Текст книги "«Если ты пойдешь со мною…». Документальная повесть"

Автор книги: Рут Баки-Колодный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава четвертая
Письмо из Палестины

В воскресенье первого марта 1881 года Ольга с сокурсницами прогуливалась вдоль одного из многочисленных петербургских каналов. Внезапно неподалеку раздался сильнейший взрыв, за которым тут же последовало еще несколько. Черный столб дыма поднялся в воздух и застыл подобно колонне.

Все переходившие в этот момент через мост замерли в оцепенении и ужасе при этих страшных звуках и при виде взметнувшихся к небу языков пламени. Целью и жертвой этого террористического акта являлась роскошная карета царя Александра Второго. Когда раздался взрыв, сопровождавшие ее экипажи охраны остановились как вкопанные. Два офицера устремились к разбитой царской карете, остальные открыли беспорядочную стрельбу во все стороны. Из-за поднявшейся паники и суматохи невозможно было разобрать, кто убит, а кто жив и что вообще происходит. Только после того, как полиции удалось разогнать толпу, стало ясно, что очередное покушение на царя достигло цели.

Несмотря на противодействие полиции, тысячи любопытных пытались пробиться к месту происшествия, а также наводняли близлежащую улицу.

Толпившиеся на мосту народники и их сторонники бурно выражали свою радость. «Смерть царю! Да здравствует мать-Россия! Смерть дому Романовых!» – кричали они, бросая в воздух шапки, плащи и трости и натыкаясь друг на друга в необузданном ликовании. Их торжество, однако, вскоре было прервано конными казаками, которые, врезавшись в толпу, рубили саблями или хлестали специальными кожаными хлыстами всякого, кто попадался им под руку. Жестокость и сокрушительность ударов, которые казаки наносили направо и налево, позволили им быстро пробиться к середине моста, где стояла царская карета. Но они опоздали: царь Александр Второй – освободитель крестьян, ставший для народников символом тирании, был уже мертв.

Ольга и ее подруги не стали приближаться к месту происшествия, оцепленному полицией и казаками. Они, однако, быстро поняли всю значимость случившегося, которое послужило еще одним доказательством того, что женщины могут играть большую роль в важнейших исторических событиях. Ведь народоволка Софья Перовская принимала активнейшее участие в заговоре.

Гибель царя ошеломила русское общество. Правительство приняло чрезвычайные меры предосторожности, были укреплены силы полиции и охранки, начались жестокие преследования революционеров.

Произошедшее отразилось и на положении евреев. Газеты, особенно те, что близки были к правительственным кругам, намекали на причастность евреев к убийству царя. В народе получили хождение листовки, призывавшие к погромам.

Вскоре после покушения разразился погром в городе Елисаветграде Херсонской губернии. Сразу же вслед за этим на евреев обрушились десятки погромов. И многие задумались о том, что у евреев в России нет будущего, что надо перебираться в другие страны. Особенно поражало равнодушие русской интеллигенции к случившемуся, ее безразличие к судьбам жертв насилия. Революционеры тоже не вмешивались – они надеялись, что погромы перерастут в бунт против правительства.

Положение евреев в России было очень тяжелым и прежде. Они терпели нищету в черте оседлости и страдали от многочисленных ограничений.

Братья и сестры Белкинд, получившие хорошее еврейское образование, никогда не стеснялись своего происхождения и были преданы национальным идеалам. Особенной активностью отличался Исраэль, брат Ольги, учившийся в Харьковском университете. Еврейские погромы потрясли его. Однажды вечером он собрал у себя дома человек тридцать еврейской молодежи; они выработали программу совместного переселения в Палестину и стали предпринимать практические шаги для ее осуществления. Их лозунг был: «Дом Иакова, встанем и пойдем».

Исраэль Белкинд с группой друзей прибыли в Палестину в 1882 году. Они приступили к работе в сельскохозяйственной школе Микве Исраэль. Карл Неттер, основатель и директор школы, оказал им большую помощь, в результате они смогли получить квалификацию сельскохозяйственных рабочих. Вскоре, однако, он умер, и положение молодых переселенцев из России снова стало тяжелым.

