Текст книги "Бог бросил кости (СИ)"
Автор книги: Роман Литий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Глава 5. Ясность сознания
Персиваль сидел в своей комнате на кровати, скрестив ноги и выпрямив спину. Яркий солнечный свет заливал пространство через широкое окно, и лёгкие пылинки, переливаясь и кувыркаясь, дрейфовали в плавном воздушном потоке. Выдох – и они суетливо закружились, убегая вместе с потоком воздуха.
Персиваль закрыл глаза и сосредоточился на собственном сознании. Каждая мысль, каждый логический и ассоциативный переход стали ясны для него, как солнце над Кубусом. Персиваль словно бы со стороны видел себя, свой разум, всё воображение, и ни один образ не ускользал от него в этот момент.
Шаг первый: очистить сознание.
Пылинки снова понеслись вперёд в своём молчаливом танце, и мысли Персиваля растворялись в тумане забвения, оставляя в одиночестве ту единственную, контрольную, нужную. Полная тишина только помогала достичь нужного состояния – абсолютного спокойствия, фокуса. Мелькнули и угасли переменчивые образы – космическое сражение, атексетская машина, Вивьен за фортепиано… И вот в абсолютной пустоте, в пространстве, залитом ярким солнечным светом, сияло, повторяясь, всего одно слово: «расщепление».
Шаг второй: отделить сознание от эмоций.
Это иллюзия, что в пустом сознании можно пропустить второй шаг, раз эмоций нет – так говорил Персивалю Франц, когда учил его расщеплению. Истинная важность второго шага в том, что рождение будущих эмоций теперь полностью под контролем разума – в то время как в обычной жизни они рождаются одна из другой, и испытанием становится даже создание русла их течения. Пылинки вспорхнули – и Персиваль приготовился создать первую эмоцию, запустить её прямо в ярмо контроля. Сердцебиение участилось в предвкушении кульминации.
Шаг третий: разбудить эмоции.
«Faren Miginer», – прошептал Персиваль, и дыхание его сдавило, а сердце забилось так, что пульс пробирал всю грудную клетку. Сильнейшее воспоминание из детства ударило призрачными образами, бушевало и играло всеми переживаниями, воскресшими из далёкого прошлого – но разум оставался чист. Персиваль убедился, что полностью контролирует ход своих мыслей – и перешёл к следующей части тренировки.
«Fios».
Образы понеслись из прошлого в будущее, поднимая воспоминания, как пыль, потревоженную рукой. Обучение в Академии Рыцарей, первый урок самоконтроля, непривычное тогда расщепление, лётный симулятор, космос, Истребитель, Атексеты, Левен… Стоп. Другое воспоминание: огромное здание с стеклянным потолком, под которым помещалась целая улица, пустынная и прекрасная. По бокам изящные пятиэтажные здания, каждое – отдельная мастерская, где по трое трудятся мастера своего дела: квантовики, психологи, астрофизики… Стоп.
Персиваль нырял в воспоминания, пробуждающие самые сильные эмоции, сердце его колотилось, а дыхание стало частым и шумным. Ни в одном не задерживался он больше трёх секунд, обрывая их против собственного подсознательного желания, желания вспоминать, смаковать, прочувствовать снова. Практика самоконтроля – важная часть жизни, без неё сложно будет в бою отрешиться от собственного естества, действовать так, как того требует ситуация. Подсознание – нехитрая штука, ему не понять таких сложных вещей, как управление Истребителем. Оно словно бы живёт всё той же первобытной жизнью, когда все проблемы людей ещё можно было описать первичными желаниями…
[присутствие]
Десятое воспоминание, третий круг – самое сложное в расщеплении: закончить, унять эмоции, сровнять хаос, вернуть себе спокойствие. Персиваль вспомнил образ: ручка, такая же, как на тренажёре, только теперь она не сопротивляется, а вращается с умопомрачительной скоростью – нужно ухватиться, остановить. Потянешь всей силой на себя – ручка даст пол-оборота, и сил у неё от тебя лишь прибавится, нужно ловить момент, толкать в противофазе, лишь так можно остановить несущуюся безумную машину. Глаза Персиваля были закрыты, но он видел ручку, чувствовал, как толкает её, как сопротивляется бегущий механизм, и воспоминания, чувства, эмоции, возбуждение отходили на второй план: растворялись в тумане забвения.
