Текст книги "Неизвестный Сталин"
Автор книги: Рой Медведев
Соавторы: Жорес Медведев
Жанр:
Политика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]
Классическая генетика была в значительной степени подавлена уже к 1939 году. Директор Всесоюзного института растениеводства и института генетики академик Николай Иванович Вавилов, арестованный в августе 1940 года, был одной из последних жертв. С его арестом задержались не из-за отсутствия доносов, их было множество, начиная с 1935 года, а из-за его международной известности. Арест ученого такой величины требовал высочайшей санкции. Политбюро, судя по рассекреченным протоколам, обсуждало доносы на Вавилова дважды, в 1938 и 1939 годах, но не принимало никаких решений. В 1940 году главные волны террора 1930-х годов уже утихли, и можно было надеяться, что опасность для Вавилова миновала. Но в то же время уже бушевавшая в Европе война делала международную известность того или иного ученого второстепенным фактором. Николая Вавилова арестовали 6 августа 1940 года после сложной подготовки, включавшей командировку в Западную Украину, отошедшую к СССР по пакту Молотова – Риббентропа. Арест происходил в полевых условиях, практически без свидетелей. Все это говорило о том, что для ареста Вавилова был разработан сложный секретный сценарий. Только простых людей в 1930-е годы арестовывали во время ночных визитов в их квартиры. Знаменитых людей, а также генералов и маршалов арестовывали по индивидуально разработанным сценариям, чтобы создать элемент неожиданности, предотвратить огласку и возможность сопротивления.
В следственном деле Вавилова находятся документы, по которым характер сценария для ареста хорошо виден. 18 июля 1940 года нарком земледелия СССР подписал приказ о командировке Вавилова в Западную Украину для сбора культурных растений. Сразу после отъезда Вавилова из Ленинграда 22 июля 1940 года Берия отправил письмо Молотову как Председателю Совнаркома с просьбой дать санкцию на арест Вавилова. Подписей Сталина или Лысенко в деле об аресте Вавилова нет, но это лишь подчеркивает продуманность сценария, обеспечившего им алиби. Арест Вавилова не был замечен за границей. О судьбе Вавилова запросы из Англии и США стали поступать лишь в 1944 году. В 1945 году число запросов о судьбе Вавилова резко увеличилось. Особенно много писем и в Академию наук, и в дипломатические адреса поступало от Королевского общества Великобритании, членом которого Вавилов был избран в 1942 году, когда он уже умирал в Саратовской тюрьме.
В июне 1945 года Академия наук СССР торжественно отмечала свое 220-летие, и на празднование юбилея было приглашено больше ста иностранных ученых. Во время юбилейной сессии зарубежные друзья Вавилова узнали основные факты о его судьбе. На юбилейных заседаниях присутствовал младший брат Николая Вавилова, академик Сергей Вавилов, тоже широко известный ученый, но в области света, флюоресценции и оптики. Лысенко на заседания юбилейной сессии АН СССР не ходил. Президент АН СССР ботаник В. Л. Комаров был очень стар, и на 17 июля 1945 года были назначены выборы нового президента академии. Как известно, на этот пост был избран Сергей Вавилов, младший брат погибшего генетика. Это избрание С. И. Вавилова президентом АН СССР было воспринято с большим энтузиазмом. Оно рассматривалось как указание на то, что с гонениями на генетику и с репрессиями вообще будет покончено. Для Лысенко избрание С. И. Вавилова на главный научный пост в стране было большим ударом. В Академии наук позиции Лысенко и без этого были очень слабы. Его противники и в Академии, и в университетах теперь развернули новую дискуссию, которая, расширяясь, захватила и некоторые сельскохозяйственные институты. Выступление Юрия Жданова в апреле 1948 года было частью этого процесса, угрожавшего существованию всей «мичуринской биологии».
