

Со временем тоска только усиливалась – Федоров воочию видел Ольгу, разговаривал с ней, искал опасных приключений, чтобы забыть ее. Через год после ее отъезда он поступил работать в тайную полицию, разбросавшую свою агентуру по всей Европе. Федоров попросил дать ему задание, связанное с работой за границей. Его направили во Францию и Швейцарию собирать информацию о революционной деятельности политических эмигрантов из России. Прекрасное знание французского языка и превосходные манеры помогли Федорову успешно справиться с порученным ему делом. Он сообщил начальству о нелегальных журналах, выходящих в эмиграции, о путях их доставки в Россию и о заводах по производству динамита, предназначенного для покушений на царскую семью и высших сановников. После его возвращения прошло уже несколько месяцев, и Федоров чувствовал, что сейчас ему, видно, придется взяться за очередное глупое и бессмысленное задание властей, которые испытывают страх перед собственными гражданами.

«И что ему от меня нужно?» – спросил Федоров, не поднимая глаз от работы. Он был занят расшифровкой подпольной газеты и старался понять, кто скрывается за вымышленными именами и кличками. Газета попала в руки тайной полиции после обыска, устроенного на литейном заводике, в подвале которого революционеры держали нелегальную типографию.

«Не знаю, господин майор, но только он хочет видеть вас немедленно», – смущенно пробормотал адъютант. Это был светловолосый худенький весьма приятный юноша среднего роста. Свою офицерскую фуражку он носил чуть-чуть набекрень. Отвечая Федорову, он мягко, почти застенчиво улыбался.

Федоров отложил перо, погасил сигарету, стряхнув пепел в массивную мраморную пепельницу, надел фуражку и поднялся с места. После отъезда Ольги виски у него слегка поседели, движения потеряли легкость. Он не торопился, словно колеблясь или что-то обдумывая. Потом взял себя в руки и энергичной походкой вышел из комнаты.

Федоров долго шел по нескончаемому коридору, скудно освещенному тусклым светом огромных полупотушенных хрустальных люстр. Толстый ковер на полу делал его походку бесшумной, несмотря на то что обут он был в тяжелые сапоги с длинными голенищами. По обеим сторонам зловещего коридора располагались многочисленные запертые на ключ комнаты. Отсутствие на дверях табличек лишало непосвященного возможности догадаться о том, что находится внутри. Федоров, однако, шел обычно по мрачному коридору, не испытывая никаких эмоций. Он давно уже привык к атмосфере страха и подозрительности, которой, казалось, были пропитаны даже стены здания, где размещалась тайная полиция. Кроме того, он прекрасно знал, что за наглухо закрытыми дверями, мимо которых он проходил по нескольку раз в день, нет ни важных чиновников, вершивших судьбы людей, ни страшных пыточных камер. Все это находилось совсем в другом месте. Сейчас, однако, ему было не по себе, и он невольно замедлял шаги, стараясь понять, зачем мог так срочно понадобиться начальнику штаба полковнику Долгину. В последнее время Федоров все чаще чувствовал, что служба в тайной полиции утомляет его и не доставляет прежнего удовлетворения.

Вот уже несколько месяцев министерство иностранных дел обнаруживало повышенный интерес к эмиграции евреев в Оттоманскую империю. Россия поддерживала с соседней Турцией тесные дипломатические отношения, и, когда между ними возникали сложности политического характера, обе страны делали все возможное, чтобы не допустить конфликта и сохранить статус-кво. Сейчас недовольство проявлял турецкий султан, крайне озабоченный переселением в Палестину сотен евреев из России.

Однажды, летним утром 1892 года русский консул в Яффе был приглашен к турецкому правителю, который потребовал объяснить, почему и на каком основании сотни российских подданных каждую неделю прибывают в Палестину и до каких пор это будет продолжаться. Консул обратился за разъяснениями в Петербург, после чего министерство иностранных дел было вынуждено прибегнуть к помощи тайной полиции. Просьба министра иностранных дел заключалась в том, чтобы выяснить, действительно ли евреи замышляют создать в Палестине центр, из которого намереваются управлять миром.