Персиваль сидел в пустой комнате, и маленькие пылинки медленно двигались в столбе яркого света.
– Франц, ты что-то хотел? – спросил он, не открывая глаз.
– Просто так я бы не пришёл, дорогой друг, – сказал Франц негромко. – Интересные события случились под утро, и я хотел бы, чтобы вы лично пообщались с их причиной.
«Пообщаться с причиной – в переносном или в прямом смысле. В переносном: требуются мои специфические навыки взаимодействия – нейроконтакт – Атексетская машина, Истребитель, новая разработка. Атексетская машина – Зормильтон сообщил бы раньше Франца – противоречие: Зормильтон не писал. Истребитель – требуется только для войны – соберётся отряд – противоречие: Франц сказал «лично». Новая разработка – ИНИ не объявлял о скорой готовности прототипа – разработка секретная: класс вероятности D.
В прямом смысле: необходимо поговорить с человеком. Событие случилось под утро, человек – их причина: вместо сна он занимался делом, следствие дела – события. Класс вероятности B».
– И отчего же не спалось этой вашей причине? – Персиваль открыл глаза и посмотрел на Франца: тот скромно улыбался.
– О, а это я как раз хотел бы обсудить, – ответил Франц. – Что вы знаете о Дне, Персиваль?
***
– Так выходит, этот человек смог выбраться? – спросил Персиваль, поднимая бровь.
– Да, как и предсказывал Агмаил, – ответил Франц.
Вакуумный поезд летел между зданиями в прозрачной трубе, неся в сторону Института Познания Атексетов двух людей. Один сидел в пассажирском кресле, подбрасывая в пальцах ручку, и задумчиво глядел на проносящийся мимо город, в то время как второй стоял в проходе с заведёнными за спину руками.
– Агмаил знал, что на Дне остались люди?
– Возможно. Важно не это: он знал точно время и место, где появится посланник. Ваша с ним встреча – его личная просьба.
– Что от меня нужно? – Персиваль оторвался от окна и посмотрел на Франца.
– Для начала понять, как этот парень смог управлять атексетской машиной, – загадочно улыбнулся тот.
Персиваль схватил ручку пальцами и удивлённо посмотрел на Франца.
– Он делал это осознанно? – спросил тот недоверчиво.
– А вот это двоякий вопрос, – Франц пожал плечами. – Как вы могли догадаться, парень с основами рационального мышления не знаком. Он входит в контакт как-то иначе, не так, как мы, но каким-то непостижимым образом он контролирует движения машины – в первый раз он без особых усилий заставил её себя защитить, – Франц посмотрел куда-то вправо-вверх и добавил: – Прямо сейчас наш дорогой Зормильтон пытается понять, как же это ему удалось. Забавное зрелище, но немного смущающее.
Поезд остановился и открыл двери. Франц и Персиваль направились к лифту, который вскоре полетел вниз, к подповерхностному слою Кубуса. Яркий солнечный свет остался где-то наверху, как и сверкающая белизна зданий. Лифт пересёк обслуживающий слой – сложную сеть из труб, проводов и монорельсов, по которым то и дело бегали каретки обслуживания, за ним – машинный отсек, где огромные механизмы очищали воду, растили пищу, утилизировали мусор и конвертировали электроэнергию, и, наконец, лифт выскочил в ярко освещённое пространство Института Познания Атексетов. В центре внушительного цилиндрического помещения стоял каркас устрашающего атексетского чудовища, раскрывшего свою пасть в механическом оскале.
«Прима Атексеты, – подумал Персиваль. – Нам же лучше, что они утратили способность создавать такие вещи. Однако даже как-то обидно…»
– Иногда я представляю себе Прима в действии, – вторил мыслям Персиваля Франц. – Всё-таки ещё теплится где-то на задней полке моего сознания эта мечта – встретить одного из них, одного из первых. Только вообразите – бесчисленное множество машин, подобных этой, лишённых страха, работающих сообща…
– Восхищаешься ими? – Персиваль приподнял уголки рта. – А ведь мы во многом на них похожи. Примерно ту же картину видят сейчас их наследники, когда Истребители отправляются в бой.
