Текст книги "Позолоченное великолепие "
Автор книги: Розалинда Лейкер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)
Томас пренебрежительно взглянул на нее. Теперь настал его черед отпустить колкость.
– Подумать только! Никогда не слышал, чтобы мать и дочь были столь достойны друг друга!
Сара зло сверкнула глазами.
– Можешь смеяться сколько угодно. Если хочешь узнать всю правду, то я действительно была беременна, когда явилась в имение Тренчей. Разве я иначе могла бы сама справиться с этим? Я все время обходилась без помощи. Но я ведь не могла родить ребенка под забором, пусть даже прижила его от обычного сержанта!
Томас глубоко вздохнул.
– Ты хочешь сказать, что взвалила своего ребенка на Изабеллу?
Сара покачала головой.
– Я потеряла его, пока жила в имении Тренчей. – Сара не выдержала его сурового взгляда и отвела глаза. – У меня случился выкидыш. Все произошло к лучшему. Все равно я никогда не любила детей и возненавидела бы ребенка, который стал бы для меня тяжелым бременем.
Томас легко догадался, что она сделала аборт.
– Значит, ты после этого покинула имение Тренчей?
Сара снова улыбнулась.
– Я забрала несколько лучших платьев Изабеллы и оставила записку в ее шкатулке для драгоценностей, в которой объяснила, куда исчезли кольца и ценные безделушки, чтобы она, вернувшись, не подумала, что их стащили воры. Я тайком вынесла свою добычу, затем распрощалась с домоправительницей и слугами. Никто так и не догадался о том, что я не та, за кого выдаю себя. Только Изабелла узнала, что я там была.
– С тех пор ты слышала о ней что-нибудь?
– Нет. Она ведь не знала, где я нахожусь и что ее одежда и драгоценности принесли мне удачу. В постоялом дворе, где я остановилась на ночь, мне повстречался один джентльмен с театральными связями. Он дал мне столь необходимый шанс. Он устроил так, что я прошла обучение у пожилой актрисы, ушедшей на пенсию, которая в свое время прославилась на сцене. После этого я вступила в труппу актеров, затем в другую. Теперь я играю ведущие роли в паре с Себастианом Сэрле, с которым ты сегодня видел меня за столом.
– Однако ты должна рассказать мне об Изабелле, как обещала.
– Она еще не стала вдовой, – Сара зло уколола его, – если ты ожидал услышать именно это.
– Я знаю, – сердито ответил он. – В колонках газет, посвященных политике, время от времени появляется имя Тренча.
– У нее также нет любовников, – продолжила она тем же колючим тоном. – Пока я играю на сцене, разные слухи доходят до моих ушей. Ты удивишься, если узнаешь, что многие джентльмены заводят любовниц среди актрис или светских дам, у которых в свою очередь есть любовники среди актеров. Смотря по обстоятельствам. Могу заверить тебя, что Изабелла, видно, стала одной из самых блистательных хозяек в Лондоне, но она остается верной этому презренному Натаниелу, что уже скучно. Я слышала, что заключались пари на то, кому повезет там, где другие потерпели неудачу. – Сара заметила полный отвращения взгляд Томаса и хитро и весело улыбнулась. – Вижу, тебе не нравится, что доброе имя целомудренной Изабеллы обсуждается в компании развратников. Так сильно ты еще любишь ее? Только подумать, ведь ты и сейчас мог бы опередить всех и добиться у нее большего успеха, чем в Ностелле!
Томас не выдержал, ненависть взяла верх над ним. Он схватил Сару за горло и стал трясти ее.
– Больше ни слова об Изабелле! Надеюсь, мы с тобой никогда не встретимся!
Он отпустил ее, Сара начала ловить ртом воздух и закашлялась. Внезапная ссора между ними привлекла внимание людей, находившихся поблизости, и он ушел, решив не возвращаться сюда до тех пор, пока Сара будет играть в Воксхолле. Томас ненавидел ее и за то, что она постоянно вызывала в нем похоть, и за то, что она была мстительна.
