Текст книги "Бог бросил кости (СИ)"
Автор книги: Роман Литий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава 15. Последний день мира
– Он не поверил тебе? – спросила Эвелин, только за Серанэтом закрылась дверь.
– Ещё поверит, – сказал Бог Верности. – Я не сказал ему ничего, кроме правды, и если он начнёт разбираться в деле сам, то поймёт это очень быстро.
– Ты сам-то готов к тому, что придётся разрушать прекрасное и отлаженное? – Эвелин говорила, выдыхая дым. – Мудрость погибшей Земли завещала нам не трогать то, что и так работает.
Серанэт поднял глаза к вершине геоморфоза и грустно вздохнул.
– Человечество на Земле тоже было работающим, отлаженным механизмом, – сказал Серанэт. – Однако цивилизация, привыкшая к стабильности, обречена на смерть. Как бы я ни любил стабильность, она есть цена, которую мы должны уплатить, если хотим выжить – так завещал нам Шарк, Эвелин. Он выбрал нас из миллиардов, чуть больше двух дюжин, подумать только… Мы были в ответе за то, чтобы сделать мир таким, каким он желал его видеть. Агмаил – предатель, Эвелин, и мой долг – исправить этот извращённый мир.
Мягко отворилась дверь, выпустив Персиваля навстречу тёплому ароматному ветру. Рыцаря всё не покидало это тревожащее чувство, что он уже вдыхал этот ветер, вдыхал его гораздо раньше, чем оказался здесь – но он не мог вспомнить, когда. Лишь тревога омрачала это пьянящее умиротворение, несомое ветром вместе с букетом незнакомых ароматов.
Фиолетовые глаза Серанэта встретились со взглядом Персиваля, и на лице Бога Верности снова мелькнула улыбка – ещё быстрее, ещё незаметней.
– Уже готов? Придётся немного прогуляться, – Серанэт повёл ладонью в сторону геоморфоза. – А по пути я расскажу, с чем мы имеем дело.
Пройдя через поляну, Серанэт и Персиваль взбирались по склону геоморфоза. Вблизи он был похож на множество каменных пузырей, слипшихся друг с другом, испещренных бесчисленным множеством пор. На ощупь поверхность была твёрдой, но Персиваль не мог отделаться от мысли, что подобный материал будет весить не больше пенопласта.
– Другие, Персиваль – это совершенно иная форма жизни, непохожая ни на что, с чем Человечеству доводилось столкнуться, – начал Серанэт. – Мы привыкли, что организмы состоят из клеток, в клетках есть ДНК, а в ДНК закодирована информация о том, каким организм должен быть – но здесь всё совершенно иначе. Представь себе сложнейшую молекулу, колоссальную по меркам обычных молекул, которая, вступая в химические реакции с окружающей средой, почти не меняет свой состав, но радикально меняет свойства. Эта молекула способна расщеплять вещества, переносить на своей поверхности атомы, двигаться в пространстве и выполнять простейшие алгоритмы. Такая молекула может быть достаточно сложна, чтобы копировать себя – эти молекулы мы и называем Другими. Конечно, в жизни всё куда сложней, но для первичного понимания представляй себе маленьких созданий, живущих своей жизнью, как живут своей жизнью привычные нам бактерии.
Персиваль приподнял уголки рта и резко выдохнул воздух.
– Вряд ли это всё, что мне нужно знать о них. По этому описанию они не сильно отличаются от тех же бактерий, поэтому рискну предположить, что ключевое отличие кроется в их масштабной организации, – сказал он.
Серанэт развёл руками.
– Ты прав, даже не зная, насколько. Собираясь вместе, Другие создают колонию, а также место обитания для неё. Колония похожа на организм – она питается, в какой-то мере думает и способна размножаться делением. Однако в подобной колонии каждая особь – я называю таких вионами – для организма является и нейроном, и пищеварительной системой, и глазами, и всем, что только может быть нужно. Именно такие колонии – анины – и образуют геоморфозы, конструируя из горной породы место, уберегающее их от дождя и ветра. Однако, пусть анины и демонстрируют признаки наличия сознания, даже самая сложная колония по интеллекту значительно, на порядки уступает человеку. Самое интересное начинается на следующем уровне.
