Текст книги "Журнал «Если», 2004 № 06"

Автор книги: Роберт Рид

Соавторы: Филип Плоджер,Кен Уортон,Геннадий Прашкевич,Вольфганг Йешке,Райнер Эрлер,Максим Форост,Франц Роттенштайнер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Низкий смех Аххарги-ю колыхал низкие занавеси северного сияния.

Под разноцветными полотнищами мир глупых землян казался красивым.

Дивился противоречию: разум – это прежде всего понимание красоты, а в красивом мире бегают сильно глупые люди. Можно торговать самками, можно отличаться внутривидовой жесточью, можно вообще много чего учинять при несдержанности чувств и характера, но самое страшное все-таки – это когда пронизывающие иглы инея не зажигают радостных чувств.

Как быть?

У людей полуземлянка, песок под ногами, запах нечистот.

У них вечный лай, брань, угрозы ножа. «Я тебя зачем в пещере оставил? Чтобы ты заворовал, стал разбойником?» – «А я терпел столько! Где ты был?» – «А меня за сколько денежек оставил приказчику?»

Одна корова морская звучала приятно.

Ефиопа, на котором носили тяжести, теперь клали ночью рядом с округляющейся Алевайкой, потому что становилось холодно.

Аххарги-ю радовался.

Знал теперь, что знаменитый контрабандер не ошибся.

С невыразимых высот вслушивался в смутные споры. Высосав с берегов уединенной протоки все молибденовые спирали, пытался – подвести итог. Все время убеждался в том факте, что нет на Земле истинного разума – только инстинкты. Правда, круг симбионтов шире, чем раньше думали.

«Я тебя маленьким зачем в пещере оставил? Разбойником стать?»

– «А ты с пушкой зачем на меня? Не брат разве тебе?»

Два брата по крови, в обширном мире так счастливо нашедшие друг друга через столько лет, теперь жестоко ссорились. Один руку держит на ноже, другой сходит с ума, глядя на Алевайку.

«Мне часто остров снился льдяной». – «Я тоже видел во сне такое».

Симбионты, радовался Аххарги-ю. Когда-то их разделяла Большая вода, теперь та же вода объединила.

Дивило такое и Алевайку.

Оказалось, что немец и Семейка – не враги, а просто два потерявшихся в жизни брата. Оба Алевайке нравились, с каждым жила. Спала, правда, с ефиопом. Братья, поглядывая на Алевайку, в тесной полуземлянке ссорились. Редко поднимали толстые лбы к горящему небу, содрогающемуся от беззвучного смеха Аххарги-ю.

Устав, немец присаживался перед очагом на корточках:

– Мне бы кочик да сто рублев.

– Да зачем?

– Знаю один мертвый город.

– А это зачем?

– Майн Гатт! Там идолы из золота. И сад золотой.

– И что? Ничего больше?

– Ну почему? Растения.

– Всякие вкусные?

– Золотые.

– А дрова?

– Они тоже из золота.

– Так ведь гореть не будут!

– Майн Гатт! А зачем гореть? Не надо этого там дровам. Там всегда жарко. Девки бегают нагишом. Я по змеям ходил деревянной ногой, не боялся. Хитрая была нога, – вздохнул. – Я ее изнутри выдолбил, как шкатулку. Много уложил золотых гиней и дукатов, даже несколько муадоров было. Тяжелая нога, но я терпел. Богатство всегда при себе. Надежно.

– Ну, будь сто рублев, что бы купил?

– Не знаю… Может, калачик…

– Да где бы купил? – сердилась Алевайка.

Намекала:

– Значит, девки нагишом?

Сердито намекала:

– Из золота?

И не выдерживала:

– А как там у них с северным сиянием? Не тревожат ли белые медведи?

Но боялась немца. Семейка еще ничего, хотя рука тяжелая. А вот ежели допустить, скажем, что Бог может создать одного человека только для того, чтобы он все делал как бы из любви к аду, то прежде всего – это одноногий.

Чувствовала – нож при нем.

Все движения немца отдавали желчью и кислотой.

Ругала и гладила ладошкой по голове – успокаивала. Гладила тут же ефиопа, как маленькую черную собаку. Сердито щипала Семейку: «Ты сколько денежек за меня брал? Не знаешь разве? Приказчик тот, как сноп, так трепал меня». И перекидывалась на немца: «Вот зачем повесил приказчика? Пусть бы он пьяный валялся в чулане. Все человек».