На следующий день он выкроил час и отправился в Палату общин. Томас не знал, почему так поступил. Быть может, он надеялся увидеть Изабеллу в этом строгом месте. Огромный позолоченный скипетр сверкал на столе перед креслом спикера, это место напоминало часовню, но в царившем здесь шуме не ощущалось ничего священного, ведь как раз шли оживленные дебаты. Все члены палаты были в шляпах и снимали их, только когда вставали, чтобы высказаться. Они вскакивали с покрытых зеленым сукном скамеек, как только ловили взгляд спикера. Тренч тоже был здесь, он сидел, сложив руки на брюшке, опустив на грудь подбородок, который погрузился в складки льняного широкого галстука. Сначала Томасу показалось, что он уснул подобно другим коллегам – их склонила ко сну либо старость, либо вино, либо плотный обед. Кто-то растянулся на задней скамейке и храпел рядом с тем, кто-то ел апельсин, но оказалось, что муж Изабеллы внимательно прислушивался ко всему, что говорилось по поводу нынешней войны за австрийское наследство, шедшей на континенте и на открытом море против Испании и Франции. Когда наступил благоприятный момент, он встал, снял шляпу и гулким голосом, долетавшим до стропил и заглушавшим оскорбительные выкрики, раздававшиеся в адрес предыдущих ораторов, величественно заговорил о том, что под угрозой находится такая важная для жизни сфера, как торговля, при этом его лицо с багровым оттенком подрагивало от волнения. Сила его ораторского искусства была такова, что он увлек всех величием поставленной задачи, даже Томас в галерее проникся ощущением, что является частичкой охраняемой и руководимой богом нации. Когда Натаниел снова сел, все парламентарии наградили его одобрительными возгласами и аплодисментами, а многие запели гимн «Правь, Британия!», ставший популярным, как только вышел из-под пера композитора. Потребовалось некоторое время, пока спикеру удалось восстановить порядок. К этому времени Томас уже выходил через Вестминстерский холл. Он убедился в том, что муж Изабеллы занял прочное положение среди вигов и тори. Можно было без особого риска поставить на то, что Тренч однажды станет премьер-министром.
Томас больше не появлялся в Палате общин. Мимолетное желание увидеть Изабеллу снова испарилось, словно западающая в память мелодия, которая вспоминается на миг и снова забывается. Он был постоянно недоволен тем, что ему приходилось соглашаться на более низкие цены за свою мебель, чем продавец запросил и получил бы от клиентов. Однако Томас ничего не мог поделать с положением, в каком оказался, до тех пор, пока у него не появится достаточно денег, чтобы предпринять следующий шаг. Он постоянно изготовлял гробы для похоронного заведения, причем некоторые из них были изысканно украшены, что приносило неплохую прибыль. Томас изготовил несколько столиков и рамок для картин из сэкономленного дерева для того, чтобы продать их прямо в мастерской, но та находилась в сомнительном месте и перспективные клиенты обходили ее стороной.
Когда его небольшую мастерскую заваливали заказами, он в свою очередь нанимал позолотчиков, инкрустаторов и облицовщиков, выбирая самых лучших, ибо не смог бы допустить, чтобы с его именем была связана мебель, которая не соответствовала бы тому уровню, которого он сам достиг. Однако лучшие мастера требовали высокую оплату, и он часто не получал почти никакой прибыли от изготовленного предмета мебели. Томас лишь тешил себя тем, что создает себе высокую репутацию, как это было в Йорке, но не среди клиентов, а в кругах своих коллег-краснодеревщиков. Для них он изготовил несколько изысканных вещей.