Серанэт похлопал ладонью по особо выдающемуся выросту на пузырчатой поверхности геоморфоза, ведя Персиваля всё выше и выше.
– Анины способны общаться между собой, обмениваясь вионами. С точки зрения виона это выглядит, как своеобразное изгнание его из колонии, а с точки зрения анина подобный акт равносилен сказанному слову. Однако анины всей планеты, подобно модулям суперкомпьютера, объединяются в третью и высшую форму организации – Леина. Мне потребовалась не одна сотня лет, чтобы обнаружить его, и лишь недавно я выяснил, что его интеллектуальные и когнитивные способности феноменальны. Это кажется чудом, но маленькие, сравнительно примитивные вионы, практически не отличающиеся друг от друга, формируют великий интеллект, способный мыслить, осознавать себя и понимать этот мир. Да, он мыслит крайне медленно – тому виной не самая большая скорость перемещения виона между анинами – но миллионы лет опыта позволили Леину стать мудрецом, с которым мне посчастливилось войти в контакт. Более того, Леин воспринимает мир совершенно не так, как мы: для него по вполне естественным причинам отсутствуют любые представления о том, что может существовать разум, отличный от него, поэтому даже сейчас, когда я разговаривал с ним почти тысячу лет, он всё так же не знает, кто я, где я и откуда, хоть я и пытался ему это объяснить. Печально, конечно…
Серанэт остановился и посмотрел вниз, где у подножья геоморфоза стоял небольшой домик. Персиваль же, оторвав взгляд от пузырчатой поверхности, охватил взором этот огромный, широкий мир, расстилавшийся под ним. До самого горизонта тянулись холмистые поля зеленовато-жёлтого цвета, и где-то там, вдалеке, сверкал стёклами незнакомый инопланетный город. Бесконечность простиралась под ним, и Персиваль вспомнил, как с таким же настроем глядел он на бескрайние белые склоны своего родного Кубуса. Тогда он был уверен в том, что Кубус будет таким всегда, что идеальный мир Агмаила вечен и простирается в будущее неудержимым лучом. Но теперь он стоит в пяти шагах от человека, решившего обрубить этот луч, прервать утопию ради своих идеалов – и знает, что тот может быть прав.
– Мне сказали, что Другие опасны, – сказал Персиваль наконец. – Более того, вы планируете использовать их, как оружие. Но как?
– Боюсь, сейчас ты не должен этого знать, – по лицу Серанэта скользнула улыбка, задержавшись чуть дольше. – Я всего лишь хочу показать тебе, как они выглядят и как с ними общаться. Тебе стоит понять, что, в первую очередь, Другие – не оружие, а уникальная форма жизни, ценное знание, которое показывает нам, каким причудливым всё-таки бывает этот мир. Агмаил создал утопию, воистину – стабильную, счастливую – но там нет места разнообразию. Здесь же, в этих геоморфозах, я могу почувствовать пробирающий до дрожи зов неизвестности, который буквально пронизывал воздух в некоторых местах Земли. Пойдём же, осталось немного.
Где-то на половине высоты геоморфоза перед Персивалем и Серанэтом предстала пещера. Пещера была довольно высока, в два человеческих роста, и Бог Верности без колебаний шагнул в её тень, жестом поманив Персиваля за собой. Внутри взгляду предстало сравнительно обжитое место со столом, парой стульев и шкафом.
– Вионы очень чувствительны к свету, – говорил Серанэт, облачаясь в мантию, которую взял из шкафа. – Особенно, к его спектру. Некоторые комбинации цветов отпугивают их, так как ассоциируются со светом солнца или опасностью, а некоторые наоборот – вызывают интерес.
Мантия Бога Верности мягко засияла зелёным светом, и Серанэт двинулся вглубь пещеры. Персиваль сделал шаг за ним, но остановился, увидев, как Бог Верности предупреждающе поднял ладонь. Вскоре и Серанэт встал на месте, разведя руки в стороны. Персиваль хорошо видел его – сияющую зелёным фигуру, и прикинул варианты, что же будет дальше. И улыбнулся, похвалив себя, когда увидел, как зелёную мантию медленно окутывают черные тени.