– Каждому свое, – играл немец волнистой шеффилдской сталью.

А ночь.

А пурга.

Воет ветер, слепит глаза.

В темной пене меж отодранных течением льдин шипят бабы-пужанки, ругается тинная бабушка, передвигаемыми камнями пугает глупых коров, водоросли разбросаны, как косы. Солнце давно не показывается из-за горизонта.

Аххарги-ю ликовал: никакого разума.

А Семейка вдруг натыкался на округлый живот Алевайки. Конечно, девка сразу пунцовела, задерживала на животе мужскую ладонь. «Сын родится», – тянул свою руку и немец. Семейка его руку не отталкивал, но сердился: «Вырастет, зарежет Пушкина – воеводу».

Аххарги-ю беззвучно смеялся.

Вот радость какая для контрабандера: симбионты начинают делиться.

– Мне бы кочик да сто рублев, – немец сердито поглаживал то Алевайкин живот, то свою отсутствующую ногу. Жаловался: – Реджи Стокс на Тортуге зашил в пояс украденные у товарищей сорок два бриллианта. Мы страстно желали повесить его сорок два раза. Такое не удалось. Получилось с первого раза.

Вздыхал:

– Интересно жили.

14.

Разговаривая с коровами, Алевайка увидела темное на берегу.

Две звезды в небе, ленивые полотнища северного сияния, черная полоса незамерзающей воды вдоль берега.

– Что там? – крикнула Семейке.

Тот спустился с обрыва, обогнав одноногого.

Но немец тоже ковылял вниз. Для верности держался за ефиопа. Все равно оба спотыкались – закопченные, оборванные.

– Абеа?

Немец вдруг затрепетал: «Майн Гатт!».

Длинная темная волна, бутылочная на изломе, взламывала нежные игольчатые кристаллы, строила из них острые безделушки. Аххарги-ю в бездонной выси свободно распахивался на весь горизонт. Наконец – финал! Сейчас неразумные убьют друг друга. Тогда сразу после этого можно покинуть Землю.

– Моя нога!

Хитрыми морскими течениями (не без помощи Аххарги-ю) вынесло на остров потерянную деревянную ногу. Даже Семейка, брату ни в чем не веривший, помнил, что эта якобы пустотелая нога должна быть набита дукатами, гинеями, там должно быть даже несколько золотых муадоров, но специальную пробку давно вытолкнуло соленой водой – все золото рассеялось по дну морскому, бабы-пужанки им играли, хорошо, что не утонула сама нога. Ремни, конечно, попрели. Но это ничего. Немец так и крикнул Алевайке:

– Из твоей коровы ремней нарежем.

Девка заплакала.

– Майн Гатт! – немец вынул руку из пустотелой деревянной ноги, и холодно в полярной ночи, под полотнищами зелеными и синими, как под кривыми молниями на Ориноко, блеснул чудесный алмаз такой чистой воды, что за него целое море купить можно.

«Что я еще Могу для тебя сделать?» —странно прозвучало в голове.

С неким мрачным торжеством. Будто ударили в колокол. Или откупались.

Немец испуганно обернулся, но рядом стоял только ефиоп. Через шаг – стоял Семейка. На обрыве сидела девка. Вот и все. Но подумал про себя, как бы отвечая кому-то: «Да что для меня сделаешь? Нож, женщина, брат – все есть у меня. А кочик сами построим. Зиму бы пережить».

Поднял голову.

Звездные искры, раскачивает сквозняком шлейфы.

Как в детстве, вдруг защемило сердце. С трудом вскарабкался на обрыв, сел рядом с Алевайкой, обнял ее, заплакал. Слева Семейка, вслед поднявшись, весь запыхавшийся, обнял сильно потолстевшую девку. В ногах ефиоп лег. В мерзнущих пальцах немца – чудесный алмаз, вынесенный порк-ноккером из мертвого города. Искрится. Завораживает. Может, этот камень – одна из сущностей симбионтов? – вдруг заподозрил Аххарги-ю. Может, такая сущность не уступает – тенили даже – лепсли?

Что-то смутило его во внезапном единении.