Однажды Ольга получила от брата письмо, в котором Исраэль описывал свою жизнь в Палестине.

29 сивана 5643 года (1883)

Дорогая Ольга!

Как проходит твоя жизнь в туманном Петербурге? Почему ты об этом ничего не пишешь? Почему так редко приходят твои письма из столицы? Тебе плохо? Или трудно писать?

Мы очень по тебе скучаем. Мы – это значит все мы здесь, Фанни и Шимшон, а также наши новые друзья, которые спрашивают о тебе и о твоих делах в Петербурге. Я пишу тебе из нового поселения Айюн Кара, а по-еврейски – Ришон-ле-Цион. Не подумай только, дорогая сестра, что страна встретила нас приветливо. Петах-Тиква оказалась заброшенной и грязной, Яффа – город грязный, целиком арабский, и работы в ней нет. Положение нелегкое, но я знаю, что мы справимся с трудностями. Эта страна не для избалованных.

Вначале мы провели некоторое время в Микве Исраэль. Основатель сельскохозяйственной школы Карл Неттер – чудесный французский еврей – очень помогал нам, но, к сожалению, скончался. Его смерть оставила нас в тяжелейшем положении, так что многие впали в настоящее отчаяние. Через несколько месяцев после его смерти была основана новая колония Айюн Кара, место песчаное и тернистое. Колонисты послали одного из основателей поселения – Иосифа Файнберга – к барону за помощью. Этот Файнберг получил у барона Ротшильда большую сумму на развитие колонии, на месте которой был раньше пустынный холм, и предложил нам там работать. Тяжкими и горькими были первые дни поселенчества. Летом здесь царит невыносимая жара и свирепствуют песчаные бури, земля покрыта колючим кустарником, кишащим змеями и не дающим ни капельки тени. Знаешь ли ты, что здесь нет воды, почти нет деревьев и легко заболеть малярией? Мы очень страдали и от хамсинов[2]2
  Юго-восточный знойный ветер.


[Закрыть], особенно в первое время. Все эти трудности мы смогли преодолеть только благодаря первым еврейским земледельцам, героическое поведение которых служило нам постоянным примером. Я хочу рассказать тебе сейчас об одном из них – нашем главном инструкторе Лейбе Ханкине. Он научился обрабатывать землю еще в России, где у него было земельное владение. Он не только земледелец, но и бесстрашный руководитель. Здесь его все зовут «дядя Лева». Он умеет работать и вдохновлять даже тех, у кого совсем не осталось сил. Вообще, история его жизни очень необычна. В России он был богат и владел землей, но, несмотря на это, решил совершить алию в Палестину, чтобы дать еврейское воспитание своим детям.

Ты непременно должна познакомиться с его старшим сыном Иеѓошуа. Это смелый парень, неразговорчивый, но полный силы и решимости. Внешне сын Ханкина похож на анархиста. Волосы у него длинные, как у петербургских студентов, и он всюду ходит в русских сапогах с голенищами до колен, без которых, по правде говоря, спокойно мог бы обойтись, потому что земля здесь безводная и слякоти практически не бывает.

Дорогая Ольга! Я рассказываю тебе эти подробности, потому что хочу, чтобы ты знала обо всем, что происходит в нашей стране, и надеюсь, как и все остальные, что ты скоро присоединишься к нам. Здесь очень много арабов. Большинство из них – бедные крестьяне и арендаторы, но есть и несколько богачей, так называемых «эфенди». Они, конечно, очень обрадуются приезду акушерки. Я уверен, что ты будешь для них просто спасением.

Я очень надеюсь, что ты приедешь и полюбишь жизнь и работу на нашей святой земле. Пришло время, когда ты должна понять, что твое место здесь. Конечно же, оно здесь!