Тени росли и сгущались, и вскоре покрыли мантию целиком. Серанэта едва было видно, но сквозь пелену теней Персиваль улавливал, как меняются оттенки мантии, переливаясь всеми возможными цветами, и как этим радужным волнам вторят волны полупрозрачных теней. И тут стены пещеры мягко засияли, отвечая Серанэту своими причудливыми узорами таинственного света: Другие говорили.
Диалог продолжался около пяти минут, и все эти пять минут Персиваль заворожено смотрел на неяркий, но отчётливый танец света и тени на мантии Серанэта и на стенах пещеры. Не было слышно ни звука, лишь тихий шум ветра доносился от входа, оставшегося позади. И наконец, мантия Серанэта испустила весь спектр разом тихим белым сиянием, которое становилось всё сильней вместе с тем, как тени покидали её. Стены пещеры погасли, погасла и мантия; Серанэт обернулся и посмотрел на Персиваля с улыбкой, на этот раз не покинувшей его в следующий же миг.
– Долгое время Других принимали за необычное природное явление, присущее этой планете, не признавая в них жизнь, – сказал он тихо. – Однако любая жизнь и есть всего лишь сложное природное явление. Как бы ни был Агмаил безумен, я благодарен ему за то, что он предоставил мне возможность изучать этих прекрасных существ и беседовать с ними.
Персиваль собрался с мыслями, и зрение его сфокусировалось.
– Если не секрет, о чём вы говорили с Леином?
– Я сказал ему, что грядёт буря, чтобы она не застала его врасплох, – ответил Серанэт непринуждённо. – Запомни, как я с ними общался. Однажды это может спасти тебе жизнь.
***
Бесшумно раскрылись двери, впуская Лориана в залитое белым светом круглое пространство. У широкого окна во всю стену стоял Франц, смотря куда-то за стекло – Лориан сначала не приметил его, так было ярко. Казалось, в помещении не было больше ничего, но только когда глаза привыкли к свету, Лориану видел, что весь пол испещрён изящными линиями, которые то переплетались друг с другом, то складывались в слова на языке Аллокмира. Слова были написаны, казалось, хаотично, но глаз улавливал, как они расходились в стороны от центра комнаты, где было изображено солнце.
– Добрый день, Лориан, – сказал Франц, не оборачиваясь, и Лориан почувствовал присутствие. – Нравятся узоры?
– Если не секрет, что это такое? – Лориан указал на пол кивком головы, зная, что Франц это почувствует.
– Это Плетение, друг мой, – Франц обернулся со спокойной улыбкой и повёл ладонью руки, не занятой тростью. – Первый Набла завещал Странникам, спасшихся с погибающей Земли, возводить его в память о Лориксе – последнем Чистом. Плетение – это душа Земли, законы, по которым жила её природа, и память о естественном для людей порядке.
Франц сделал несколько шагов к центру комнаты и показал на изображение Солнца:
– Звезда, что давала людям свет, пускала пять лучей, пять слов, зачиная всё, что происходило на планете. Например, луч создания – он сплетается с лучом воды, создавая жизнь. Можно долго любоваться на Плетение, но тому, кто незнаком с Землёй, вряд ли оно даст больше, чем красивая картинка. Я люблю смотреть на него и мечтать о том, что было бы, не столкнись в тот злосчастный день астероид с Луной. Ведь люди и дальше бы жили всё так же, думая, что впереди их ждёт всё то же – день за днём, ночь за ночью они бы шли и шли по пути, что складывался тысячелетиями. Но в день Второго Затмения Земля замерла, осознав – её дни сочтены.
– Вы тоскуете по Земле? – спросил Лориан озадаченно. – Даже при том, что не прожили там ни дня, вы смотрите на Плетение и мечтаете о ней? Но почему?
Франц улыбнулся – его улыбка была печальна, а дрогнувшие веки опустились на глаза.