А Алевайка взяла руку Семейки и руку немца, в которой он не держал алмаз, и сложила их руки вместе на своем круглом животе. Ефиоп так и сидел у ног: «Абеа?». Из воды тянула морду корова, простодушно сосала носом холодный воздух.

– Сын будет…

– Зарежет Пушкина…

Полуземлянка за спиной.

Белый дым крючком в небо.

С чудесной ледяной высоты Аххарги-ю видел, как будто бы сама собой сжалась крепкая рука немца на рукояти ножа. Вот какие красивые симбионты, беззвучно рассмеялся Аххарги-ю. Всеми сущностями рассмеялся. Сейчас один разбойник зарежет другого, чем окончательно утвердит свою неразумность.

Собственно, это и есть главное условие освобождения друга милого.

Сверкнет нож, упадет алмаз, вскрикнет девка. А на уединенном коричневом карлике друг милый нКва ласково оплодотворит живые споры, разбросанные по всем удобным местам.

Аххарги -юликовал: полная неразумность!

Сбыв с Земли трибу Козловых, можно приниматься за Свиньиных.

А там дойдем до Синициных, до Щегловых, вообще до Птицы-ных – много дел на планете Земля. Пусть пока пляшут у костров и строят воздушные замки. Ишь, какие! Здоровье рыхлое, а свирепствуют.

Упала звезда, сверкнула под полотнищами северного сияния.

Девка вздрогнула, кутаясь в соболиную накидку. Повела головой, толкнула немца заиндевевшим плечом. «Майн Гатт!» Волнение немца передалось Семейке. Маленький ефиоп приподнялся на локте.

Замерли, прижавшись друг к другу.

Полярная ночь, как жабрами, поводила сияниями. В их свете Алевайка – круглая, вохкая. Закоптилась при очаге, смотрит как соболь. Зверек этот радостен и красив и нигде не родится опричь Сибири. Красота его придет с первым снегом и с ним уйдет.

Немец заплакал и спрятал нож.

Семейка тоже подозрительно шмыгнул носом.

У немца взгляд водянистый, затягивающий, как пучина морская. Смертное манит. Ефиоп радостно спросил: «Абеа?».

И все потрясенно замерли.

«Да неужто одни? Да неужто нет никого, кроме них, в таком красивом пространстве?»

Аххарги-ю ужаснулся.

Дошло: кранты другу милому!

Никогда не вырвется знаменитый контрабандер из диких голых ущелий уединенного коричневого карлика. Ошйбочка вышла. Вон как уставились братья Козловы на трепещущее над ними небо! В глупые головы их не приходит, что восхищаются не чем-то, а пылающим размахом Аххарги-ю.

Нож, алмаз, девка!

Копоти и ужаса полны сердца.

Но – звезда в ночи, занавеси северного сияния.

«Это менявидят, – странно разволновался Аххарги-ю. – Это мноювосхищены. Значит, чувствуют красоту, только стесняются». А другу милому теперь точно кранты. Вдряпался.

Пронизывая чудовищные пространства, Аххарги-ю величественно плыл над веками.

Планета Земля медленно поворачивала под ним сочные зеленые бока. Теплый дождь упал на пустую деревню, на замшелые крыши. Потом из ничего, как горох, просыпалась в грязные переулки и в запущенные огороды вся наглая триба Козловых. Лупили глаза, икали, думали, что с похмелья, щупали себе бока. Собаки гремели цепями.

Выпучив красные глаза, ломились сохатые в деревянный загон, где скромно поводила короткими ушами некая казенная кобыленка. А какой-то один Козлов, спьяну-та, шептал одними губами:

 
…Лицо свое скрывает день;
поля покрыла мрачна ночь;
взошла на горы чорна тень;
лучи от нас склонились прочь;
открылась бездна звезд полна;
звездам числа нет, бездне дна…
 

Видно, что красотой стеснено сердце.

Аххарги-ю даже застонал, жалея друга милого.

 
…Уста премудрых нам гласят:
там разных множество светов;
несчетны солнца там горят,
народы там и круг веков:
для общей славы божества
там равна сила естества…
 

Прощай, прощай! Друг милый, прощай!