Очень скучаю по тебе и вместе с Фанни и Шимшоном шлю тебе горячий привет.

Твой любящий брат Исраэль.

Глава пятая
У Ялага

Однажды вечером Ольга попросила Федорова пойти с ней в гости к одному из еврейских поэтов – Иеѓуде-Лейбу Гордону по прозвищу Ялаг, Когда они вышли из дому, сумерки уже почти сменились ночной темнотой. Мужик в тулупе, кряхтя, зажигал уличные фонари, в тусклом свете которых поблескивали булыжники мостовой и смутно вырисовывались темные силуэты мостов.

Ольга рассказала Федорову, что Ялаг – известный в еврейской среде поэт, творчество которого проникнуто бунтом против галутного мышления. На его поэтические вечера часто приходили представители русской интеллигенции.

Вечера эти держались в большой тайне, потому что были нелегальными. Все национальные движения меньшинств, в том числе и «Хибат Цион», были запрещены. Устав этой организации запрещал ее членам обсуждать национальные задачи, программу заселения Палестины. Еврейская интеллигенция тоже была вынуждена встречаться тайно. Чтобы избежать неожиданного столкновения с полицией, «конспираторы» пользовались разного рода сигналами. Например, цветочный горшок, выставленный на подоконнике в квартире, где должна была состояться встреча, означал, что все в порядке, можно заходить. Если же он отсутствовал, гости понимали, что где-то поблизости притаился тайный агент и следует вернуться домой.

Федоров знал, что Ольга принимает активное участие в культурной жизни интеллигенции. Он несколько раз заставал у нее дома Владимира Темкина[3]3
  Владимир Темкин был выходцем из ассимилированной еврейской семьи. Он получил инженерное образование в Петербургском технологическом институте и активно участвовал в русском революционном движении. После погромов 1881 года Темкин сблизился с представителями еврейского национального движения. В 1891-м он был избран председателем исполнительного комитета организации «Ховевей Цион» в Яффе. Его деятельность потерпела неудачу из-за препятствий, связанных с законами Оттоманской империи и противоречиями внутри самой организации.


[Закрыть] и других известных в Петербурге еврейских деятелей. Федоров догадывался, что Ольга пользуется известностью в их кругах. Он знал также, что она очень дорожит своим знакомством с представителями еврейской интеллигенции, и прежде всего с журналистами, поэтами и писателями. Поэтому, когда девушка шла на какое-нибудь очередное собрание, он всегда соглашался сопровождать ее.

Ялаг, к которому направлялись сейчас Ольга и Сергей, только что вышел из тюрьмы, куда попал по обвинению в революционной деятельности. Он стал одной из многочисленных жертв преследований, обрушившихся на евреев после убийства царя. Впрочем, в конце концов оказалось, что арестовали его по ошибке, спутав с каким-то другим Гордоном.

Жил Ялаг в одном из доходных домов довольно многолюдного еврейского квартала. Какая-то женщина, встречавшая гостей в прихожей (то ли горничная, то ли жена хозяина, этого Федоров не понял), помогла Ольге и ее спутнику раздеться, и они прошли в гостиную, освещенную тусклым светом большой масляной лампы. Многочисленные окна комнаты, выходившие на улицу, были завешены тяжелыми бархатными шторами. Под окнами стоял продолговатый диван в темном чехле, на нем несколько гостей о чем-то горячо спорили по-русски. Если бы все это не происходило в доме еврейского поэта, Федоров принял бы их за православных русских дворян.

Действительно, в основном здесь были молодые мужчины весьма светской наружности. Однако, приглядевшись повнимательнее, Федоров заметил среди них и бородатых евреев среднего возраста в ермолках. Один из них протирал в это время толстые стекла очков в золотой оправе. В комнате обнаружились также две женщины, которые поднялись, чтобы поприветствовать Ольгу. Видно было, что все здесь хорошо знают друг друга. Появление Ольги Белкинд, сестры билуйцев, в сопровождении православного офицера поначалу вызвало у гостей некоторое замешательство. Однако вскоре все привыкли к его присутствию, полагая, что Ольга достаточно опытна и рассудительна, чтобы не привести с собой доносчика или провокатора.