Между тем избрание С. И. Вавилова президентом АН СССР совсем не было указанием на легализацию генетики и конец репрессий. Все понимали, что окончательный выбор из возможных кандидатов на пост президента АН СССР принадлежал Сталину. Это подтверждают и недавно опубликованные архивные документы [232]232
Выборы или выбор? К истории избрания президента Академии наук СССР. Июль 1945 // Исторический архив. 1996. № 2. С. 142–151.
[Закрыть]. Выбрав именно С. И. Вавилова из списка 22 возможных кандидатов на этот пост (с характеристикой на каждого, составленной Наркоматом государственной безопасности – НКГБ), отправленного в Кремль 7 июля 1945 года, Сталин прежде всего хотел показать, что лично он к аресту Н. И. Вавилова не имеет никакого отношения. Он отводил от себя вину за гибель великого ученого, огромный международный престиж которого стал ясен ему только сейчас. Характеристика Сергея Вавилова, составленная в НКГБ, не давала Сталину других поводов для отвода, кроме арестованного и погибшего в тюрьме брата, НКГБ констатировал, что Сергей Вавилов «политически настроен лояльно». Отмечался также его огромный научный авторитет и организаторские способности. «В обращении прост, в быту скромен», – добавляли авторы характеристики, подписанной начальником 2-го Управления НКГБ генерал-лейтенантом Н. Ф. Федотовым. Копии этих характеристик были посланы также Молотову и Маленкову. Другим крупным ученым, возможным кандидатам на пост президента АН СССР, не столь повезло в оценке их личных качеств Наркоматом госбезопасности. Вице-президент АН Иван Бардин «в быту с учеными не общается вследствие чрезмерной жадности его жены». Академик Александр Заварицкий «по характеру сварлив, ведет замкнутый образ жизни». Академик-математик Иван Виноградов «нелюдим, не эрудирован в других областях наук… холостяк, употребляет в значительных дозах алкоголь». Даже Игорь Курчатов, любимец Сталина, был не без греха: «По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат». Но в секретных атомных проектах эти недостатки становились, конечно, добродетелью.
Лето 1948 года я, тогда еще студент ТСХА, проводил в Крыму, выполняя в Никитском ботаническом саду возле Ялты дипломную научную работу. За сессией ВАСХНИЛ я следил по публикациям в «Правде». Я был рад увидеть, что мой научный руководитель академик ВАСХНИЛ Петр Михайлович Жуковский, заведовавший тогда кафедрой ботаники в ТСХА, выступил 3 августа с очень яркой и ироничной речью, критиковавшей основные теории Лысенко. Но на заключительном заседании сессии, после сообщения Лысенко о том, что его доклад одобрен ЦК ВКП(б), Жуковский выступил с покаяниями и самокритикой. Организаторам сессии нужны были не только побежденные, но и раскаявшиеся, признавшие свои ошибки. В середине августа П. М. Жуковский приехал в Никитский ботанический сад, где он руководил некоторыми проектами, чтобы отдохнуть от всего пережитого. «Я заключил с Лысенко „Брестский мир“», – сказал он мне сразу, как только мы остались наедине.
Когда я вернулся в Москву к 1 октября, разгром генетики по всей стране был уже закончен. Все критики Лысенко были уволены со своих постов. Лысенко и его главный штаб, наделенный чрезвычайными полномочиями, работали без отпуска. В октябре началась уже цепная реакция. По примеру сессии ВАСХНИЛ, псевдонаучные концепции и течения захватывали ведущие позиции и в других областях знания (в физиологии, микробиологии, химии, кибернетике), отбрасывая их на десятки лет назад. «Брестский мир» с Лысенко продолжался слишком долго, до 1965–1966 годов. Отрицательные практические последствия этого многолетнего господства псевдонауки в СССР распространились на еще больший срок. Полного «преодоления последствий» нет и до настоящего времени, так как снизившийся авторитет науки, запоздание с развитием биотехнологии и гипертрофия чересчур дорогих комплексных разработок в области атомной физики и космоса сделали российскую науку слишком зависимой от государственной казны. Наука не стала в СССР главным двигателем технического и экономического прогресса. Наука все время «возрождалась», а развитие техники и экономики шло в основном путем копирования того, что уже было достигнуто в других странах.
Николай Вавилов был полностью реабилитирован в 1956 году и посмертно восстановлен в списках академиков. После ареста в 1940 году он, как оказалось, был исключен из Академии наук и вычеркнут даже из списка бывших академиков. Его брат Сергей Вавилов умер от инфаркта в 1951 году. Юрий Жданов, ставший в 1950 году отцом внучки Сталина Кати, сохранил свой пост в ЦК ВКП(б) до конца 1953 года и активно участвовал во всех погромных кампаниях, нанося советской науке огромный вред. Лысенко умер в 1976 году. Он до конца жизни оставался действительным членом Академии наук СССР и научным руководителем Экспериментальной станции академии в Горках Ленинских, где продолжались исследования по переделке наследственности растений и животных условиями среды.
Сталин и языкознание (эпизод из истории советской науки)
Репрессии среди ученых, гибель важных научных школ, выдвижение карьеристов, фанатичных догматиков или шарлатанов – этим чаще всего кончалось вмешательство Сталина в научные дискуссии. Но нет правил без исключений. Таким исключением стало учение о языке.
Языкознание, или лингвистика, не считалось у нас одной из ведущих наук; оно преподавалось на немногих факультетах, и число ученых-языковедов никогда не было особенно велико. Тем не менее и в этой науке с конца 1920-х годов кипели страсти и шла борьба, которую трудно назвать джентльменской. Утверждалась губительная для науки иерархия власти и влияния, при которой каждая из наук должна была иметь лишь одного бесспорного лидера. В языкознании на эту роль претендовал Николай Яковлевич Марр со своим «новым учением о языке».
Н. Я. Марр, наполовину шотландец, наполовину грузин, выросший в грузинской среде в г. Кутаиси, еще в юности обнаружил исключительные лингвистические способности. Он владел двумя десятками языков и уже студентом выступил с рядом статей об особенностях грузинского языка. Позднее он изучал происхождение армянского языка и руководил раскопками в Армении, которые дали значительные научные результаты. Еще в самом начале века Марра считали не только одним из ведущих российских филологов, но и крупнейшим из российских археологов – кавказоведов и востоковедов. В 1912 году он был избран академиком Российской Академии наук.
Хотя лучшие работы Марра не были связаны с языкознанием и многие из крупных лингвистов считали его даже дилетантом в этой области, однако после 1910 года именно языкознание стало его главным увлечением и сферой деятельности. Идеи Марра в области языкознания всегда были крайне парадоксальны, но именно это принесло ему известность. Марр утверждал, например, что грузинский и армянский языки являются родственными, что русский язык ближе к грузинскому, чем к украинскому, что язык горных сванов Кавказа породил путем лингвистического взрыва немецкий язык, что языки с разным происхождением могут скрещиваться, давая жизнь новым языкам, и т. п. Читать работы Марра было трудно, они переполнены примерами из малоизвестных или уже исчезнувших языков, непонятными рассуждениями. Многие из тех, кто упорно пытался овладеть «новым учением о языке», вскоре бросали это занятие со словами «интересно, но непонятно».
Основную рекламу Марру в 1920-е годы создавали отнюдь не лингвисты. Народный комиссар просвещения А. Луначарский, изучавший в Цюрихском университете естествознание и философию и считавший себя писателем и драматургом, публично назвал Марра «величайшим филологом нашего Союза» и даже «самым великим из ныне живущих в мире филологов». Не думаю, что Луначарский понимал «яфетическую теорию» Марра (по имени одного из сыновей библейского Ноя – Яфета). Но Марр был одним из немногих крупных ученых, поддержавших большевиков в октябре 1917 года. Он даже стал тогда членом Петроградского Совета и председателем Центрального совета научных работников.
До конца 1920-х годов авторитет Марра не слишком сильно мешал развитию других направлений языкознания в СССР. Только в 1928 году в его статьях появились цитаты из работ Маркса и Энгельса, а также термины «буржуазный» и «пролетарский» применительно к языкознанию. Академик Марр заявил, что приступает к углубленному изучению трудов Маркса, Энгельса и Ленина. Как и следовало ожидать, соединение языкознания с марксизмом позволило Марру делать одно за другим открытия в науке. Он объявил, например, что язык есть не что иное, как надстройка над экономическим базисом, и, следовательно, имеет классовый характер. Социальные революции ведут к скачкам в развитии языка, а новые социальные формы жизни создают и новый язык. Влиятельные тогда партийные идеологи охотно приняли теорию Марра в «железный инвентарь материалистического понимания истории» (М. Н. Покровский), ибо на «диалектических построениях Марра лежит явный отблеск коммунистического идеала» (В. М. Фриче), Сталин также обратил внимание на Марра. На XVI съезде ВКП(б) в 1930 году именно Марр выступил с приветствием от имени советских ученых. «В условиях полной свободы, которую дает науке советская власть, – говорил Марр, – я веду свою научную работу, развивая теоретически учение о языке. Осознав фикцию аполитичности и отбросив ее в момент обострившейся классовой борьбы, я твердо стою в меру своих омоложенных революционным творчеством сил на посту бойца научного фронта за четкую генеральную линию пролетарской научной теории и за генеральную линию коммунистической партии» [233]233
XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1931. С. 98.
[Закрыть]. Академик закончил свою речь не здравицей в честь Сталина, как делали уже многие другие, а здравицей в честь мировой революции. Однако часть своей речи Марр произнес на грузинском языке, что вызвало овацию всего зала. Делегаты съезда не поняли грузинских слов, но они хорошо поняли, кому эти слова адресованы. Сразу же после съезда Марр был принят в члены партии, а через год он стал членом ВЦИК, одного из высших органов советской власти в то время.
Объявление «нового учения о языке» марксизмом в языкознании делало оппонентов Марра уже не критиками марризма, который они называли между собой маразмом, а противниками марксизма-ленинизма, что даже в начале 1930-х годов было небезопасно. Награждение Марра самым почетным в то время орденом Ленина означало официальное признание его теорий единственно правильным учением в области языкознания. Книги и статьи ученых из других научных школ оценивались теперь не только как «идеализм», но как «научная контрабанда», «враждебные построения», «вредительство в науке», «социал-фашизм» и даже как «троцкизм в языкознании».
По свидетельству историка Б. С. Илизарова, в самом начале 1932 года Марр обратился к Сталину с просьбой об аудиенции. Вероятно, он хотел закрепить за собой роль «малого» вождя в языкознании. Сталин вежливо отказал Марру в немедленном приеме, сославшись на занятость. Крайне самолюбивый академик очень обиделся и даже написал Сталину весьма странное письмо на бланке Института народов Востока:
«Многоуважаемый Иосиф Виссарионович. Премного благодарен за ответ. Я буду ждать. Могу себе представить, как Вам дорога каждая минута, когда я потерял представление о времени, только в первобытном обществе, не различавшем еще утра и вечера, иначе как по производству, связанному с тем или иным отрезком времени без представления еще об его длительности. У Вас, однако, время расходуется на дело, на строительство, а у меня на отвлекающие от и теоретического и практического технически и общественного научного дела, беспрестанные разговоры в комитетах, подкомитетах, совещаниях и т. д. С неизменным уважением и товарищеским приветствием Марр» [234]234
Новая и новейшая история. 2003. № 3. С. 107.
[Закрыть]. Так и не дождавшись встречи со Сталиным, академик Н. Я. Марр умер в 1934 году в возрасте 70 лет.
Репрессии 1937–1938 годов привели к аресту и гибели многих противников Марра. Большой потерей для науки была гибель одного из наиболее смелых оппонентов Марра, профессора Е. Д. Поливанова. В современных энциклопедиях его называют одним из наиболее выдающихся знатоков восточных языков. Но в 1937 году о нем писали как о «черносотенном лингвисте-идеалисте» и «кулацком волке в шкуре советского профессора». Был арестован и умер в лагерях еще один замечательный лингвист, Н. А. Невский, расшифровавший тунгутские иероглифы. Его большой труд «Тунгутская филология» был, к счастью, сохранен в архивах Академии наук СССР и издан в 1960 году. В 1962 году эта работа была удостоена Ленинской премии. Но погибли и некоторые из влиятельных сторонников Марра, обвиненные, например, в связях с Бухариным. Были дискредитированы и многие из высоких покровителей Марра.
Обстановка в языкознании изменилась в 1939 году, когда в Москву вернулся из ссылки известный советский лингвист, автор многих учебников для высшей школы и один из авторов «Толкового словаря русского языка», профессор Виктор Владимирович Виноградов. Он был арестован и сослан в г. Вятку (Киров) еще в начале 1930-х годов. После окончания срока ссылки он получил право жить за пределами стокилометровой зоны от Москвы и поселился в г. Можайске. В начале февраля 1939 года Виноградов отправил письмо Сталину с просьбой оказать ему доверие и разрешить работу и прописку в Москве в квартире жены. «Меня считают крупным лингвистом, – писал Виноградов, – но я не имею профессиональных прав любого советского ученого». Подобных писем на имя Сталина приходило очень много, и они редко попадали к адресату. Но письмо Виноградова было передано помощнику Сталина А. Н. Поскребышеву и вместе с краткой справкой из НКВД легло на стол Генсека. Красным карандашом Сталин написал: «Удовлетворить просьбу проф. Виноградова. И. Сталин». Ниже поставили свои подписи Молотов, Каганович, Хрущев, Ворошилов и Жданов [235]235
Вестник Архива Президента Российской Федерации, 1998, № 1. С. 154–155.
[Закрыть]. В подобных случаях Поскребышев информировал всех заинтересованных лиц, кто и как принял решение по данному вопросу. Виноградов мог не бояться новых репрессий.
В 1946 году он был избран академиком Академии наук СССР. Было известно, что Виноградов не разделяет откровений «нового учения о языке». Он считал себя учеником знаменитого русского языковеда и историка Алексея Шахматова, умершего в 1920 году.
В течение 1939–1948 годов лингвисты могли работать относительно спокойно, хотя от них требовалось все же формальное признание постулатов «великого» Марра. Главным истолкователем «нового учения о языке» и яфетической школы стал Иван Иванович Мещанинов, который не имел ни авторитета, ни связей, ни амбиций своего учителя. Новый лидер советского языкознания только в 1932 году стал академиком, и ему приходилось соблюдать осторожность и умеренность. Положение изменилось в 1948 году. Печально известная сессия ВАСХНИЛ положила начало погромной кампании не только в биологии, но и в других науках. Кроме борьбы с «буржуазным идеализмом» в это же время проводилась самая решительная борьба против космополитизма, а также против «преклонения перед иностранными авторитетами». В Ленинграде, где я тогда учился в университете, добавилось так называемое «ленинградское дело», затронувшее и партийные, и научные кадры. Многих крупных ученых не только изгоняли с работы, исключали из партии и лишали научных званий, но и арестовывали. Преподавателями и заместителями деканов на некоторых факультетах становились студенты старших курсов, пришедшие из армии. В этой обстановке многие из марристов стали подталкивать Мещанинова на борьбу против противников Марра и за полную монополию «нового учения».
Начало борьбы против «антимарристов» положило заседание ученого совета Института языка и мышления им. Н. Я. Марра и Ленинградского отделения русского языка АН СССР. Основной доклад сделал здесь Мещанинов. Он обрушился на реакционных языковедов, которые продолжают «отжившие свой век традиции дореволюционной либерально-буржуазной лингвистики». Острие многих выступлений было направлено против Виноградова и его школы. В список «идеалистов» попали не только такие крупные столичные лингвисты, как А. А. Реформатский, но и многие кавказские языковеды, в том числе Арнольд Чикобава.
Весной 1949 года решения Института языка и мышления были поддержаны руководством Академии наук. Ее президиум на специальном заседании обсудил положение «на лингвистическом фронте» и принял постановление: считать «новое учение» академика Марра единственной материалистической марксистской теорией о языке. Все другие концепции предлагалось решительно устранить.
Наступление марристов почти не встретило сопротивления в самом Ленинграде, где находился центр «нового учения» и где в руках Мещанинова были все руководящие посты на кафедрах и в институтах. Мещанинов возглавлял и Отделение языка и литературы Академии наук СССР. Сопротивление возникло, однако, в Москве, где сложилась очень сильная группа лингвистов и филологов. Но самое сильное сопротивление наступлению марристов возникло на Кавказе, где работали богатые талантами коллективы лингвистов, не разделяющих примитивных теорий Марра.
В Армении ведущим языковедом был Рачия Ачарян, которого считали основоположником армянского языкознания. В молодые годы Ачарян был знаком с Марром и даже пользовался его покровительством. Однако, начав самостоятельные исследования, Ачарян стал критиковать догмы яфетической теории, и еще в 1915 году Марр грубо отверг работы Ачаряна, которым якобы «нет места в серьезном научном деле». Между тем Ачарян получил образование в двух европейских университетах и был академиком не только Армянской, но и Чехословацкой академии. Многотомные работы Ачаряна: «Армянский этимологический словарь», «Армянский словарь диалектов», «Армянский словарь собственных имен», «История армянской литературы» – были уникальными изданиями. Не имела, видимо, аналогов и его «Полная грамматика армянского языка в сравнении с 562 языками». Этот четырехтомный труд пришлось издавать литографским способом, так как автор использовал в нем слова и выражения и из таких языков, для которых не имелось шрифтов ни в одной из типографий Кавказа. В конце 1940-х годов Ачарян был более известным ученым в мире лингвистов, чем Марр или Мещанинов. Но Ачарян был уже болен и стар. Ведущую роль на кафедрах Армении играли его ученики и соратники, среди которых выделялся академик Армянской Академии наук Грикор Капанцян.
Наступление марристов в Армении оказалось относительно успешным. Они не пользовались авторитетом в республике, но их претензии были поддержаны идеологическими службами ЦК ВКП(б). Это обстоятельство оказалось решающим и для первого секретаря ЦК КП(б) Армении Георгия Арутинова. Ачарян и Капанцян были сняты со своих постов, началось изгнание их сторонников из Ереванского университета и Института языка Армении.
Иначе сложились дела в Грузии, где ведущим языковедом считался академик Грузинской АН Арнольд Чикобава, автор ряда словарей грузинского языка и крупный специалист по структуре и истории кавказских языков. Он также не являлся последователем Марра. Этот энергичный и талантливый 52-летний ученый успешно преподавал в Тбилисском университете и имел много друзей не только в научной среде, но и среди партийного актива республики. Добрые отношения связывали Арнольда Степановича с первым секретарем ЦК КП(б) Грузии Кандидом Несторовичем Чарквиани. Чарквиани взял под защиту Чикобаву в самой Грузии и убедил его написать доклад-жалобу Сталину. Конечно, к Сталину шли со всех концов тысячи жалоб и докладных записок, и почти все они оседали без ответа в аппарате ЦК. Но Чарквиани был опытным в таких делах человеком, к докладу Чикобавы он приложил обширную собственную записку, которую он составил совместно с самим Чикобавой. Эта записка содержала и ряд политических обвинений, которые не могли не привлечь внимания Сталина. Она была датирована 27 декабря 1949 года, и уже через несколько дней как доклад Чикобавы, так и записка Чарквиани легли на стол Сталина.