Франц в ответ лишь закрыл глаза и повёл бровями.
– Вас ждёт Зормильтон, – сказал он, когда лифт остановился. – Я встречу вас в лаборатории.
***
Впервые атексетская машина Зормильтона ростом в два раза выше человека была освобождена от цепей. К ней вело всего три кабеля – питание, команда и телеметрия; Зормильтон поначалу подозревал, что свободная от цепей машина устроит погром в лаборатории, но…
– Попробуйте ухватить крюк! – прокричал он, мечась между пятью мониторами и тремя панелями управления.
Лориан, сидящий в кресле с ладонью на контактной пластине, кивнул, и в следующий момент огромная правая рука, испустив ещё один порыв холодного воздуха, с удивительной ловкостью поймала в три щупальцеобразных пальца качавшийся на тросе крюк.
– Альмер, посмотрите, как меняется температурный индекс, – сказал стоящий рядом с Зормильтоном молодой учёный в круглых очках и длинными кудрявыми волосами – Роберт Мацело. – Не замечаете ничего необычного?
– Мне бы всё обычное сейчас приметить, хе-хе-хе, – ответил Зормильтон, корректируя работу питания. – Что там?
– Индекс у всех контрольных точек синфазен… и да, по графику нельзя отделить движения друг от друга, – Мацело указал пальцем в левый верхний угол одного из экранов. – У всех данных, которые вы мне присылали, индекс коррелировал с целевой локализацией движения… Если сейчас и есть какая-то связь, то очень неочевидная.
– Так-так-та-а-ак, интересно, – проговорил Зормильтон, наклоняясь к графику, словно желая его понюхать. – Лориан, попробуйте снова подвигать левой рукой – только левой рукой, и ничем больше!
Машина отпустила крюк и встала ровно – а затем левая рука пару раз качнулась вперёд-назад.
– Смотрите, – сказал Мацело. – Температура понижается там, где работает привод, так? Персиваль тогда включал приводы только в руке, а здесь как будто вся система напряглась…
Тем временем Франц стоял, опёршись на стену неподалёку от Лориана, наблюдая за ним. Он дал бы ему отдых, позволил бы пожить в гостинице неподалёку, но тот отчаянно не желал оставаться без дела. «Мне кажется, что с каждой минутой… чем больше я отдыхаю… в общем, я не могу своим бездействием заставлять их страдать», – сказал он утром, прежде чем Франц принял решение пригласить его на срочный эксперимент в качестве объекта. Лориан сидел напряжённо, сжав губы, ни слова не проронил с того момента, как коснулся контактной пластины – но Франц не мог не чувствовать его внутреннего восторга от происходящего.
– Это… удивительно, – сказал Персиваль, подходя к Францу. Тот улыбнулся:
– Если бы он знал, что он делает, удивлялся бы не меньше вашего. Похоже, для него управлять этой машиной настолько же просто, как для нас – ходить или прыгать. Мы не задумываемся, насколько сложные действия выполняем каждый раз, когда делаем шаг.
– Думаешь, он не контролирует её?
– Контролирует, друг мой, – Франц наклонил голову, закрыв глаза. – Вот только делает это иначе. Нам с вами не нужно осознавать каждый свой мускул, чтобы писать ручкой, так и он не осознаёт, что конкретно он делает. Альмер! – крикнул он. – Думаю, достаточно.
– Пре-дос-та-точ-но! – продекларировал Зормильтон, взмахнув руками. – Пятнадцать минут эксперимента, данных на несколько поколений! Лориан, поставьте машину под подвес.
Механическое существо, лишь отдалённо напоминающее человека, мягко подошло туда, где оно ещё ночью висело, и Зормильтон надёжно зафиксировал его на четырёх крюках. Щёлкнул тумблер, и машина безжизненно повисла, потеряв силу в ногах.