Свернув по коридору направо, налево и опять направо, Федоров наконец миновал бесконечный строй запертых на ключ дверей-близнецов и очутился перед кабинетом начальника штаба. Это была просторная комната со стенами, сплошь уставленными книжными стеллажами. В углу кабинета стоял уютный диван и несколько кресел. Там полковник Долгин имел обыкновение вести неофициальные беседы и переговоры. Сейчас же он сидел за необъятным дубовым столом, погрузившись в чтение каких-то документов, и едва взглянул на вошедшего Федорова. Только когда тот молодцевато прищелкнул каблуками, Долгин наконец посмотрел на него поверх очков в массивной оправе. Руки его при этом продолжали медленно перелистывать бумаги. Круглые стекла очков старили полковника, но его щетинистые усы были черны как смоль. «Ну не надо церемоний, садитесь, пожалуйста», – сказал он Федорову, снова склоняясь над бумагами и предоставляя своему подчиненному в течение нескольких минут любоваться круглой и блестящей начальственной лысиной.

«Вы что-нибудь слыхали о бароне Ротшильде?» – спросил Долгин, внезапно отложив в сторону недочитанные бумаги.

Федоров не спешил отвечать, пытаясь припомнить, что ему известно о человеке с таким именем.

«Возможно, в Париже вы видели его дворец или читали о нем в газетах, – продолжал Долгин. – Вам могли попасться на глаза объявления о его банковских сделках или о продаже вин с его виноделен. Он владеет множеством предприятий и земель, в том числе и виноградниками в Бордо и Провансе».

«А почему он заинтересовал наше ведомство?» – спросил Федоров, чувствуя, как растет в нем раздражение. Во время беседы Долгин не смотрел ему в глаза, а это означало, что он собирается навязать подчиненному какое-то малоприятное поручение. Федоров понимал, что спорить с ним будет бесполезно.

«Барон Ротшильд – еврей. В последнее время он начал давать слишком большие деньги жидам в Палестине».

Федоров поморщился. Каждый раз при слове «жид» он ощущал внутренний протест и даже гнев. И не только потому, что любил Ольгу. Он хорошо помнил разговоры, слышанные им в домах еврейской интеллигенции, и стремление евреев жить независимо и самостоятельно на своей земле вызывало у него большое уважение.

«А какое нам до этого дело? – спросил он. – Это ведь происходит там, а не здесь. Главное, что они не занимаются подрывной деятельностью в России. Их выгнали из Москвы, вот они и отправились в Оттоманскую империю. Какое нам дело до помощи, которую они там получают?»

«Вы ошибаетесь, Сергей», – сказал начальник штаба. То, что Долгин обратился к Федорову по имени, а не по фамилии, свидетельствовало о его намерении расположить майора к себе. Федоров был совершенно уверен, что полковник с минуты на минуту поручит ему выполнение пренеприятнейшего задания, от которого, вероятно, сумели отвертеться другие офицеры. Он не ошибся.

«Турецкий султан неоднократно обращался к нашему послу с просьбой осторожно и соблюдая строжайшую секретность выяснить, что происходит в Палестине», – сказал Долгин.

Федоров вдруг почувствовал, как сильно забилось у него сердце. Прилившая к вискам кровь словно разожгла пожар во всем теле. «Не может быть, что меня пошлют в Палестину, – мелькнула мысль, – а если пошлют, то встретимся ли мы?» Досада, с какой он ожидал предстоящего задания, сменилась страстным желанием поскорее взяться за дело. Федоров разволновался не на шутку. Он даже стал опасаться, что не сможет скрыть от полковника своего внезапного стремления немедленно отправиться в путь. «Нет, они не собираются отправлять меня в Палестину, – пытался он успокоить себя, – и у меня нет никаких шансов встретить ее там. Они только хотят, чтобы я раздобыл дополнительную информацию о банкире Ротшильде».

«А почему вы хотите поручить это именно мне? – спросил он деловым тоном. – Почему наше ведомство должно заниматься еврейским миллионером? Разве у нас мало дел здесь, в Петербурге? Разве нам недостаточно бунтовщиков-самоубийц с их постоянными заговорами против государя, недовольных рабочих, которым нечего терять, и бастующих студентов? Зачем нам еще заграничные евреи?» В голосе Федорова отчетливо слышалось недоумение. Он был опытным сыщиком и умело скрывал свое желание поехать в Палестину под маской удивленного недовольства.