Федоров устроился в углу темно-зеленого дивана и стал рассматривать картину, висящую на противоположной стене. На картине были изображены желтоватые холмы, у подножия которых несколько верблюдов в оцепенении застыли под ярко-голубым небом. Еще до начала беседы с членами «Ховевей Цион» Ольга объяснила своему спутнику, что это Иудейская пустыня, которая начинается у Мертвого моря.

Загадочная женщина (Федоров так и не смог установить ее положение в этом доме) подала гостям горячий чай и домашнее печенье. Присутствующие говорили между собою по-русски, часто, однако, вставляя в речь слова на незнакомом Федорову языке. Постепенно беседа становилась все оживленнее, пока не превратилась в бурную дискуссию. Ее предметом было убийство царя Александра Второго и его последствия для российских евреев. Наконец один из споривших, коротышка в фетровой шляпе, вскочил на ноги, ударил кулаком по столу и закричал: «Трусы! Вы как мудрецы вавилонские: видите письмена Божьи на стене и не в состоянии их понять!» Потом, немного успокоившись, он добавил, что евреи должны эмигрировать в Палестину – только так они смогут решить свои проблемы.

«Но ведь там правят турки, и они запрещают евреям совершать алию», – возразил один из гостей.

«Ничего подобного! – воскликнула Ольга. – Турецкие власти не препятствуют иммиграции. Да им просто некому препятствовать, потому что совершающих алию очень мало. Вы говорите так из трусости. Мой брат пишет, что поселенцы справляются со всеми трудностями, которых там и правда предостаточно. А вы, – продолжала она, обводя взглядом присутствующих, – вы намерены только вести разговоры или наконец-то что-то предпринять?» Ольга вынула из сумочки письмо, полученное от брата, и прочитала его вслух от начала и до конца. Все слушали с напряженным вниманием. Федоров, конечно, не смог понять ни слова, потому что письмо было написано по-еврейски, но кое-что ему стало ясно из последовавшего за чтением горячего спора. Спорившие разделились на две группы. Одни утверждали, что невозможно будет приспособиться к жизни под турецким владычеством, да еще среди враждебного местного населения. Другие, наоборот, приходили в восторг именно от ожидаемых трудностей и необходимости их преодоления. В общем, мнения высказывались самые разные. Ольга же направляла разговор, упирая на то, что главное – не бояться трудностей. Она говорила с воодушевлением, подкрепляя свои слова цитатами из Библии. Федоров чувствовал, как с каждой минутой растет его уважение к этой девушке. Он с нетерпением ждал той минуты, когда снова окажется с ней наедине.

«Давай пройдемся по Невскому, подышим вечерним воздухом», – предложил он, когда гости начали наконец расходиться. Он помог ей надеть тяжелое шерстяное пальто, и они вышли из теплой квартиры в морозную петербургскую ночь.

Волшебный свет уличных фонарей превращал ночной Петербург в заколдованное царство. Все вокруг казалось нереальным – дома, голые ветви деревьев, редкие прохожие.

«Я люблю тебя и готов следовать за тобой повсюду. Ты возьмешь меня с собой в эту суровую страну, туда, где жара и бедность?»

«Нет, Сережа».

«Разве там не нужны мужчины вроде меня?»

«Конечно, нужны…» Ольга вдруг осеклась, устремив взгляд куда-то далеко-далеко, в ночную темноту, со всех сторон окружавшую маленький островок освещенного моста.

«Нет, нет, ты не сможешь бросить меня так легко. Я не отпущу тебя, поеду вместе с тобой. Я хороший инженер, специалист по строительству мостов, дорог и водных сооружений. Кроме того, я военный. Ты сама много раз рассказывала о стычках между поселенцами и местными арабами и турками. Я бы мог вам очень пригодиться. Почему ты не хочешь взять меня с собой?»