Трудно проявлять терпение, когда амбиции не дают покоя, однако условия постепенно улучшались. Настало лето 1744 года и плавно перешло в осень. На следующий год Томас взял еще двух хороших работников и второго ученика, после того как переехал в Ковент-Гарден в более просторную мастерскую на той же улице, где находилась маленькая церквушка Св. Павла. Он оказался во владениях краснодеревщиков. Те, кто давал ему работу, приходили сюда и искренне восторгались его превосходными рисунками мебели и искусством чертежника. Его так часто просили начертить замыслы других краснодеревщиков, а также свои собственные, что он постепенно стал столь же профессиональным дизайнером, что и изготовителем мебели. Это было побочное занятие, которое приносило ему удовольствие, к тому же оно окупалось. Томас рисовал пером и чернилами серых и коричневых цветов или тушью. Своими чертежами он тонко угождал вкусам отдельных людей, предлагая выбор форм и украшений. Он рисовал один незамысловатый столбик кровати, а рядом другой с богатой резьбой. То же самое он делал с ножками столов, комодов, кресел, а также предлагал варианты других предметов мебели. В его голове начала зарождаться идея. Как выгодно было бы и с эстетической, и финансовой точек зрения создать книгу с изобретательными, красивыми и практичными рисунками не только для продажи, а также для архитекторов и, самое главное, для богатых людей, которые могли бы выбрать то, что им нужно. Ее также можно было использовать при планировании и отделке нового дома или домов, которые перестраиваются. Он мог бы включить в нее дизайны таких стилей, как современный готический, более тонкий рококо и в значительной мере китайский. Эти стили ценились высоко. Для осуществления этого блестящего замысла требовались деньги. Публикация книги с сотнями гравюр обойдется в огромную сумму. Однако этот проект осуществим, ибо ничего подобного раньше не было. Он не сомневался, что в случае успеха его имя будет у всех на устах. Чем больше Томас думал о такой книге, тем больше ему хотелось увидеть, как осуществится его мечта. Как только у него появлялось свободное время, он делал записки и наброски будущей книги.
Он не только много работал и наслаждался любой возможностью отдыха, но и внимательно интересовался делами страны. На континенте продолжалась затянувшаяся война с Францией. Торговля во всем Лондоне прервалась, когда к столице подступила опасность – стремительно приближался Добрый Принц Чарли во главе армии шотландцев. На улицах толпы устроили демонстрации ненависти ко всему, что связано с якобитами, не позволяя ремесленникам закрыть ставни, и Лондон всю ночь был ярко освещен, поскольку люди не гасили свет, дабы показать, что их симпатии на стороне толпы, но это скорее всего делалось для того, чтобы окна и имущество остались целы. Затем герцог Камберлендский дал кровавую битву при Куллодене, где сокрушил шотландский бунт и обратил в бегство молодого претендента на трон. Снова на улицы Лондона высыпали толпы, чтобы отметить победу, и, как обычно, причинили много вреда. Весенним утром 1746 года Томас занимался ремонтом разбитой ставни, когда в паре футов от того места, где он заколачивал гвозди, остановился сверкающий экипаж с кучером в ливрее и конюхами.
Из экипажа вышел джентльмен в парике, с треуголкой на голове и в пальто темно-красного цвета, отделанном золотистыми кружевами. Томас приветствовал его.
– Добрый день, сэр. Чем могу быть полезным?
Джентльмен смерил Томаса с ног до головы, приняв его за одного из работников.
– Я хочу говорить с мистером Чиппендейлом.
– Это я.
– Это вы! Боже мой! – Джентльмен поднял монокль и увеличил карий глаз, уставившийся на Томаса. – Мне понадобилось чертовски много времени, чтобы разыскать вас. Как это возмутительно! Почему вы не даете знать, где вас искать?
Томас стиснул зубы, видя такую дерзость, которая ему была хорошо известна по прошлым временам, но он лишь поклонился и провел джентльмена в мастерскую. Он лучше промолчит, дабы не потерять своего первого состоятельного клиента. А это был обещающий покупатель. Томас догадался об этом по тому, сколь внимательно он рассматривал через монокль предметы, которые находились в стадии завершения и стояли в разных местах мастерской. Он подумал, что этот ярко вырядившийся важный тип похож на редкую и экзотическую птицу, на мгновение угодившую в это место, и если удастся его накормить с руки, то вся остальная стая последует за ним.