 
… Что зыблет ясный ночью луч?
Что тонкий пламень в твердь разит?
Как молния без грозных туч
стремится от земли в зенит?
Как может быть, чтоб мерзлый
пар среди зимы рождал пожар?..
 

Ефиоп изумленно спросил: «Абеа?».

Было видно, что он-та уж никогда не будет торговать самками.

А станут дивиться: почему так? – он ответит. Непременно с разумным оправданием. Вроде такого: алмаз тоже вот бесцелен, он никогда не заменит самую плохую самку, а – смотрите, какой неистовый блеск! Короче, за братьев Козловых можно было не волноваться. Они вошли в вечный круг.

Да и в самом деле, что красивей нежной девки, холодного алмаза, волнистого ножа из шеффилдской стали?

Вот дураки, если не поймут. □

Роберт Рид
ОТКАЗ

_{Иллюстрация Андрея БАЛДИНА}

Май 2011 года

Майкл навсегда запомнил, как плакала тогда его мать. Конечно, корабль чужих – это не шутка. Он казался крошечной искоркой, хотя люди и утверждали, что объект этот больше самой Луны, и двигался вовсе не быстро, от ночи к ночи становясь лишь на самую малость ярче. Но за днями шли дни, и взрослые просто не могли думать ни о чем другом. Они говорили, что Чужаки ведут передачу. Еще взрослые говорили, что пришельцы принадлежат к какому-то там галактическому Союзу, и событие это станет величайшим во всей истории человечества. Чужие прибыли, чтобы предложить людям место в их Союзе (хотя никто не знал, что он собой представляет). Мать Майкла, печальная и мечтательная женщина, склонная к порывам энтузиазма, с готовностью Верила во все хорошее. Сидя рядом со своим сыном, она обещала ему:

– Все теперь переменится. Пришельцы начнут регулярно посещать нас, мы построим собственные корабли и улетим к звездам. Мы узнаем удивительные вещи, мой милый. Жизнь людей изменится к лучшему. Она станет дольше, а мы здоровее и счастливее. Ты и представить себе не можешь все хорошее, что произойдет на Земле. Никто не может.

Майкл представил себя лидером команды. Как он бросает мячик аж с правого поля на первую базу. А потом, дав волю воображению, добавил к этому подвигу еще и победную пробежку вокруг поля.

– Разве их корабль не прекрасен? – спросила мать. Он смотрели последние новости, появлявшиеся на экране старенького телевизора. Сам Майкл видел только пятно света, еще не решившего, какой цвет ему надлежит приобрести.

– Он состоит из плазмы, – пояснила она, словно бы это слово что-то говорило ему. – Я знаю, что корабль этот размером с планету, хотя и не весит так много. Он похож на пузырь яркого золотого света. В самом деле, он подобен дыханию, исходящему прямо из уст Господних.

Странное сравнение, решил Майкл. Тут мать одарила его жестким и суровым взглядом – как в те мгновения, когда нужно было ехать к дедушке с бабушкой или долго сидеть в церкви. Или просто когда новый приятель собирался остаться на ночь. Майкл напрягся.

– Пришельцы хотят поговорить с каждым из нас. Причем с глазу на глаз.

Мальчик кивнул:

– Хорошо.

– Это просто формальность, – заверила мать. – Процедура, которую проходят все, прежде чем сделаться полноправными членами Союза. – Мать редко улыбалась, но в тот миг на губах ее появилась улыбка. Сделавшись вдруг молодой и красивой, она радовалась золотому пятну на телеэкране, а ладони словно танцевали у нее на коленях. – Собеседования не будут долгими и трудными. Однако пройти их придется всем. Понимаешь, Майкл? Таковы правила.

– Хорошо, – сказал мальчик. Он понимал, насколько важны правила.

– Ничего не бойся, – посоветовала мать. Она прижала руки к груди и поежилась, глядя в пустоту огромными глазами. – И будь честным, – добавила она. – Но попытайся произвести хорошее впечатление, Майкл. Это важно.

– Я постараюсь, – ответил он уверенным тоном. И глубоко вздохнул, прежде чем спросить: – А чужаки подарят мне мячик, если я буду себя хорошо вести?

За последние несколько часов звездолет сделался большим. Но солнце стояло еще высоко, и Майкл мог видеть собственными глазами только тусклое серебряное пятно, повисшее в небе на востоке. День обещал важные события. Они с мамой гостили у ее родителей. Мальчик играл около дома.