«Потому что ты русский, а эта страна предназначена только для евреев. Еврейский народ не принимает чужаков. Это трудный народ. Чужаки редко приживаются в его среде».

«Я даже готов принять вашу веру, чтобы всегда быть рядом с тобой».

«Россия – твоя мать и твоя родина. Мне же она всего лишь мачеха. Евреям нельзя жить в стране, где их разрешается убивать безнаказанно».

«Оленька моя, красавица моя, я люблю тебя, и это – главное. Это важнее всего. Все, чего я желаю, – это быть всегда с тобой. Ради этого я и приехал в Петербург».

«Ты не сможешь там жить. Для этого тебе пришлось бы отказаться от всех своих привычек и развлечений. Там никогда не напиваются до бесчувствия. Даже радость там всегда полна печали. А ты должен быть счастлив по-настоящему, я хочу этого, я хочу, чтобы ты мог веселиться от всего сердца и ничто не омрачало бы твою радость. Евреи – по сути своей сварливые мечтатели. Подобно библейским пророкам они любят обличать и читать назидания. В то же время жизнь их полна страданий. Живя среди нас, ты скоро почувствуешь, что задыхаешься, а это разрушит и наши с тобой отношения».

«Любовь к тебе – вот тот воздух, которым я дышу. Она не даст мне задохнуться. Нигде. Никогда».

В душе у Ольги уже давно шла тяжелая борьба. Сердце ее разрывалось между стремлением совершить алию и привязанностью к Федорову. Он вселял в нее уверенность, хорошо понимал ее и уважал. Он был прекрасным другом. Но она знала, что брак с русским гоем был бы слишком большим ударом для ее семьи. Кроме того, она догадывалась, что жизнь в Палестине может обернуться для Сергея кошмаром.

«Есть вещи сильнее, чем любовь», – сказала Ольга и улыбнулась одной из тех своих улыбок, с помощью которых ухитрялась смягчать самые жестокие слова. Федоров уже достаточно хорошо изучил ее улыбки, но все равно часто не мог понять, смеется ли она от души или это просто игра и насмешка. Улыбчивость Ольги сбивала с толку многих ее собеседников, которые и не догадывались о ее решительности и убежденности. Ее манера говорить менялась только во время открытой ссоры. Тогда она чуть-чуть хмурила брови, взгляд ее становился прямым и колючим, а голос твердым и резковатым. Федоров любил эти моменты. В гневе Ольга казалась ему особенно привлекательной. Ему очень нравилось наблюдать, как ее темные глаза становятся еще темнее, брови сдвигаются, щеки розовеют, тяжело дышит грудь. И не было для него большего наслаждения, чем крепко прижать ее к сердцу в такие минуты, покрывая жаркими поцелуями ее раскрасневшееся личико и карие глаза.

С каждым днем он любил ее все больше и больше, их отношения уже давно перестали быть платоническими. В конце первого курса Ольга даже опасалась, что забеременела. Тревожные мысли на время выбили девушку из колеи. Она даже стала хуже учиться на курсах. «Если ничего не предпринимать, – с ужасом думала Ольга, – я даже курсы не смогу закончить». Действительно, положение ее было трудным. Одна, в чужом городе, далеко от родных и друзей. Спасла ее только работа в родильном доме. Постоянная занятость и необходимость облегчать чужое горе отвлекали ее от мрачных мыслей и заставляли забывать о себе. В те дни она буквально пропадала на работе, а кроме того, ухаживала за брошенными младенцами у себя дома. Несмотря на всю ее твердость и врожденный оптимизм, в ней часто закипала обида на жестокость и несправедливость жизни. Разве младенец, которому исполнился один день, виноват в том, что родился у четырнадцатилетней матери? Почему новорожденная девочка должна страдать оттого, что ее мать-горничную выгнали из господского дома? В чем вина ребенка, родившегося у революционерки, которая уже во время беременности знала, что отдаст его на воспитание? Ольга сталкивалась с подобными случаями почти ежедневно, и сердце ее разрывалось от боли и сочувствия как к несчастным малюткам, так и к их обездоленным матерям.