– Сожалею о том, что причинил вам некоторые неудобства, сэр, – сказал Томас. – Если бы вы навели справки в «Старой скотобойне», вам бы подсказали, как меня найти.
– Как раз туда я в конце концов и направил своего человека. По адресу, которым меня снабдил ваш прежний хозяин Ричард Вуд, я понял, что вы находитесь в той части столицы, где обитают одни головорезы. Там на дверях опустевшей мастерской остался ваш знак.
Томас подумал, что ему повезло, раз этот джентльмен столь настойчиво искал его. Он также вспомнил, что писал Ричарду Вуду очень давно, но вскоре все прояснилось.
– Я – лорд Бэрлигтон.
Если бы он объявил себя самим королем Георгом II, Томас ликовал бы ничуть не меньше, но приобретенная в Йоркшире мудрость предостерегла его от этого. Лорд Бэрлингтон был аристократом-архитектором, который помимо красивых зданий проектировал великолепные залы для приемов в Йорке. Томас вспомнил заказ на стол для библиотеки, который он изготовил для него в мастерской Ричарда Вуда. Разумеется, в то время он не видел самого заказчика, но не забыл премию, которую получил вместе с зарплатой за эту работу.
– Вы оказали мне великую честь, милорд. Чем могу быть вам полезным?
– Мне нужен приставной стол, который поместился бы в углубление моего лондонского дома. У меня есть стол для библиотеки, изготовленный вами, он мне нравится. Так что мне в голову пришла мысль, что и мой новый заказ должны сделать вы.
Томас никогда не забудет, с какой гордостью он внес имя своего первого важного клиента в книгу заказов. Он отправился взглянуть на упомянутую комнату в доме Бэрлингтона на площади Пикадилли, чтобы осмотреть внутреннюю обстановку и измерить углубление, прежде чем сделать набросок, который потом покажет хозяину, и лишь получив его одобрение, приступит к работе. Белый потолок комнаты был изысканно украшен, однако стены и углубление оказались ярко-зеленого цвета, что никак не умалит великолепие приставного столика, который Томас уже представлял мысленным взором. Томас представил лорду Бэрлингтону законченный рисунок, а для усиления эффекта начертал большой фигурный подсвечник на стене над ним. Тот в данном случае принял форму овального зеркала с двойными ветками для свеч по каждую сторону и еще тремя у центрального основания, в котором будут отражаться языки пламени. Лорд Бэрлинтон увидел, сколь эффектно будет смотреться весь ансамбль и заказал приставной столик вместе с подсвечником.
Томас заключил подряд на изготовление подсвечника, за исключением рамы. Ее он вырезал сам в виде цветочной гирлянды, затем покрыл ее позолотой, и ту же позолоту нанес на орнамент бордюра приставного стола. Он трудился много часов и остался доволен тем, как выполнил заказ. С понятной гордостью Томас доставил все в дом лорда. Томас проследил за тем, как укрепили канделябр, пристроили стол в углубление – казалось, что он стоял здесь давно. Лорду Бэрлингтону сообщили, что все готово, и он пришел посмотреть.
– Боже мой, как великолепно! Какая красота!
Томас вернулся в мастерскую, не сомневаясь, что от отдельных состоятельных клиентов поступят новые заказы, как только они увидят этот ансамбль. Но ничего подобного не произошло. Томас второй раз послал лорду счет. Но когда оплата не поступила, он отправился в дом Бэрлингона и узнал, что тот уехал на север. Счет? Не волнуйтесь, его когда-нибудь оплатят, сообщила ему домоправительница. Вам не стоит беспокоиться.