– Не отходи далеко, – предупредила мать. – И, пожалуйста, веди себя хорошо.

Он старался вести себя хорошо. Усевшись на дорожке, Майкл давил муравьев – пальцами и палочкой. И он никому не мешал в тот самый момент, когда мама распахнула настежь парадную дверь и крикнула:

– Быстро в дом! Живо, живо!

Майкл так и не успел вбежать в дом. Он уже вскочил с места, но звездный корабль вдруг, без всякого предупреждения ускорился, вмиг перескочив с орбиты Луны на Землю. На это ушло всего несколько секунд. И поглотив их крохотный мир, корабль сделался еще огромнее. Однако весил он немного – как им и обещали. Соприкосновение оказалось мягким, как дуновение ветерка, и когда посадка закончилась, Майкл внезапно обнаружил, что находится внутри просторной серебряной комнаты. Мебели не было – лишь одно серебряное кресло, но он не стал садиться. Ему просто не захотелось этого делать. Палочка оставалась в его руке, к ней прилип раздавленный муравей. Неплохо бы выбросить палочку… Он принялся отыскивать взглядом корзину для мусора, но тут появились инопланетяне.

– Привет, – сказали они.

Майкл повернулся на голоса. Чужаки стояли в дальнем конце комнаты. Они были похожи на стариков и старух. Еще они были похожи на инопланетян, и странные лица их находились в странных местах. А потом они превратились в светящиеся облака, изнутри которых доносились голоса.

– Привет, Майкл, – повторили они.

Выронив свою палочку, он отозвался:

– Привет.

– Можно задать тебе несколько вопросов?

– Ну, наверное…

– Кто мы такие, Майкл?

– Вы – пришельцы. С большой старой звезды.

– Мы происходим из многих мест, – поправили его чужаки. – Из многих миров, обращающихся вокруг множества солнц. Мы представляем конфедерацию высокоорганизованных обществ. Как сказала тебе твоя мать, мы здесь затем, чтобы определить, готов ли ваш вид к вступлению в галактический Союз.

Мальчик, выжидая, кивнул.

– А ты хотел бы стать нашим другом, Майкл?

Помявшись, он ответил:

– Да.

Тогда его спросили:

– А почему?

– Потому что, если мы не будем друзьями, то сделаемся врагами.

– В самом деле? – заинтересовались голоса.

И с убежденностью, основанной на личном опыте, Майкл ответил:

– Конечно.

– Ну, а что тогда случится, Майкл? Если мы станем врагами?

– Нам придется драться, – ответил он. Что может быть очевиднее?

– Враги всегда дерутся.

И он вновь очутился на дорожке. Серебристая комната вместе с пришельцами исчезла. Мама все еще стояла в дверях, глядя на двор, где не было ничего, кроме недавно скошенной дедушкой травы. Потом она повернулась и бросилась в дом, а Майкл поглядел на небо. Корабля больше не было видно. Солнце опустилось к закату, воздух сделался прохладным, пробудились вечерние запахи.

Майкл покрепче ухватил свою верную палочку и присел к дорожке, разыскивая процветающие гнезда муравьев.

И тогда он услышал рыдания матери.

Подобравшись к парадной двери, он заглянул внутрь – с заученной осторожностью. Мама сидела на софе и заливалась слезами. Бабушка с явным недоумением на лице застыла возле нее. Дед сидел в кресле, и по всему было видно, что он сердит. С телеэкрана говорили о том, что предложение отменено… человечество оказалось недостойным чести… и мама, как она делала всегда, когда очередной приятель бросал ее, стиснула руку в кулак и погрозила неизвестно кому…

Только на сей раз дело было куда хуже.

Майкл видел это. Он понимал, что худшей ситуации не придумаешь.

Октябрь 2021

Профессор химии открыл свою лабораторию утром в субботу, предоставляя отстающим студентам возможность позаниматься. Майкл боролся с аппаратурой всю неделю, пытаясь получить в пробирке некоторое количество какого-то там химического дерьма, достаточное для получения положительной оценки. Жуткое было утро. Его одолевало дичайшее похмелье. Скособочившись на высоком табурете, Майкл сидел, едва удерживая равновесие, и все перед его глазами плыло. Вдруг из своего кабинета бегом выскочил сам профессор – бородатый, взъерошенный – и с широкой ухмылкой сделал следующее краткое объявление:

– Они вернулись!