Глава шестая
«Визит»

Однажды Ольга получила от отца довольно необычное письмо. Содержание его предыдущих писем, написанных на библейском иврите и полных предвидений и мечтаний, всегда сводилось к пространным описаниям Палестины и трудностей, которые приходилось преодолевать поселенцам.

Теперь же он просил ее приехать – сестра Фанни была беременна, и отец надеялся, что Ольга примет у нее роды. Два года назад Фанни родила мертвого ребенка, и повторения подобного несчастья нельзя было допустить.

На такую просьбу Ольга не могла ответить отказом. Сперва ее сердило, что Фанни не обратилась к ней сама, хотя они и переписывались. Но, поразмышляв, она оценила деликатность сестры: Фанни знала о ее романе с Федоровым и не хотела вмешиваться в жизнь сестры. Ольга прекрасно понимала, что именно чувство к Сергею удерживает ее от переселения в Палестину. Понимала она и то, как тяжело отцу – вся семья ведет трудную жизнь в Палестине, а его любимая дочь сидит в Петербурге, да еще поддерживает связь с гоем.

Вместе с отцовским письмом пришло и решение: Ольга поедет в Палестину на месяц, а потом вернется. Или подумает, что делать дальше.

Дорога заняла около двух недель. На корабле преобладали паломники, в том числе старухи, мечтавшие окунуться в святые воды Иордана. Меньшую часть пассажиров составляли евреи, ехавшие жить на землю предков. Все пассажиры везли с собой вороха циновок, шесты для палаток, сушеную рыбу, которой должно было хватить надолго, и целые ящики зимней одежды. На Ольгу произвели впечатление еврейские дети с пейсами, с благоговением слушавшие разговоры о Святой Земле.

Днем пассажиры выходили на палубу, знакомились, рассказывали о себе. Русские паломники, в большинстве своем коренастые мужики, жевали черный хлеб с луком и чесноком, пили водку и пели протяжные песни о родных краях и широких реках. Ольга все время думала о Сергее. Ведь он один из них, а они так не похожи на ее народ! Целыми часами сидела она на палубе и писала ему письма. В письмах жаловалась на тоску, на страх встречи с незнакомой страной и с близкими, которых не видела так давно, описывала море – то спокойное, то волнующееся, как ее душа.

Впрочем, море оставалось спокойным всю неделю, особенно по ночам. Вообще, хорошая погода сопутствовала путешественникам почти все время: и в проливе Босфор, и у берегов Малой Азии, так что большую часть дня они с удовольствием проводили на палубе. Однако, когда судно стало приближаться к порту Яффы, поднялся такой сильный шторм, что невозможно было и думать о высадке, и капитан решил вернуться в Бейрут. Ольга смотрела на проплывавшие мимо горы Кармеля, и сердце ее переполняла щемяще-сладкая грусть: как же не похожи были эти неприветливые, лишенные растительности скалы на покрытые зелеными виноградниками и финиковыми пальмами холмы, описанные Авраамом Many в ее любимом романе «Любовь к Сиону»!

Когда кораблю все же удалось войти в яффский порт, он вынужден был долго держаться вдали от берега из-за продолжавшегося шторма. Посеревшее море ревело, подобно раненому чудовищу, и ощетинивалось страшной чешуей пенившихся волн, которые подбрасывали и раскачивали жалкое суденышко, как резиновый мячик. В матовом свете раннего утра отчетливо виднелись очертания городских построек и купола мечетей. Ольге казалось, что все это она уже видела: и высокие финиковые пальмы, и мечети, и маленькие домики на холме. Неужели потому, что ее родственники и посланцы со Святой Земли, навещавшие ее в Петербурге, сумели так хорошо описать Палестину в своих письмах и рассказах?