– Земля была уникальным местом, – сказал Франц тихо. – Боль ждала людей на каждом шагу, а редкие моменты радости они называли счастьем. Агмаил создал мир, в котором нам не нужно сравнивать плохое с хорошим, чтобы быть счастливыми, и мой долг… Мой долг – оберегать это место, чтобы люди никогда не узнали тех проблем, что царили некогда на их первобытной родине. Но порой я забываю, что изменение – одно из самых фундаментальных правил Вселенной, и даже Кубус рано или поздно поглотит тот хаос, что заложен в природу с самых первых её мгновений. В эти моменты забытия я чувствую себя счастливейшим человеком, живущим в прекраснейшем месте, чувствую себя его частью – но этим же и больнее после вспоминать о том, что грядёт день, когда всё изменится. Поэтому я мечтаю о Земле: я мечтаю о мире без катастроф, и живи мы в таком мире, мы бы каждое утро встречали рассвет в колыбели Человечества.
Лориан поднял взгляд от Плетения на мир за широким окном, и его рука не потянулась к застёжке-молнии – она медленно поднялась и прикрыла глаза от яркого света. За окном простирался Кубус – уходящий далеко за горизонт склон сверкающих стеклом изящнейших строений. Лориан не видел конца этому миру: за одними зданиями возвышались другие, и дальше, и дальше, кольцо города огибало искристую шапку океана, растворяясь в прозрачном тумане через десятки километров. Лориан смотрел на этот прекрасный белый мир, и ему хотелось обнять его, охватить его весь, стать с ним одним целым – чтобы никогда не покидать эту планету и чувствовать каждый день, как свет, играющий на стекле и шапке океана, словно символом человеческой надежды освещает каждого, кто живёт здесь. Глядя на этот мир, нельзя было даже допустить мысли, что люди Дна останутся на Дне навечно: не может на такой прекрасной планете вечно существовать такое место, как Дно. Это лишь недоразумение, эхо тёмного прошлого, которое со временем растворится в неотвратимой красоте творения Агмаила.
– Я слышал, люди на Земле узнали о конце своего мира за несколько лет до того, как он случился, – сказал Лориан. – Если Кубус тоже ждёт злой рок, то я бы тоже желал узнать об этом заранее.
Франц пожал плечами:
– Лориан, я не просто так позвал вас сюда сегодня. Вчера поступило сообщение, что команда Тито Сорина и Линис Айварсен завершила работу над технологией абсолютного нестарения. Ещё двумя днями ранее Борс Сорин завершил работу над полным переносом человеческого сознания в компьютер, примерно в это же время Елена Камино и Мигель Шерман сообщили о завершении работ по созданию генератора технологических макросистем. Сегодня же я узнал, что Альмер Зормильтон и Роберт Мацело готовы представить образец конвертера материи, основанном на открытом ими эффекте. Я не просто так позвал вас, – Франц посмотрел на Лориана, и у того по спине пробежали мурашки. – Сегодня последний день мира. Потратьте его так, как посчитаете нужным.
***
Эвелин сидела в старом потрёпанном кресле и пускала губами колечки дыма. Ноги она скрестила, а в руке держала изящную курительную трубку, по которой временами постукивала пальцем. Каждый раз после такого действия с чаши осыпалась пыль, падавшая до самого пола и терявшаяся на нём.
Дориан взял с доски фигуру соперника и переставил её.
– Тебе стоит играть осторожнее, Альфер, – сказал он голосом, похожим на летящий пепел, безжизненным взором уткнувшись в кровавую кость оторванной руки. – Не стоит думать, что все твои фигуры на твоей стороне.
– Когда соперник – одна из твоих пешек, неважно, сколько у него фигур, – сказал Райли, поставив целую секцию из кубиков на свою игрушечную башню. – Шарк это прекрасно понимал.
Капкан для кота, прикреплённый на потолке, отвалился и упал: вместе с ударом о пол раздался щелчок смыкающихся челюстей. Дориан, не поворачивая головы, посмотрел на облако пыли, которое поднял капкан, и сказал:
– Если ты знаешь, что не сможешь никого поймать, капкан можно ставить и на потолок. Хоть внимание привлечёшь.