На табурете усидел один только Майкл. Он не помчался в общежитие или в кабинет студенческого союза, чтобы наблюдать за событиями, происходящими на другой стороне Солнечной системы. Он даже сумел убедить себя в том, что наступившее одиночество ему приятно. И даже пропел куплет какой-то песенки.

Его девица была сделана из материи менее прочной.

– Ну, на этот раз!.. – сказала Джекки. Ничего больше можно было уже не говорить. Все знали, что означают эти слова. И она повторяла их снова и снова. – Ну, на этот раз! – И глядела на него с улыбкой из-за ресторанного столика.

Майкл мог бы просто сказать: «Конечно».

Впрочем, честнее было сказать ей: «Не хочу даже разговаривать на эту тему».

Но он промолчал. Ел он как изголодавшийся, а когда они покончили с обедом, провожал подругу в ее комнату, стараясь не упоминать в разговоре пришельцев.

Возможно, она заметила. А скорее всего, нет. Все-таки эта девица не относилась к числу самых чувствительных душ. И Майкл начинал ценить это. Секс был хорош, но и только, а потом, обратив свои глаза к настоящему, он не увидел ничего, кроме грядущих бед. Не подозревая о них, девушка вернулась к единственно важной теме дня.

– Мир настолько изменился, – воскликнула она. – Мы сделали его лучше. Прогресс виден всюду. Жизнь на Земле стала лучше. Всего за десять лет! – Джекки приняла безмолвие Майкла за согласие. – Я не сомневаюсь, что они будут довольны. А как иначе?.. Сколько теперь бедных? Вполовину меньше, чем прежде! А насколько снизилась заболеваемость? И каков стал уровень грамотности? Во всем мире, я хочу сказать.

– Ну, не знаю.

– Мы стали иными. – Она продолжала возносить хвалу человечеству. Видимо, готовится к новому «собеседованию». – Когда у нас была последняя война?

– Недавно, в Южной Африке, – напомнил он.

– Это была гражданская война. По-моему, она не в счет. – И Джекки с подчеркнутой искренностью сказала: – Мы стали более миролюбивыми. Добрый и законопослушный вид разумных существ.

– Но этого ли они хотят от нас? – Майкл сидел на месте водителя – традиционный жест вежливости в мире, где электромобилями управляли компьютеры. Он задал этот простой вопрос, не обдумывая последствий, и когда ответа не последовало, решил: к черту жеманство. Повернувшись к Джекки, он спросил: – А какими они хотят нас видеть? Ты знаешь это? Можешь объяснить мне?

Она явно удивилась.

Тогда он напомнил и ей, и себе:

– В первый раз они нас отвергли. Без объяснений. Отделались вежливым «спасибо» и посулили возможность следующей попытки.

– Которая и представилась нам сейчас, – ответила она.

Нет, она не глупа. Только простодушна и доверчива. Так решил Майкл, глядя на подругу со смесью ярости и жалости.

– Прошло только десять лет, – повторила Джекки, – и посмотри, чего мы добились. Мир сделался более уютным местом. Число голодных уменьшилось, разрыв между бедными и богатыми не столь велик…

– И это все, что им нужно от нас? – спросил он. – Ну почему все верят в это? В то, что эти сукины дети…

– Майкл!

– В то, что эти сукины дети знакомы с политикой. Это же бессмысленно.

Подобным простым вопросом Джекки никогда не задавалась. И теперь, обнаружив перед собой непонятный ответ, могла только рыдать и трясти головой. Наконец с губ ее слетело несколько жалких слов, служивших ему предостережением.

– А я-то думала, что знаю тебя, – пробормотала она. – А оказывается, не знаю ни на столечко.

– Ну что ж.

Он заплакала, тихо и горько. Майкл сказал:

– Дерьмо, – и глядя прямо перед собой, продолжил: – Дерьмо собачье.

Потратив колоссальные деньги, города почти справились со световым загрязнением неба: как вступить в Галактику, если даже не видишь ее? Сидя в робоавтомобиле, ты мог, посмотрев прямо в небо, увидеть огромный звездный корабль. Как и предыдущий, он несся к Земле. Только выглядел чуть иначе и приближался с другого участка неба.