Наконец капитан решился приблизиться к берегу. Качка на корабле еще усилилась, принеся с собой страх и морскую болезнь. Старики со слезящимися глазами все бормотали и бормотали молитвы. Маленькие дети испуганно цеплялись за длинные юбки матерей. Однако суденышко продолжало мужественно бороться с волнами, и вскоре пассажиры смогли различить десятки людей – они толпились на берегу и размахивали руками в знак приветствия. По местному обычаю приходившее в порт судно встречали не только друзья и родственники прибывающих, но и все еврейское население Яффы: халуцим, учащиеся ешиботов и другие.

Не успел корабль встать на якорь, как к нему уже подплыли узкие продолговатые лодки – фулуки. Рослые лодочники-арабы с кошачьей ловкостью вскарабкались на борт судна и начали пересаживать перепуганных пассажиров в свои хлипкие посудины. Дети визжали, старухи выли, и даже Ольга, прекрасно знавшая об этом способе перевозки пассажиров, не на шутку перепугалась, увидев, как матросы швыряют ее ящики в лодку. На миг ей показалось, что они уже канули на дно морское, где и будут лежать вместе с сокровищами пиратских кораблей, затонувших у этих негостеприимных берегов.

Еще стоя в лодке, которая легко рассекала набегавшие волны, Ольга заметила родственников; они изо всех сил размахивали руками, стараясь привлечь ее внимание. Вот уже почти пять лет не видела она свою сестру Фанни и братьев Исраэля и Шимшона, совершивших алию в качестве билуйников. Светлоглазый Исраэль первым увидел сестру и бросился навстречу ее лодке. Крепыш-араб хотел было вынести Ольгу на берег, чтобы она не замочила длинное платье, но она оттолкнула его и по колено в воде побежала к берегу. Там, задыхаясь от счастья, не сдерживая слез радости, она наконец упала в объятия горячо любимого брата.

Рядом с ним стояла Фанни. Длинная темная юбка делала ее совсем худенькой. Посторонний человек никогда не догадался бы, что она беременна. Фанни очень повзрослела. Волосы ее были стянуты узлом на затылке, как и прежде, но в немного впавших глазах появилась незнакомая серьезность, а нежная белая кожа стала бронзовой и сухой от солнца.

Со стороны моря раздался протяжный гудок: корабль, привезший Ольгу на Святую Землю, собирался покинуть порт. Внезапно Ольга почувствовала острую тоску по Сергею. Только сейчас она осознала, насколько велико теперь расстояние между ними, и на мгновение пожалела, что приехала сюда; ей страстно захотелось вернуться обратно. Но корабль все отдалялся, превращаясь в чуть заметную точку, а она оставалась здесь, в этой стране, казавшейся ей теперь странной, дикой и гнетущей.

Ее смущал вид десятков встречающих, которые со слезами радости, выкрикивая приветствия на идише, обнимали своих родственников и друзей. Ее раздражали опоясанные ремнями носильщики, которые с грубой жадностью набрасывались на ящики путешественников, словно тигры на добычу. У нее вызывали брезгливость турецкие таможенники и офицеры, подвергавшие унизительному досмотру всех, кто казался им подозрительным.

Отец заметил бурю, бушевавшую в душе Ольги. Он нежно обнял ее и сказал: «Доченька, ты не представляешь, как мы все рады твоему приезду. Об этом дне мы мечтали многие годы». Кроме родственников, Ольгу приехало встречать несколько человек, которых она знала только по фотографиям и описаниям. Это был муж Фанни Исраэль Файнберг, высокий бородатый мужчина со смелыми глазами, его брат Иосиф Файнберг и высокий худой юноша с длинными, как у народовольцев, волосами, обутый в кожаные сапоги с высокими голенищами. Этот юноша помог одному из носильщиков втащить по лестнице тяжелый ящик Ольги. Она решила, что, судя по письмам, это может быть только Иеѓошуа, сын Лейба Ханкина.