Томас уже рассчитался с мастерами, которые изготовили зеркало для подсвечника, а также серебряные ветви, не говоря уже о том, что он заплатил за тропические породы древесины, атласное дерево и позолоченные листья, которые использовал для изготовления приставного стола. В его бюджете образовалась большая дыра. Сейчас он не мог выплатить крупные просроченные долги и радостно встречал скромных клиентов, приходивших к нему в мастерскую купить обычные предметы мебели, изготовленные про запас, и плативших ему звонкой монетой за свои скромные приобретения.
Затем однажды в его мастерскую неожиданно пришла какая-то леди, представившись миссис Доррингтон. Это была дама с острыми чертами лица и проницательными глазами, намеренная заключить выгодную сделку. Ища мебель, она случайно услышала через открытую дверь конторы в мастерской краснодеревщика на Стрэнде, как упомянули его имя. Дама тут же сообразила, что купленный ею предмет мебели, которым она особенно восхищалась, сделан не владельцем мастерской, а краснодеревщиком по имени Чиппендейл. Ей нужен был диван и восемь кресел в комплекте, для которых она доставит светло-голубой шелк, недавно приобретенный за рубежом. По ее язвительному тону Томас догадался, как она довольна тем, что он ничего не получит от нее за материал на обивку и не подозревала, как он рад, что ему не придется нести большие расходы. Томас догадался, что ей где-то сказали, сколько все может приблизительно стоить, и запросил больше. Посетительница захлопала глазами, ожидая, что придется выложить наполовину меньше, но Томас подумал, что она одна из тех, кто начнет презирать его, если цена окажется низкой, и станет хвастать перед знакомыми, если цена окажется высокой. А ему хотелось, чтобы миссис Доррингтон рассказывала о нем, если он выполнит ее заказ. Такая реклама будет лучше визитной карточки, ведь до сих пор его товар не очень хорошо расходился по оптовым точкам.
– Для краснодеревщика, чье имя никому не известно, вы очень дорого просите, – зло сказала она.
– Мадам, моя мебель говорит за меня.
В этом нет сомнения, подумала она, искоса взглянув на пару угловых комодов, сделанных из тюльпанного и атласного дерева с такой тонкой инкрустацией, будто это был рисунок, нанесенный кистью художника. Этот человек действительно владеет своим ремеслом. Желание любой ценой приобрести его работы боролось с врожденной скупостью. Желание победило.
– Я принимаю вашу цену, – наконец сказала она, хотя такая уступка далась ей нелегко, – однако я надеюсь получить за эту цену лучший диван и кресла во всем Лондоне.
– Мадам, они будут лучшими во всем королевстве.
Миссис Доррингтон убедилась, что он так говорит не ради красного словца и верит в свои способности. Ей это понравилось.
Хотя Томас получил некоторую подготовку в обивке во время учебы, он сам не пожелал заниматься этим и, когда каркасы дивана и кресел были готовы, он, как и прежде, нанял обивщика по имени Джеймс Ренни. Тот должен был заняться шелком и набивкой. У Ренни дело процветало, среди его рабочих было несколько женщин, и он славился отличными занавесками и обивкой. Томас также заказал у него два комплекта неупакованных покрывал из мебельного ситца для дивана и кресел, поскольку даже в самых богатых домах было принято покрывать драгоценный шелк или любую другую изящную обивку и показывать мебель во всей красе только при гостях.
– Мистер Чиппендейл, мы хорошо поработали, – сказал Ренни, когда, стоя рядом, они созерцали творение собственных рук. Не было сомнения, что их мастерство, как и навыки работников обеих мастерских сотворили чудо. Томас искусно увенчал изогнутую спинку дивана позолоченными фестонами. Овальные спинки кресел были украшены подобным же образом. Голубая обивка, туго натянутая, была гладка, точно летнее небо.
– Согласен, мистер Ренни, – ответил Томас и довольно кивнул.
Ренни из кисета наполнял табаком чашечку трубки с длинным черенком и оценивающе взглянул на Томаса.