Не отрывая глаз от пятнышка света, расстроенный донельзя Майкл, понимая неизбежность этого шага, сказал Джекки:

– По-моему, нам надо расстаться. Повидать других людей. Словом, вот так.

Она промолчала.

Майкл посмотрел на нее. Джекки не плакала, но глаза ее были закрыты, и губы дрожали. Он вдруг пожалел о своем порыве. Но она все молчала, и он, потеряв терпение, повторил:

– Нам надо расстаться.

– Я уже слышала это.

– У нас ничего не получится, – пояснил он.

– Заткнись, – велела она. – Ну почему ты ведешь себя так ужасно? – А потом, обращаясь к себе самой, негромким и яростным голосом добавила: – Какая я дура. Давно надо было сообразить…

Контакт состоялся тем же способом, что и в предыдущий раз. Пересекая орбиту Луны, звездный корабль вновь набрал скорость и слился с Землей и всеми орбитальными станциями. Человеческий род предстал перед судом небесных присяжных. В среднем собеседование продолжалось восемь кажущихся минут. Тем не менее многие были короче, кое-какие продолжались часами. Майкл вновь оказался внутри маленькой комнаты. Однако на сей раз стены ее были зелеными, а на месте кресла располагалась огромная мягкая подушка. И вновь он не стал садиться. Пнув подушку ногой, он встал, широко расставив ноги, чтобы выслушать с полдюжины вопросов, заданных на гладком американском варианте английского языка.

– Как поживаешь, Майкл?

– Что ты о нас думаешь?

– Чего ты ожидаешь от нас?

– Есть ли тебе, что сказать?

– Почему ты молчишь, Майкл?

– Пожалуйста, скажи нам хоть это.

Август 2039

– Эвелин занесла ваше имя в наш мастер-лист. Полагаю, вы с ней давно знакомы. Со школы, наверное?

Майкл ответил:

– Конечно.

А потом спросил:

– А как поживает Эвелин?

– Вся в делах. Она предпочла бы встретиться с вами лично, однако при нашем расписании и нескольких тысячах подопытных объектов, которые нужно подготовить за ближайшие шесть с половиной дней…

– Но что именно представляет собой ваш проект?

Техник, невысокий и замученный человечек, был снабжен электронным архивом и чемоданчиком, до отказа набитым крошечными чудесами. Он помедлил, позволяя вопросу просочиться в недра загруженного делами ума. А потом, смущенно покачав головой, промолвил:

– Простите, я думал, что вы дали согласие. И это должно было произойти около пяти лет назад, как раз после того, как мы добились финансирования. – Он уставился в пространство, обращаясь либо к погребенным там. файлам, либо к собственной слабой памяти. Наконец, уже с некоторой уверенностью произнес: – Да. Вы согласились принять участие – но только в том случае, когда такая возможность возникнет.

– Вы хотите обмотать меня датчиками, – сказал Майкл с осторожной улыбкой. – Ага, помню. Эвелин говорила мне. Мы поболтали, и между делом она спросила меня, не соглашусь ли я.

– Я располагаю вашим словесным согласием. Если вы хотите вновь услышать его…

– Нет, я вполне доверяю вам.

Человек благодарно кивнул, вытирая взмокший лоб. А потом едва ли не на всякий случай добавил:

– Вы имеете право отказаться. То есть в том случае, если вы передумали… конечно, это было бы плохой новостью для нас… для Эвелин… но мы не станем принуждать кого-либо действовать вопреки собственной воле…

– Едва ли это существенно, – усомнился вслух Майкл.

И вновь прошло некоторое время, прежде чем слова его были услышаны. А потом техник с профессиональным шиком распахнул чемоданчик, извлек из него пакет и высыпал содержимое на стол Майкла. Тут была и волоконная оптика, и микромагнитофоны, и по меньшей мере три шприца, каждый с различным комплектом наномашин, которые должны были соткать тайную и практически невидимую сенсорную сеть, предназначенную для наблюдения за пришельцами.