Раздался выстрел, а вслед за ним что-то посыпалось на пол. Эвелин, наклонив голову, посмотрела на худого человека в плаще, направившего пистолет на стену дома. Взведя пистолет, он снова выстрелил в стену: пуля прошла навылет сквозь старые доски, и через рваное отверстие можно было увидеть потрескавшуюся пустошь, простирающуюся до горизонта.
– Что происходит? – спросил Альфер, не потрудившись посмотреть на стреляющего.
– Вороненко убивает призраков, – ответил Дориан и ещё сильнее поджал ноги под себя.
«Бессмыслица какая-то», – подумала Эвелин и затянулась из трубки.
Глава 16. Агмаил
Защитив глаза лабораторными очками, Альмер Зормильтон склонился над испытательным стендом. В центре его был установлен небольшой шарик размером с кулак, и от его крепления расходились во все стороны провода. Зормильтон пристально следил за небольшим кусочком металла, парящим неподалёку в стеклянной коробке: покачиваясь в воздухе, он медленно менял свою форму и цвет, отсвечивая то красным, то серебром, то покрываясь тьмой.
Зормильтон знал, что Агмаил придёт с минуты на минуту. Бог Разума сказал, что до того момента Альмер волен делать с шариком всё, чего он желает – но не дольше. И Альмер работал, Альмер смотрел, как чудодейственная сила, что ему удалось укротить, не только держит в воздухе металл, но и меняет саму структуру его атомов, превращая медь в олово, а олово – в железо.
Это, определённо, прорыв в науке: энергия, которая нужна для деления ядер на нуклоны, словно «занималась» у пространства, создание новых ядер других элементов возвращало долг – а излишек копился в этом шаре, внутри которого был ключ ко Вселенной. Зормильтон не решался фантазировать о том, чего можно будет добиться, используя эту технологию – Агмаил уж точно найдёт лучшее ей применение. Не возникало даже сомнения, что у Бога Разума непомерные планы, Зормильтон знал – он не единственный, кому было дано особое поручение, но он не знал не только их заданий – он не знал их имён. Из-за этого несильная, но явственная тревога была его постоянным спутником, однако Зормильтон верил в Агмаила – и верил, что его цель стоит той работы, что проводили учёные со всего Кубуса.
– Время пришло, друг мой, – сказал Франц, бесшумно появившись за спиной Зормильтона. – Я дам вам закончить эксперимент, но прошу, не задерживайтесь.
– Хе-хе, понял тебя. Но я поверить не могу… – увлечённо проговорил учёный. – Не знал бы я, как это работает, для меня видеть это было бы чудом, сродни возведению Кубуса.
Франц едва слышно рассмеялся тихим, шелестящим смехом.
– Вы не представляете, насколько вы правы в этом сравнении. Но не отвлекайтесь, это нас лишь задержит.
Металл ещё несколько раз поменял цвет и объём, а затем медленно опустился на дно стеклянной коробки. Подождав немного, Зормильтон бережно отделил шар от стенда и, держа его обеими руками, повернулся к Францу.
Он стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Но как бы ни считал себя Зормильтон высоким, казалось, что Франц смотрит на него даже чуть свысока: выражение лица его было непривычно волевым, нос словно стал острее – и фиолетовые глаза пронзительно глядели даже не на Альмера – а в самую его душу. Увидев замешательство, Франц странно улыбнулся.
– Прошу вас, – сказал он, протягивая руку. – Я хочу показать вам кое-что.
Тревога уже не казалась слабой – она волнами накатывала на Зормильтона вместе с тем, как он глядел в глаза Франца. Но тот почувствовал это, моргнул – и вместе с легким покалыванием присутствия к Альмеру пришло спокойствие. Взглянув на шар в своей ладони, он протянул его Францу.
– Благодарю, – сказал он и бережно принял прибор.
Перехватив свою трость, Франц открутил набалдашник, положил его на стол; с изумлением Зормильтон заметил, что под ним обнажилась резьба с контактами именно такая же, как на его испытательном стенде.
– Это же…
– Смотрите, – сказал Франц и накрутил шар Зормильтона на свою трость.
Стоило шару войти в контакт, как лёгкий тёплый ветер подул в лаборатории, не имея ни истока, ни конца. Ветер трепал серебристые волосы Франца вместе с тем, как тот, опустив взгляд на трость, придавал её новому набалдашнику привычную форму – резной шар со множеством лепестков. Закончив с тростью, Франц коснулся ею пола, и в этот же момент его белый пиджак плавно поменял цвет, и, вытянувшись вниз, окутал его, как плащ с рукавами, что носил Первый Набла на его немногих фотографиях. Вдохнув воздух полной грудью, Франц закрыл глаза и блаженно улыбнулся, разведя руки в стороны.
– Я так ждал этого момента, – почти прошептал он. – Момента, когда мне удастся снова прикоснуться к этой технологии… Альмер, вы создали невероятное, и то, что вы сейчас увидели – лишь малая часть из того, на что способно ваше творение. Не превращать железо в платину, нет – больше. Значительней. Я благодарю вас за вашу работу.
Но совсем не действия Франца занимали метавшийся в панике ум Зормильтона. Необыкновенная осведомлённость этого человека в делах Кубуса, доступ к Системе, облик одинаково молодой что сейчас, что десятилетия назад… Кусочков головоломки всё так же не хватало, но те, что уже заняли своё место, очерчивали ответ, который разум Зормильтона не желал принимать.
– Вы… – Во взгляде Зормильтона читалось бесконечное ошеломление, сам он опёрся на стол. – Ваше имя – не Франц, верно? Вам сколько лет?
Человек с тростью открыл глаза и посмотрел на учёного, чьё сердце билось так, что даже Система не могла усмирить его. И снова этот пронзительный взгляд фиолетовых глаз уколол Зормильтона, как игла зонда.
– Вы пришли к верному выводу, но задавали неверные вопросы, – ответил он. – Друг мой, не у каждого человека всего одно имя. Я чувствую, что вы снова догадались, но на этот раз не буду у вас спрашивать, как – похоже, сейчас это немного неуместно… И на этот раз я позволю вам запомнить ваш вывод.
Зормильтон широко открытыми глазами смотрел на Франца, и тёплый ветер всё так же мягко шумел в ушах.
– Но в чём смысл? – наконец выдавил он.
Франц снова улыбнулся – на этот раз снисходительно.
– Был ли Бог Разума таким, какой он есть сейчас, если бы мог доступно объяснить каждому, что он делает и почему? – Франц перехватил трость и повернулся к выходу. – Боюсь, мне пора покинуть вас, Альмер. Самое время нанести визит старому другу.
***
Персиваль глотнул странный чай Серанэта, поставил чашку на стол – и наступила тишина. В тишине, которую едва нарушало лишь дыхание Бога-Основателя и Железного Рыцаря, можно было услышать даже то, что происходило снаружи, за деревянными стенами дома: как шелестит ветер листьями деревьев, как посвистывают с лёгким скрипом потомки земных птиц – даже собственное сердце Персиваль слышал ясно и чётко. Он закрыл глаза и остался наедине со своими мыслями, которые, как некогда Рыцари на собраниях, словно сели вокруг круглого стола, высказываясь ясно, не перебивая друг друга. Он думал ясно и чётко, чувства его текли ровно так, как он того желал, а мысли складывались в цепочки без промедлений и по первому приказу.
Персиваль открыл глаза.
– Вы сказали, что расскажете мне, как погибли Талемер и Мелетин, – сказал он.
На лице Серанэта скользнуло странное выражение и тут же исчезло – не улыбка.
– Я сам до конца не знаю, что произошло в тот день, – ответил он спустя несколько тихих секунд. – Мы собрались тогда в Храме, все те, кого ныне называют Богами-Основателями, а также множество наших друзей. Мы собирались праздновать свадьбу Талемера и Мелетин – пришедший с Земли обряд, когда двое испытывают друг к другу настолько большую симпатию, что желают, чтобы все видели их решимость быть друг с другом до самого конца. Сложно объяснить тебе идею этого обряда, Персиваль… Просто знай, что они были готовы отдать жизнь друг за друга. И в тот день мы собрались в Храме Пяти Богов, чтобы восславить это сильнейшее чувство.
Персиваль нахмурился. Серанэт прикрыл глаза и продолжил:
– Вдруг прямо посреди праздника Талемер стал вести себя странно. Сначала он лишь подходил к людям и спрашивал их, видят ли они фигуру в маске – те отсмеивались поначалу, пока не смогли, наконец, прочитать ужас в его глазах. Мелетин забеспокоилась и предложила ему прервать праздник, но тот настоял на продолжении. И когда уже все забыли о странном его поведении, он внезапно сорвался с места и побежал к выходу. Возможно, Талемер чувствовал, что произойдёт непоправимое, и пытался его предотвратить…
Персиваль слушал внимательно, запоминая каждую деталь. Рефлекс принятия выводов он осознанно подавлял – в таких историях нельзя ничего решать, пока не дослушаешь до конца. Но всё это звучало неестественно, будто Серанэт знает не все подробности – или умалчивает о них.
– Уже около выхода Талемер споткнулся и упал, – говорил Серанэт. – Мы не видели его считанные секунды до того, как он поднялся. Но он поднялся, и мы увидели, что его любимый шарф скрывал его глаза – он намотал его на лицо, и мы не видели его взгляда. Выкрикивая странные слова, он подошёл к нам, к Мелетин – по ней было видно, что она была в ужасе куда больше всех нас – а потом достал пистолет и… застрелил её…
Серанэт замолчал, и его взгляд опустел – глаза будто глядели сквозь стену, сквозь всю планету в холодную пустоту бесконечности. На лице его застыла странная кривая улыбка.
– Я убил его, Персиваль, – сказал Серанэт, наконец. – Он будто знал, о чём просить меня накануне свадьбы. Я убил его прямо там, на глазах у всех, из своего пистолета. И всего по одной причине меня не заклеймили преступником – он тогда смог прошептать всего одну осознанную фразу, и направлена она была мне. Не спрашивай, какую, Персиваль, ты можешь догадаться сам.
Персиваль все с тем же хмурым выражением лица сжимал в руках кружку чая. Когда он только попал сюда, он понял, как мало знает об истинной истории Богов-Основателей, и лишь недавно к нему пришло чувство уверенности в том, что он знает почти всё. Но этот эпизод вызывал слишком много вопросов: у него явно были корни, уходящие глубоко в неизведанное.
– Вам известно, почему Талемер вдруг обезумел? – спросил Персиваль. – Это точно не может быть психическим расстройством, и вам это тоже очевидно.
– Боюсь, это загадка без ответа, Персиваль, – проговорил Серанэт с тем же пустым взглядом. – Одно время я винил в этом Агмаила, но понял, что у меня нет оснований, кроме личной с ним конфронтации. Видишь ли, у Бога Разума есть сила создавать ложные впечатления – вплоть до того, что он может заставить человека делать всё, что ему будет угодно. Почти всё. И при этом человек будет в сознании, он будет понимать, что он делает, и каждые решения Агмаила будут словно бы его решениями – тебе известны азы психологии впечатлений, ты должен это знать. Галлюцинации, странное поведение – это всё может быть делом рук Бога Разума. Но – с куда большей вероятностью – может и не быть.
– То есть, у Франца есть часть силы Агмаила? – спросил Персиваль, не изменившись в лице. – Он же тоже может оперировать впечатлениями человека, как мне известно. Всё в порядке?
Персиваль озабоченно смотрел на Серанэта, на лице которого теперь читался страх. Он всё так же смотрел в стену, но на этот раз его взгляд приобрёл вполне осмысленное выражение, будто он увидел что-то на уложенных друг на друга брёвнах – что-то, что привело его в ужас. Персиваль проследил за взглядом Серанэта, но не увидел ничего – лишь стена, увешанная предметами. В глазах помутилось, как при полёте в космос, но муть быстро прошла.
– Он здесь, Персиваль, – прошептал Серанэт и поднял взгляд на Рыцаря. – Посмотрите на мир вокруг – он словно нарисован на холсте…
И прежде чем Персиваль успел закончить размышления, Серанэт вскочил с кресла и принялся отдирать одну доску от пола.
– Агмаил нашёл тебя, Персиваль, он знает, что ты здесь… У тебя мало шансов, но если побежишь лесом – есть возможность скрыться. Беги же!!!
***
– Ты бы не пришёл просто так.
Эвелин стояла на опушке леса, окружавшего геоморфоз, и глядела вдаль, через равнины. Ветер трепал полы её платья и уносил вдаль дым, который она легко выдыхала. В нескольких шагах за её спиной стоял Франц.
– И ты точно знаешь, зачем я здесь, – ответил он.
– Тогда тебе нет смысла тревожить меня, – холодно ответила Эвелин. – Здесь лишь я и мои мысли, которые тебе не будут рады.
Франц горько усмехнулся.
– Я скучал, Флевис, – ответил он. – И ты знала, что я на это способен.
– Боюсь, ты не способен лишь переиграть сам себя, – Эвелин выпустила ещё струйку дыма, которая быстро растворилась в потоках ветра. – Именно поэтому я по тебе не скучала.
– Не поэтому, Флевис, не поэтому, – сказал Франц и повернулся к лесу. – Иначе и Шарка бы вспоминать не пришлось. Извини меня за всё, что было. Если я могу сделать что-то – только скажи.
– Вряд ли это возможно, – прошептала Эвелин вслед уходящему Францу.
***
Выскочив на улицу через чёрный ход, Персиваль одним прыжком оказался в тени деревьев. Он старался двигаться как можно тише, но ветви, листья и трава под ногами хрустели так, что он едва слышал собственное сердцебиение. Он бежал всё глубже в лес, поляна уже скрылась за гущей стволов, а впереди уже проглядывал свет широких равнин Левена…
Мир перед глазами Персиваля словно разбился на многоугольники, и те зарябили, переворачиваясь в хаотичном порядке. И спустя мгновение перед Персивалем была поляна, за его спиной – дом Серанэта, а по левую руку – геоморфоз. Голова закружилась, и Рыцарь едва не потерял равновесие, а когда зрение пришло в порядок, он увидел Франца.
Он неторопливо шагал по невысокой траве, опираясь на трость через каждую пару шагов, и ветер хлопал его серым плащом. Франц был далеко, на противоположном конце поляны, но Персиваль видел, чувствовал его лицо, ощущал на себе пронизывающий взгляд его сверкающих фиолетовыми кристаллами глаз – Франц видел Персиваля и направлялся прямо к нему.
«Бежите, капитан Алери? – раздался в голове Рыцаря холодный голос Франца. – Не слепому подчинению советам учил я вас с рождения».
Но у Персиваля не было времени остановиться и подумать, а его сознание предательски отказывалось быстро анализировать факты. Одно ему было ясно – его разум ослеплён и может наделать глупостей, и это приводило его в ужас.
Персиваль резко развернулся и побежал в сторону леса, но мир снова распался на тысячи многоугольников, исказился перед его глазами – и снова он оказался лицом к лицу с Францем; тот был уже слишком близко. Сердце колотилось, в ушах отчётливо чувствовался пульс, а ясность сознания всё никак не объявлялась – чувствуя, как отчаяние всё сильнее захватывает разум, Персиваль снова побежал.
«Что со мной происходит?!»
***
Серанэт приложил последнее отчаянное усилие, и доска отошла от пола. Из открывшейся ниши дрожащей рукой Бог Верности извлёк оружие: блестящее когтеобразное лезвие на метровой рукояти. Суетливо закинув в него источники питания, Серанэт метнулся к двери.
Он выскочил на улицу, держа оружие перед собой, лезвие направив в пустоту. Ступил на траву, голова закружилась, и он увидел, как Франц стоит посреди поляны, сложив ладони на трости, а Персиваль со всех сил бежит к нему, по-армейски отталкиваясь ногами от земли.