– Вам не следует излишне скромничать и позволять другим краснодеревщикам торговать вашей мебелью и наживаться на этом. Вам лучше выполнять лишь заказы от самих клиентов, как в случае с этим диваном и креслами.
– Я стремлюсь к этому, – тут же ответил Томас, – но требуется много времени, чтобы создать себе имя и репутацию. Без этого о клиентах нечего и думать. Пока я здесь почти новичок, если принять во внимание, что некоторые краснодеревщики утверждались в Лондоне на протяжении двух, трех и более поколений. Если бы у меня были необходимые средства, я бы тут же обзавелся запасами самых лучших древесин, которые доступны, и переехал бы в более просторную и заметную мастерскую, где можно привлечь состоятельного заказчика. Разумеется, сейчас об этом и речи не может быть.
Ренни задумчиво попыхивал трубкой. Он был на несколько лет старше Томаса и подумал, что возраст позволяет ему дать совет, какому он в свое время последовал и добился удовлетворительных результатов. Такой совет позволил ему расширить свое обивочное предприятие, состоявшее из одного человека, и с выгодой вложить деньги в поставки и другие рискованные дела, которые не принесли ему богатства, но все же обеспечили спокойную жизнь, о какой ему при других обстоятельствах и мечтать не пришлось бы.
– Мистер Чиппендейл, вы не думали о том, чтобы жениться? Такому молодому и целеустремленному парню, как вы, легко найти невесту с определенным состоянием, которому вы могли бы найти хорошее применение. В Лондоне полно торговцев и процветающих ремесленников с дочерьми на выданье, да еще с неплохим приданым. А еще лучше жениться на миловидной вдове, умеющей хорошо заботиться об удобствах мужчины и отложившей на черный день сбережения, которые станут вашими, стоит только попросить. Что скажете? Моя жена охотно подыщет вам несколько подходящих кандидатур.
Томас улыбнулся и решительно покачал головой.
– Я еще не скоро собираюсь жениться, каковы бы ни были причины.
Томас сам отмахнулся от доброго совета. Понадобилось некоторое время, пока эта мысль не дала о себе знать. Томас осознал это, когда невольно стал оценивать дома, финансовые источники, а также внешний вид молодых женщин, которые встречались на его пути. Мысль о явной привлекательности брака по расчету занимала его больше, чем планы скромного расширения собственного предприятия. Томас понимал, что так может обрести средства, чтобы осуществить свою мечту – выпустить в свет книгу образцов. Книга сулила ему славу и богатство. И он уже трезво, практично и безо всяких сантиментов начал присматривать себе подходящую жену.
Глава 9
Доставка дивана, обитого светло-голубым шелком, и шести кресел, а также изготовление приставного стола для лорда Бэрлингтона не дали немедленных результатов. Миссис Доррингтон без больших проволочек рассчиталась по счету, однако потока заказов, на что надеялся Томас, не последовало. Он никак не мог знать, что имел дело с одной из тех женщин, которые любят держать в неведении своих подруг и, сколько бы ни говорили о выгодной цене, не раскроют, кто сделал эту красивую мебель, точно так же как не станут называть ингредиенты особенно вкусного пудинга. Но у нее была невестка, с которой она весьма недружелюбно соперничала в остроумии и, проиграв одну такую стычку, невольно произнесла имя Чиппендейла. В тот же день невестка, назвавшись миссис Клайв Доррингтон, заказала Томасу диван еще больших размеров с комплектом кресел и обивкой из переливчатой парчи. Ее матери, которую она взяла с собой, понадобилась каминная сетка. Примерно в это же время в Лондон вернулся лорд Бэрлингтон, рассчитался со своим давно просроченным долгом и решил, что ему надо заказать несколько новых книжных шкафов. Несколько других человек из высшего общества по его рекомендации также заказали ему разные вещи. Это никоим образом не означало, что заказы потекут бурным потоком, но образовался стойкий ручеек и книги заказов Томаса стали заполняться.
Томас вернулся от одного клиента и нашел записку, оставленную за время его отсутствия ливрейным слугой, в которой значилось, что ему следует явиться с рисунками обстановки столовой по адресу на элегантной площади Сохо[9]. Он проверил, все ли в порядке в мастерской, затем снова сел на коня и отправился в путь. Конь стал необходимостью, поскольку Томас начал все чаще посещать клиентов. Это был красивый серый в яблоках конь, которого он взял в качестве оплаты, когда один его собрат по профессии не смог рассчитаться с просроченным долгом и предложил ему скакуна. Ему нравилось приезжать с важным видом, который плохо сочетался с раболепным отношением, какое приходилось выказывать клиентам из светского общества. Все его независимое и самонадеянное существо восставало, когда надо было кланяться, расшаркиваться и молча выносить снисходительное и покровительственное отношение таких людей, но он считал, что до конца разыгрывает вынужденную роль, а в самом деле это почти то же самое, как если бы он выступал на освещенной сцене.
Томас достиг площади Сохо. Указанный в записке адрес привел его к внушительному особняку из кирпича розоватого цвета, построенного в середине прошлого века. Его впустили и провели в гостиную, обшитую темно-голубым шелком с вкраплениями белых и золотистых оттенков. В гостиной никого не оказалось, он стоял, оглядываясь вокруг себя, и определил, что тяжелая, позолоченная мебель с инкрустированным акантом и головами богинь является творением Уильяма Кенте и, по его мнению, совершенно устарела. Томас сам любил использовать акант в качестве украшения, но не вырезал его в каждом дюйме позолоченного дерева, которое уже украсили гирляндами, дельфинами и парой русалок для ровного счета. Еще больше акантов, свитых в веревку толщиной с бедро человека, образовали раму огромного зеркала над камином. Пока он смотрел, в зеркале возникло отражение молодой женщины, остановившейся на пороге двери позади него. Он сразу узнал ее.
– Изабелла!
Он резко обернулся к ней, она подошла, лучезарно улыбаясь, и протянула к нему руки.
– Томас! Томас! Кто бы мог подумать, что мы встретимся еще раз? Я хотела преподнести тебе сюрприз и распорядилась, чтобы в записке не упоминалось мое имя!
– И какой радостный сюрприз! – Он взял ее руку. Оба широко улыбались, испытывая обоюдную радость от новой встречи. О том, чтобы обняться или поцеловать друг друга, и речи не было, ведь с того лета в Ностелле прошло слишком много времени. На взгляд ему показалось, что она из девушки чудесным образом превратилась в зрелую женщину, а ведь он в те бурные и опьяняющие дни горел желанием ускорить этот процесс. Невинный румянец сменился отточенным спокойствием и уверенностью, властным наклоном головы и мудростью, которая светилась в синих глубинах глаз. На ней не было других украшений, кроме ниточки жемчуга на шее, платье кремового цвета подчеркивало густой ореол золотистых волос, украшенных лишь оборкой от чепчика, тонкой как ее кружевной передник, ставшей еще одним капризом моды в среде тех, кому никогда не приходилось пачкать руки.
– Как хорошо ты выглядишь! – сказала она. – Какой ты стройный и сильный! Лондон точно пошел тебе на пользу, хотя ты, наверно, тоскуешь по йоркширскому воздуху, пропахшему болотом. Ты уже давно в столице? Ах, как много мне хочется услышать от тебя.
– Сначала скажи, как тебе удалось обнаружить мою мастерскую, – с любопытством поинтересовался он.
– Мне понравился красивый диван и кресла молодой миссис Доррингтон. Я своим ушам не поверила, когда она сказала, что их сделал некий мистер Чиппендейл. Мне почему-то казалось, что ты все еще в Йорке.
– Я видел тебя там во время выборов тысяча семьсот тридцать девятого года, когда твоего мужа избрали в парламент от партии вигов.
Томас вспомнил неожиданную стычку с Тренчем и, подняв брови и сжав губы, вопрошающе взглянул на нее.
Она тут же все поняла и, ободряя его, легко покачала головой.
– Натаниел так и не узнал, кто тогда был в библиотеке Ностелла. Сегодня мой муж заседает в Палате общин, так что сегодня тебе никак не придется встречаться с ним. А теперь пойдем и присядем.
Изабелла уже хотела направиться к дивану у камина, но он стоял и очень серьезно смотрел на нее.
– Наверно, ты презирала меня, когда услышала всю эту отвратительную историю.
На мгновение кончики ее пальцев легко, будто бабочки, коснулись его губ – она дала ему понять, что сейчас об этом не следует говорить. Изабелла смотрела на него столь же серьезно, как и он.
– Я помню только счастливое время, проведенное в Ностелле...
– Ты видишься с Сарой?
Ее лицо стало печальным.
– Нет. Последний раз я видела ее несколько дней до замужества. Однажды она явилась в имение Тренчей, но нас с Натаниелом там не было, и он, к счастью, ничего не узнал об этом. Он не из тех, кто прощает, и не разрешает упоминать даже ее имя. Одна кузина как-то написала моей матери, будто узнала Сару в театре в Лестере – она играла там роль в пьесе. Но больше я ничего не слышала.
– Сара стала актрисой, – сказал Томас. – Я случайно встретил ее в Воксхолле три года назад.
Глаза Изабеллы стали круглыми от удивления.
– Ты видел ее! Ну, расскажи мне обо всем, что она говорила и что тебе известно.
Они сели на диван, и он рассказал ей все, что Сара говорила о своих злоключениях. Затем они стали говорить о себе, Изабелла рассказала о своей жизни в качестве жены политика, он рассказал о том, как приехал в Лондон и начал свое дело краснодеревщика. Им подали чай, она разлила напиток из серебряного чайника. Оба продолжали беседовать. Выяснилось, что Натаниел в политике не жалел себя и его здоровье ухудшалось. Когда не было заседаний в парламенте, он до глубокой ночи изучал документы или дорабатывал свои записки.
– Такое впечатление, будто им движет какое-то безрассудство, – говорила она. – Хорошо, что парламент заседал лишь несколько месяцев в году, а то он точно загубил бы себя работой. Всякий раз, когда он свободен, мы возвращаемся в Йоркшир, но должна признаться, что не в силах считать имение Тренчей своим домом. – Изабелла оглядела комнату и сделала жест рукой. – Мы арендовали этот дом и живем здесь с первого дня приезда в Лондон. Разумеется, часть мебели принадлежит Натаниелу, несколько предметов завещал мне отец, а все остальное собственность хозяев этого дома. Сейчас договор об аренде истекает, и Натаниел решил приобрести жилище на Арлингтон-стрит. Для меня оно станет домом, который я смогу обставить по собственному вкусу, вот почему я с удовольствием пригласила тебя сюда как старого друга и человека, который сделает красивую мебель для многочисленных комнат нового жилища.
Это был заказ, масштабы которого поразили его.
– Изабелла, это честь для меня.
Она улыбнулась, видя, как он радуется.
– В качестве первого шага я просила тебя принести рисунки мебели для столовой. Мы по очереди обсудим каждую комнату и ее обстановку. Я устала от густых цветов, которые уже так долго остаются модными. Мне хочется, чтобы стены, обивка и занавески были светлыми и радовали глаз. Чтобы казалось, что дом залит солнечным светом даже в самые серые и туманные зимние дни.
Он ко всему подходил с практической стороны дела и облек в слова вопрос, который давно не давал ему покоя.
– У тебя нет детей, которым в таком доме обязательно понадобятся свои комнаты?
Она посмотрела на чашку с блюдцем, которые держала в руке.
– Нет. Для меня это большое горе и страшный удар для Натаниела, у которого от первой жены тоже не было детей.