Сталин внимательно прочел полученные им материалы. Они сохранились в его архиве и были тщательно изучены российским историком Б. С. Илизаровым. И на докладе Чикобавы, и на записке Чарквиани имеется много пометок Сталина. Сталина явно заинтересовала поставленная проблема. Он был удивлен, что крупные повороты в целой науке происходят без его ведома. Его раздражало, что Академия наук без его согласия и одобрения объявила «новое учение» Марра «единственной материалистической марксистской теорией языка».
Уже давно Сталин, которого называли величайшим теоретиком и корифеем марксизма, не выступал публично как теоретик. Новых и острых проблем возникало немало: в экономике, в мировом коммунистическом движении, в общественной жизни социалистических стран, в мировой политике. По этим проблемам выступали члены Политбюро: Жданов, Маленков, Вознесенский. Их речи и доклады стали цитировать везде вместе с цитатами из работ Сталина 10—15-летней давности. Все знали, конечно, что Сталин лично одобрил доклад Трофима Лысенко на сессии ВАСХНИЛ, но это была биология, и Сталин воздержался от открытых высказываний в столь специальной области. Языкознание было ближе к кругу интересов Сталина. В прошлом он писал о языке как об одном из важнейших признаков нации. Новое публичное выступление в этой области могло укрепить репутацию Сталина как классика марксизма-ленинизма. К тому же и сама проблема происхождения и развития языков была для Сталина очень интересна.
По свидетельству Илизарова, Сталин в первую очередь очень внимательно просмотрел том 65 в первом издании Большой советской энциклопедии, где имелись такие статьи как «Язык», «Языкознание», «Яфетическая теория», «Яфетические языки». Этот том вышел в свет в 1931 году, и все главные материалы по языкознанию или языковедению были написаны здесь сторонниками Марра. На полях принадлежавшей самому Сталину энциклопедии сохранилось много пометок, сделанных одними и теми же чернилами. Это означает, что Сталин читал их все в одно время. Прочитав статьи в БСЭ, Сталин попросил своих секретарей подобрать ему несколько книг по языкознанию. Некоторые из этих книг он прочел, другие только просмотрел. По пометкам и значкам, которые Сталин имел обыкновение делать в книгах, видно, что больше всего ему понравился популярный курс «Введение в языкознание» Д. Н. Кудрявского, изданный в 1912 году в г. Юрьеве (Тарту). Сталин читал быстро, и чуть ли не ежедневно на столе в его кабинете в Кунцеве появлялась новая стопка книг по языкознанию. «И чего только не приходится читать товарищу Сталину», – говорил своим друзьям Иван Исаков, адмирал флота и начальник Главного штаба МВФ, которого Сталин вызывал к себе для доклада в конце марта 1950 года и который с удивлением увидел на столе Верховного Главнокомандующего множество книг о происхождении языка. Между тем Сталин редко встречался с новыми для него людьми без предварительной подготовки, удивляя их потом короткими, но неожиданно точными замечаниями или вопросами.
В начале апреля 1950 года Чикобаву предупредили о поездке в Москву для встречи с секретарями ЦК. Встреча была назначена на 10 апреля. Вечером этого дня Чикобаву, Чарквиани и еще трех руководителей Грузии привезли в загородную резиденцию Генсека в Кунцево, где их встретили не секретари ЦК, а сам Сталин. Беседа началась в 9 часов вечера. Сталин высказал вначале несколько замечаний и пожеланий по поводу «Толкового словаря грузинского языка», первый том которого только что вышел в свет под редакцией Чикобавы [236]236
Новая и новейшая история. 2003, № 4. С. 115–124.
[Закрыть]. Книга лежала на столе у Сталина, и было видно, что он внимательно знакомился с этим словарем. После этого перешли к «новому учению о языке». Чикобава рассчитывал уложиться в 20–30 минут, но Сталин прервал его и сказал, что не нужно торопиться. Он слушал внимательно, делая пометки в своей большой тетради и задавая вопросы. Сталин спросил, например, кто из ученых в Москве и Ленинграде является противником учения Марра. Чикобава рассказал об академике В. Виноградове, который испытывал сильное давление. Время от времени в кабинет приносили чай и еду. Услышав, что в Армении сняты со своих постов академики Ачарян и Капанцян, Сталин прервал Чикобаву и попросил связать его с Ереваном. Министры и секретари обкомов и ЦК знали, что Сталин работает по ночам, и также не уходили спать до утра. Состоялся следующий диалог:
Сталин.Товарищ Арутинов, работают у вас в республике такие люди – Ачарян и Капанцян?
Арутинов.Да, товарищ Сталин, у нас такие люди есть, но они сейчас не работают, их сняли с постов.
Сталин.А кто они такие?
Арутинов.Они ученые, академики…
Сталин.А я думал бухгалтера, в одном месте снимут, в другом устроятся. Поторопились, товарищ Арутинов, поторопились.
И Сталин повесил трубку, не прощаясь. Смертельно напуганный Арутинов вызвал своих помощников и заведующего отделом науки. Больного Ачаряна решили не беспокоить, а за Капанцяном послали машину. Ученого разбудили, успокоили (он мог подумать, что это арест) и повезли в ЦК КП Армении. Арутинов объявил опальному профессору, что он назначается директором Института языка Армянской ССР. «Неужели вы не могли подождать с этой новостью до утра», – ответил невыспавшийся Капанцян.
Между тем беседа Сталина с Чикобавой подходила к концу. Она продолжалась 7 часов. Неожиданно Сталин предложил собеседнику написать статью в «Правде» по проблемам языкознания. «А газета напечатает?» – спросил еще не вполне понимавший ситуацию ученый. «Вы напишите, посмотрим. Если подойдет, то напечатает», – ответил Сталин.
Статья была готова через неделю, и текст ее снова попал на стол Сталина [237]237
Там же. С. 129–133.
[Закрыть]. Чикобава еще дважды беседовал со Сталиным и несколько раз переделывал свою статью по замечаниям и советам Сталина. 6 мая 1950 года Сталин собственноручно написал письмо «т. т. Берия, Булганину, Кагановичу, Маленкову, Молотову, Хрущеву». В письме говорилось: «Рассылая статью тов. Чикобава „О некоторых вопросах советского языкознания“, считаю необходимым сказать несколько слов о нынешнем положении дел в советском языкознании. Советское языкознание переживает тяжелое положение. Все ответственные посты в области языкознания заняты сторонниками и поклонниками Марра. Эти последние отстаивают чуть ли не каждую строчку, каждую букву произведений Марра. Ученых, в чем-либо несогласных с Марром, снимают с постов и лишают возможности высказать свое мнение по вопросам языкознания. Из языковедения изгнана критика, самокритика. Между тем нужно сказать, что в произведениях Марра имеются не только правильные, но и неправильные положения, грубые ошибки, без преодоления которых невозможно двигать дальше советское языкознание. Понятно, что отсутствие критики и самокритики создает застой в развитии советского языкознания. Необходимо ввиду этого, скажем, на страницах „Правды“ открыть свободную дискуссию по вопросам языкознания, которая могла бы расчистить атмосферу и дать правильное направление советской лингвистической мысли. Статья тов. Чикобавы является полемической. Я думаю, что она могла бы быть использована как одна из дискуссионных статей. Можно было бы дать „Правде“ по одному вкладному листу в неделю с тем, чтобы лист был использован для помещения дискуссионных статей по языкознанию. И. Сталин. 6 мая 1950 г.» [238]238
Там же. С. 140.
[Закрыть].