– Слушайте, Альмер, – Мацело поправил очки. – Откуда этот человек? Не сочтите оскорблением, но все ваши предыдущие опыты – сущий провал в сравнении с этим.
– Если я скажу, ты мне не поверишь, – ответил Зормильтон, приводя рабочее место в отдалённое подобие порядка. – Франц сказал, что нам пока не стоит о нём думать – а если Франц говорит, что думать не надо, этого точно делать не следует.
– Что ж, тогда ладно, – Мацело убрал со лба прядь и улыбнулся. – Что удалось собрать для моей работы?
***
– Знакомьтесь, друзья, – сказал Франц, разводя руками. – Лориан Северис, обитатель Дна – и Персиваль Алери, капитан Первого Отряда Железных Рыцарей.
Персиваль исполнил традиционное приветствие – коснулся груди тремя прямыми пальцами, после чего поднял их вверх. Лориан лишь кивнул, опустив взгляд.
– Рад встрече, господин, – сказал он тихо.
– Мне тоже приятно, Лориан, – сказал Персиваль. – Присаживайся.
Лориан занял своё место в уже знакомом ему кресле, в то время как Персиваль сел напротив него, закинув ногу на ногу. Выглядел он неброско, но внушительно: широкие плечи, уверенный взгляд на каменном лице – Лориан подумал, что если кто-то и может поверить его рассказам о Дне, то только не этот Железный Рыцарь. Но тот внезапно сказал крайне дружелюбным голосом:
– И кого на этот раз послала нам воля Наблы?
Лориан вздрогнул и осторожно спросил:
– Кто-то приходил до меня?
– Очевидно, нет, – сказал Персиваль, подбросив пальцами ручку. – Франц сказал, что готов помочь тебе – если бы был кто-то ещё, он бы уже помог ему. Да и сказал бы тебе, что ты не первый.
Лориан не нашёл, что ответить, и Франц сказал:
– Помнишь, Лориан, я говорил, что не всё очевидное для нас будет очевидным для тебя? Прислушайся к Персивалю, он редко говорит не по делу.
– До твоего прихода был всего один человек на поверхности Кубуса, способный войти в контакт с этой машиной, и им был я, – продолжил Персиваль. – Но управлять ей до сих пор не мог никто, кроме, может быть, Агмаила. Эта машина – источник настолько высоких технологий, что до сих пор изучена лишь малая их часть. Я понимаю, что для тебя сейчас приоритетным является освобождение со Дна собственного народа, но Франц уверил меня, что сейчас это невозможно. И я прошу тебя: помоги нам освоить ещё одну технологию Атексетов, расскажи – как ты ей управляешь?
Лориан затеребил пальцами пуговицу на плаще, который не снимал с самого утра, и пожал плечами.
– Я не могу объяснить, – проговорил Лориан. – Мне говорят «шевели левой рукой» – и я шевелю ей. Это совершенно обычно, для этого нет слов…
Персиваль вздохнул и приподнял уголки рта, посмотрев на Франца. В голове его мелькнула мысль, коротко, но ярко – и Франц ответил ему, не открывая рта, так, что мог услышать только сам Персиваль: «Давайте».
– Послушай, Лориан, – сказал Персиваль. – Сознание любого человека оперирует впечатлениями. Когда ты видишь что-то, чувствуешь, слышишь – твоё тело посылает твоему мозгу впечатления от происходящего, некую абсолютную форму мысли, к которой мозг привык. Мозг способен запоминать – тогда, каждый раз, когда ты вспоминаешь что-то, из памяти поднимаются всё те же впечатления о событии, которое ты вспоминаешь: его образ, те действия, которые ты совершал тогда, ассоциации, которые это событие вызвало, и ощущения, которые ты тогда испытывал. А также мозг способен думать: в самом общем виде это получение из одних впечатлений другие по правилам, которые мозг уже знает. Например, когда ты складываешь в уме два и три, поднимаются впечатления об этих двух числах: ты не можешь их просто сложить, ты невольно вспоминаешь их написание, смысл, а также правило – как же всё-таки надо складывать числа.
– Выходит, для мозга нет разницы между тем, что произошло и тем, что он вспомнил? – спросил Лориан, взглянув на миг в глаза Персивалю, и Франц сдержанно засмеялся.
– Смотрите, Персиваль, кто-нибудь на вашем потоке в Академии додумался до этого сразу? – спросил он с искоркой в глазах. Рыцарь приподнял уголки рта и с шумом выдохнул воздух.
– Ты прав, Лориан, но лишь отчасти, – прокомментировал он. – То, что мы вспоминаем, отличается от того, где мы сейчас, только количеством впечатлений, которое от этого воспринимает наше сознание. Но если мы попытаемся создать воспоминание, правильно манипулируя впечатлениями, у нас с большой долей вероятности это получится.
Лориан запустил пальцы в волосы и посмотрел куда-то в сторону.
– Извините, но это относится к делу? – спросил он.
– Вот мы к делу и подобрались, – Персиваль прокрутил ручку между всеми пальцами и снова ухватил её привычным образом. – Дело в том, что если ты сейчас немного постараешься, вспомнишь то, как управляешь машиной, всплывут все впечатления, которые мозг посчитал важными. Ты не вспомнишь, какие инструменты висели на стене напротив тебя, но с большой вероятностью вспомнишь тот ключевой фактор, который приводил к движению машиной. Самоанализ – дело, в первую очередь, внимательности, а не острого ума. И помни: впечатления – это не только зрительные образы, это и движения руками, и собственные мысли, даже сам факт того, что ты вспомнил что-то – впечатление. Но сначала попробуй закрыть глаза и представить, что ты управляешь машиной.
Лориан сплёл пальцы в замок и зажмурился; просидев так несколько секунд, он выдохнул и сказал:
– Я не могу… Я не чувствую его, не чувствую робота.
– Хм, хорошо, теперь иначе… – Персиваль подбросил ручку. – Попробуй вспомнить все свои ощущения, которые ты испытывал, когда управлял им. Что отличает ту ситуацию от того, что есть сейчас?
Лориан снова закрыл глаза.
– Как будто половина меня пропала, – сказал он после пятисекундного молчания. – Думаю, я бы чувствовал себя так же, если бы потерял руку и ногу… Нет, не из-за боли, их как будто просто нет…
И тут Персиваля пронзило ярким чувством осознания, разум словно окатили холодной водой – он вопросительно поднял взгляд на Франца, смотрящего на него без намёка на улыбку: тот кивнул.
«Ты уверен?»
«Безусловно, дорогой друг».
– Альмер, активируй машину! – прокричал Персиваль, подхватив контактную пластину.
«Не сопротивляться?»
«Дай ему почувствовать тебя».
– Что случилось, Перси? – спросил Зормильтон, едва закончивший укладывать ключи в кучу на заднюю сторону стола.
– Кажется, я понял, как им пользоваться. Если почувствуешь, что я теряю силы – обрубай питание.
Зормильтон поднял тумблеры. Персиваль кивнул – тот нажал кнопку, и чёрная машина, возвышающаяся над Рыцарем, засветилась красным и дунула холодным воздухом. Долго не думая, Персиваль приложил ладонь к контактной пластине.
Тысячи игл вонзились в мозг Персиваля, прорывая, нарушая, разрушая. Но он не стал перенаправлять присутствие – лишь расслабил сознание, позволяя присутствию проникнуть в него точно так же, как каждый раз делал Истребитель. И, не почувствовав отпора, ощущение сверкнуло и пропало, слившись с приютившим его разумом. Всё закончилось?
Казалось, что да, но Персиваль не чувствовал себя прежним в полной мере. Что-то ещё появилось в сознании, что-то новое, так похожее на привычное ему…
И тут атексетская машина с галантным изяществом Рыцаря исполнила правой рукой традиционное для Кубуса приветствие.
***
Посреди высохшей пустоши, на растрескавшейся светло-коричневой земле, бескрайним океаном простиравшейся до горизонта, стоял маленький деревянный домик. В стенах его зияли огромные щели, в окнах не было стёкол. Дверь, казавшаяся значительно больше дверного проёма, лежала на земле.
Внутри домика стоял маленький стол с шахматной доской, за которой играли двое. Один сидел на стуле с ногами, безжизненными красными глазами наблюдая за происходящим на доске; по бокам его лица свисали две длинные чёрные пряди. Второй, аккуратный блондин, опёрся левой рукой на столешницу, а вторая безжизненно висела, оторванная по локоть, и с торчащей кости падали капли крови.
– У тебя больше нет ладьи, Альфер, – сказал черноволосый, сделав ход.
– Зато ты открылся, – ответил блондин, поставив на доску одну из своих срубленных пешек.
Эвелин, девушка, сидящая в углу домика, выпустила губами колечко дыма и стукнула квадратными носками туфель. Зенитное солнце уже целую вечность светило в щели на потолке, окрашивая растрескавшийся земляной пол в причудливый пятнисто-полосатый узор. Безжизненную тишину пронзил ещё один удар фигуры о доску.
– Шах, Дориан.
Глава 6. Вопросы без ответов
Персиваль с рукой на контактной пластине стоял перед массивной атексетской машиной, внезапно ставшей покорной и послушной. Зормильтон и Мацело ошеломлённо смотрели на него, понимая: Рыцарь уж точно сможет рассказать, что он только что сделал. Лориан наблюдал со стороны, не решаясь подойти – а Франц просто стоял, скрестив руки на груди с необычайно серьёзным выражением лица.
– Что это только что было? – проговорил Мацело.
– Всё очень просто, друзья, – сказал Франц, снова улыбнувшись одной из своих уверенных улыбок. – Альмер подобрался к разгадке очень близко этой ночью, и, похоже, даже сам Персиваль не до конца осознал, что он сделал. – Франц бросил взгляд на Персиваля, всем своим лицом выражающего вопрос. – Вы все знаете три типа впечатлений, но до сего дня использовали лишь один. Господа, – Франц указал на машину торжественным жестом. – Перед нами первое известное устройство, способное считывать моторные впечатления.
Лориан с удивлением для себя обнаружил, что он всё понимает. Он знал: перед ним только что творится прорыв, людям Кубуса, похоже, раньше не было известно, как выделять моторные впечатления из нейросигнала – и Лориан стоит у истока этого прорыва. Конечно, не так он себе представлял свой первый день на Кубусе – точнее, он просто не знал, как его себе представить. Да, он воображал бескрайние просторы, залитые светом, добрых людей, величественность и масштабность – но не думал, что будет вокруг него происходить, когда он поднимется на поверхность. Поэтому любое развитие событий было для него неожиданным, необычным.
– Ну и дела, хе-хе-хе, – протянул Зормильтон. – При исследовании нутра этой машинки мы даже намёка на подобное не обнаружили.
– Зато вы теперь лучше знаете, куда направить свои силы, – сказал Франц. – Альмер, Роберт, Персиваль – спасибо за работу. Лориан, я рад, что вы пришли.
На последних словах пришелец со Дна снова посмотрел вниз, избегая пронзительного взгляда синих глаз Франца.
– Но я же ничего не сделал для вас, – проговорил он. – Я даже не смог ответить на ваши вопросы. Я знал ответ, но не смог его сказать, потому что не знал, как…
Франц подошёл к Лориану и положил руку ему на плечо, и в сознание проникла тонкая, незаметная игла, наполняя его мягким ощущением спокойствия.
– Ваша слабость – лишь отсутствие умений. Вы не умеете формулировать мысль, оперировать ей чётко – но у вас есть к этому незаурядные способности. Сила рационалиста – не в его уме, как многие могли бы подумать, а во внимательности и способности смотреть на ситуацию в целом. Вы на удивление быстро сказали мне только что, в чём причина вашей неспособности донести до нас свою мысль, осознали эквивалентность фантазии и воспоминаний.
– Извините, Франц, – Лориан посмотрел куда-то влево. – Я думал, я окажусь полезней для вас.
Франц улыбнулся и посмотрел на Зормильтона, который, размахивая руками, обсуждал с Мацело возможность использования моторных впечатлений для управления техникой.
– Этим людям, – сказал он, – вы принесли несоизмеримо большую пользу, чем принесло бы ваше отсутствие. Но должен признать, что если бы вы выражались и мыслили так же ясно, как Персиваль, ответ бы мы нашли ещё с самого утра.
– Я постараюсь, – Лориан запустил пальцы в волосы, и напряжённая улыбка мелькнула на его лице. – Я хочу мыслить, как вы, говорить, как вы, я… Я вырос в мире, где нет смысла говорить о чём-то важнее приказов Суверена, никто из нас ни разу не задумывался о подобных вещах. Если мы и хотели что-то сказать, то двух-трёх простых слов было бы достаточно. В смысле, нам не нужны были впечатления и всё вот это такое…
Франц мечтательно приподнял брови и посмотрел куда-то вдаль, словно он не видел ни стен лаборатории, ни толщи поверхностного слоя Кубуса. Лориан впервые посмотрел ему в глаза с такого близкого расстояния. Он привык читать эмоции по лицам людей, но в этом взгляде были и ясная, строгая уверенность, и задумчивость, и… страдание?
– Вы хотите научиться этому, Лориан? – спросил Франц, не отводя взгляд от далёкой мнимой точки. – Научиться мыслить, как мы?
– Будет наглостью просить вас об этом…
– Но вы хотите?
Лориан снова взял в пальцы пуговицу плаща. Продолговатая, обтекаемая, она была необычайно гладкой на ощупь – и это успокаивало.
– Было бы просто здорово, – сказал он через пару секунд.
– Железные Рыцари отправляются на задание следующим утром, – сказал Франц. – Но по возвращении я попрошу Персиваля Алери стать вашим учителем. На поверхности Кубуса всего двое сильнее его в расщеплении, и лишь один превосходит его в скорости и меткости мысли.
Лориан не знал, как на это ответить. Любопытство, благодарность и тревога боролись друг с другом, и никто не мог занять место у руля, дать идеи, команду, приказ, что же стоит сказать. Франц секунд пять понаблюдал за его лицом, после чего бросил:
– Не утруждайте себя ответом. Я уже знаю всё, между чем вы пытались выбрать.
Глаза Лориана распахнулись.
– Вы умеете читать мысли?
– Отчасти, – ответил Франц. – Система может улавливать впечатления каждого человека через его нейру. Беда в том, что ни одной программе ещё не удалось отделить впечатления друг от друга в чистом виде – и это делаю я.
– Кто вы? – проговорил Лориан. – Я имею в виду…
– Однажды вы узнаете, дорогой друг. Однажды все узнают, но не сегодня… И да, умение делать выбор – ещё один навык рационалиста. Наловчившись, вы сможете полностью избавить себя от трудностей психологических распутий.
– Спасибо, Франц, я даже не знаю, как благодарить в таких случаях… Но вы сказали, что все узнают однажды. Я окажусь в числе тех, кто умер до сегодняшнего дня, когда ещё никто не знает?
Франц сдержанно засмеялся, но взгляд его не растерял мечтательной уверенности.
– Вам доведётся получить ответ на гораздо большее число тайн, чем кому либо ещё на этой планете. Так считает Агмаил…
***
– Сосредоточьтесь, – сказал Гидеон, и тридцать детей, сидящих перед ним на полу, закрыли глаза. – По моей команде: старт!
И вслед за резким выкриком Гидеона экраны перед каждым из детей осветились всеми оттенками красного. Незадолго до этого дня им – высшим кадетам Академии – было поручено провести эксперимент и выяснить, какие их эмоции вызывают красный цвет на экране. Прошла неделя – и эмингмерон Гидеон Дзерет пришёл проверить успехи своих учеников.
– Рен, ярко, но не чисто. Присутствуют помехи, – комментировал он, мягко шагая между рядами. – Мелис, попробуйте поискать другой вариант. Вы показываете розовый. Хелен, безупречно. Но вы тратите слишком много сил, эмоция должна быть непринуждённой…
Тем временем Гвен стояла в стороне, и экран, недвижно висящий перед ней, отражался в сверкающей радужке её контактных линз. Ясным бегающим взглядом она следила за данными каждого из кадетов, запоминая все нежелательные проявления мыслительной активности. Ей было гораздо легче воспринимать человека как числа и графики на экране, чем так, как Гидеон – разговаривая с ним. Но почему-то только в компании этой противоположности самой себе она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы не прибегать к расщеплению всякий раз, как приходит тревога.
«Только выросший Рыцарем чувствует любую естественную эмоцию тревогой».
Да, это было так, и Гвен замечала, что чем старше, сильнее и умелее становятся кадеты, тем больше им приходится бороться с собственной тревогой – иррациональной, тягостной, мешающей жить. Психологи объясняли это тем, что рациональность – вовсе не естественная черта человеческого мышления, и где-то там, в глубинах подсознания томится в заточении тот самый исток всех эмоций, которыми пользуются умельцы расщепления. И иногда его первобытные страдания пробиваются сквозь заслон, который дети, сидящие перед Гвен, только учатся ставить.
Гвен убрала за ухо прядь серебристых волос и сверкнула глазами в сторону Гидеона, завершающего свой обход аудитории. Заметив её взгляд, он улыбнулся и кивнул – и от этой улыбки Гвен снова посетило то щемящее чувство. И почему-то эта тревога, эмоция, неприятная по определению, отозвалась мягким теплом где-то между ключиц. Тепло становилось явственней, вот оно уже распространилось по всей грудной клетке, и дышать стало тяжелей – Гвен всё с тем же бесстрастным выражением лица посмотрела в экран, и в доли секунды её разум трансформировался: очистить, разделить, пробудить.
– Ну что, все управились? – спросил Гидеон, пружинящим движением встав рядом с Гвен.
– Почти, – ответила та, мысленным сигналом листая графики. – У Эрмина проблемы, ему мешают посторонние мысли.
– Будем работать, – Гидеон снова улыбнулся, а затем посмотрел на кадетов и поднял руку, привлекая внимание. – Итак, упражнение! Сейчас я хлопками обозначу сигнал, и по команде каждый из вас должен заставить экран пульсировать в заданном ритме. Прониклись? Кто не проникся, пусть поднимет руку. Хорошо. Тогда начинаем…
Гидеон начал с простого, незамысловатого ритма – но даже простых хлопков без намёка на мелодию хватило, чтобы Гвен узнала ту песенку, которую часто бормотал себе под нос капитан Персиваль: «Звезда-крошечка, свети; знать хотел бы, кто же ты…» Экраны в зале замигали красным нестройно, вразнобой, и интегральный график на экране перед Гвен совсем не походил на последовательность красных вспышек. Гидеон дал отмашку рукой:
– Хорошо, почти все уловили суть! Но попробуйте держать мысль о нужной эмоции где-то за полсекунды до того, как она наступит – гораздо легче нажать на спусковой крючок, чем зарядить пистолет.
Пока Гидеон объяснял кадетам, как правильно вызывать эмоции вовремя, у Гвен снова появилось время задуматься. Она вспомнила, как сама сидела на этом мягком тёплом полу и выполняла команды тогдашних Железных Рыцарей – Эмри Локер и Марлина Алери. Сейчас же перед кадетами стоял высокий тонкий парень в комнатном плаще, с длинными волосами, стянутыми в хвост, и молчаливая девушка с каре, чей холодный зеркальный взгляд редко отрывался от экрана с данными. Если кто и производил впечатление идеального рационалиста – так это Гвен. Но…
– Ты серьёзно? И сколько же дней ты уже в расщеплении?
– Четыре с половиной года, – и Гидеон бодро вскинул бровями.
Этот человек, который сейчас веселится, машет руками, прыгает по учебному залу, последние пять лет поддерживал расщепление сознания. Более того, он говорил, что нашёл способ оставаться в этом состоянии даже во сне – сложно было даже представить, как. И что снова вызывало у Гвен лёгкое чувство тревоги – о том, что все его эмоции, нестабильность и оптимизм – продукт точного и умелого контроля, знала лишь она. Она и, наверное, этот человек в белом, стоящий сейчас у стены…