Во время первого визита те из людей, которые запаслись на этот случай фотокамерами, не смогли сделать даже одного снимка. Накануне второго было предпринято около полусотни попыток, но, несмотря на вроде бы перспективное начало, полезных результатов не добились. Однако сейчас техника изменилась, заверил Майкла специалист, приступая к беглому описанию своих крошечных чудес. Он явно любил эти машинки. Он гордился своей работой и предоставляемыми ею возможностями. Майкл безмолвствовал, пока человечек сыпал описаниями и посулами, заранее опровергая все возможные возражения аргументами, которые могли бы показаться убедительными только личности, абсолютно лишенной воображения.

Наконец Майкл сказал:

– Простите, но все это бесполезно. – И прежде чем его собеседник успел обидеться, добавил: – Впрочем, попробуем. Раз Эвелин находит это нужным. И когда пришельцы окажутся здесь, я постараюсь сделать все, что от меня зависит.

Техник удовлетворился этим обещанием. Он кивнул и только теперь обратил внимание на «убранство» кабинета:

– Эвелин говорила мне, что вы пользуетесь огромным уважением среди коллег.

– Считаете, что по внешнему виду моего гнезда этого не скажешь, так?

Маленький кабинет отчаянно нуждался в уборке. Гость Майкла только фыркнул и перешел к иной теме.

– Итак, вы доктор биологии, – заметил он. – И в какой же конкретно области? Кажется, вы занимаетесь теорией эволюции, так?

– Несколько более узким вопросом, – ответил Майкл.

Гость кивнул:

– По-моему, вы выдвинули ряд интересных идей в отношении наших инопланетян. Их происхождения и совместной эволюции. Кажется, так.

– Есть кое-какие идейки, – поддразнил его Майкл.

Однако техника не интересовали детали. В ближайшие дни он должен был нанести еще множество подобных визитов.

– Если вы не возражаете, начнем. Давайте правую руку.

Майкл протянул вперед запястье и спросил:

– А что вы порекомендуете?

– В отношении чего?

– Насколько близко к ним нужно стоять? Нужно ли говорить громко? Или не очень? Что вы считаете лучшим?

– Быть честным, – ответил мужчина. И добавил, озадаченно тряхнув головой: – Так посоветовала мне Эвелин. «Скажи Майклу, чтобы говорил именно то, что думает».

– А вы не хотите знать, что у меня на уме?

– Нет, упаси Боже, – воскликнул техник.

На сей раз вопросов не задавали. Майкл заговорил в ту же секунду, когда обнаружил, что стоит в маленькой белой комнатке.

– Вы мне не нравитесь! Со своей идиотской надменностью и властностью. По-моему, все это для вас только игра. И ничего больше.

Ответом было молчание. Скопление полусформировавшихся лиц плавало у самой дальней стены, и оттуда не доносилось ни звука. Когда Майкл сделал шаг вперед, лица вдруг исчезли и возникли возле другой стены. Он повторил свою попытку дважды, а потом сдался. Но поток гневных слов не ослабевал:

– Сучьи дети! – не умолкал он. – Мы же для вас букашки, так ведь? Вы дважды завернули наше прошение, и это заставляет нас сходить с ума. Мы все твердим себе, что недостойны и что жаждем этой чести – отсюда этот безудержный поток благих и непропеченных даже на четверть программ, которые спешит произвести каждое новое правительство и все прочие ведомства и учреждения. Мы вливаем триллионы в космические программы, мы вколачиваем десятки триллионов в социальные проекты и защиту окружающей среды, пытаясь предстать перед вами в более благопристойном, респектабельном и почтенном виде. И возможно, мы сумеем добиться этой цели. Но мы боимся поставить перед собой самый главный вопрос: какого черта этим вонючкам нужно от нас на самом деле?

Молчание не прерывалось.

– Впрочем, мы, кажется, знаем ответ. Хотя он представляет собой лишь кучу догадок. Старинные политические идеи, смешанные с киношными бреднями. Именно из них моя мать и почерпнула представление о будущем. Она часто рассказывала мне…

Он умолк на мгновение.

– Моя мать, – продолжил он, – в подробностях рассказывала мне о грядущем новом мире. Все будут сыты и счастливы, всяк без усилий станет умен, а когда я вырасту, то полечу к звездам, если только сам захочу этого.

Майкл яростно посмотрел на вырисовывавшиеся в дымке лица.

И с привычной, застарелой яростью бросил им: